Светлана Богданова.

Клуб сочинителей эротики. Главы и интермедии



скачать книгу бесплатно

1

«Следующий трюк назывался «Заводной апельсин». И когда Кирилл увидел его и разгадал замысел постановщика, он решил, что всем «Эротическим цирком» заправляла женщина.

Внезапно все затихло. Слышны были лишь далекие звуки челесты, напоминавшие пение музыкальной шкатулки. Из-под купола мягко падали сверкающие снежинки. И вот, где-то там, в цирковой небесной хляби, зародился огромный оранжевый шар. Он медленно опускался на сцену, как бы плавая в этом густом снегопаде, челеста тем временем дополнилась скрипками, потом ударными, наконец, духовыми, и когда шар замер на сцене, все снова смолкло. И в тишине зазвучала арфа.

Кириллу показалось, что это был Чайковский, но на самом деле, это был какой-то дьявольский микс, нарезка, смешение самых чувственных классиков – и того же Чайковского, и Брамса, и Бетховена, – звуки то волновали, то успокаивали, словно повинуясь ритму летящего снега.

Оранжевый шар, тем временем, дрогнул. Со странным звуком, напоминавшим тот, который издает упавший на землю спелый плод, он разделился на дольки и стал медленно раскрываться. И взорам публики, сидевшей вокруг сцены, предстало самое откровенное зрелище. В каждой дольке располагалась мягкая оранжевая, как и сам апельсин (а это был именно апельсин) кушетка. На кушетках возлежали женщины, плечи и головы их были скрыты яркими, будто бы сочными, волокнами, имитировавшими мякоть фрукта. Зато нижние части их тел можно было рассмотреть, и рассмотреть подробно: циркачки лежали, широко разведя в стороны ноги. Поначалу это было не так очевидно, ведь первое время, разделившись на дольки, апельсин еще крутился. Наконец, он замедлился. И вдруг, сверху, из-под купола, на сцену стали рывками спускаться мужчины-акробаты в сверкающих фиолетовых трико. Одежда плотно облегала их мускулистые тела, и было очевидно, что они довольны предстоящим выступлением заранее».


«Что это значит, довольны предстоящим выступлением заранее?» – перебил Максима Председатель.

«Значит, что у каждого из них стоял», – с достоинством ответил Максим.

«Хм…» – задумался Председатель.

«Ты ходишь по грани. Осторожнее», – заметил Секретарь.

«Я держу себя в руках», – спокойно кивнул Максим. – «Мне продолжать?»

«Продолжай», – сказал Председатель. И Максим продолжил.


«Сложность трюка заключалась в том, что, как отмечалось в программке, циркачки были невероятно «опытны», а потому «самое обыкновенное воздействие» на них не производило никакого впечатления. Акробатам следовало показать немало трюков и применить ловкость рук и сложнейшие приспособления – сверкающие трости, греющие шары, свистульки с наконечниками из роскошного меха – фиолетового, как и трико акробатов, – чтобы добиться хотя бы какого-то результата.

А добиться результата им предстояло в течение всего нескольких минут, на которые музыка смолкла, и, по цирковой традиции, сложный номер был отмечен долгой, но все же не такой долгой, как некоторым хотелось, барабанной дробью.

Циркачки, возлежавшие на роскошных апельсиновых кушетках, дойдя до нужного состояния, выпрастывали из оранжевых волокон руки и дергали за золотистые шнурки. В этом случае, долька освещалась отдельной праздничной гирляндой, а фиолетовый акробат, подбросив вверх весь свой необыкновенный арсенал, отходил от апельсина и, пройдясь по сцене колесом, замирал под все еще падающим сверкающим снегом в торжественной позе, подняв правую руку и отставив вбок мысок левой ноги. Всякий раз, отмечая победителя, зал бурно аплодировал.

Наконец, остался один акробат, которому никак не удавалось закончить трюк. Барабанная дробь стихла. Из апельсина послышались стоны. И, наконец, циркачка дернула за шнурок, и ее долька «Заводного апельсина» осветилась сотней крошечных лампочек, а зал взорвался овациями.

Акробаты стояли по кругу и медленно приседали, кланяясь и обращая внимание публики на свои тонкие облегающие костюмы. Публика же визжала, топала ногами и свистела от восторга. И вот, акробаты синхронно взмахнули руками и вытащили откуда-то огромные шелковые платки – алые, завораживающего цвета, особенно впечатляюще смотревшегося на фиолетовом фоне. Платки эти немедленно и лихо были замотаны вокруг бедер, и все трико одновременно точно взорвались на мощных мышцах акробатов. Теперь на поджарых загорелых телах циркачей оставались лишь восхитительные яркие повязки. Апельсин снова закрутился, и в конце концов каждый акробат подскочил к приблизившейся к нему дольке. Оказавшись на кушетке, красавцы сорвали с себя этот последний лоскут материи, и овладели ожидавшими их женщинами – красиво изогнувшись, под невероятную музыку романтиков.

Зрители сошли с ума»…


«Овладели. Не слишком ли откровенно?» – перебил Максима Секретарь.

«А что ты предлагаешь?» – поинтересовался Председатель.

«Может быть, они закончили номер с ожидавшими их циркачками?» – предложил Секретарь.

«Может быть… Штраф?» – спросил Председатель.

«Ну, небольшой. Тысячи рублей хватит», – кивнул Секретарь. И добавил: «С учетом поправки».

«Согласен», – вздохнул Максим.

«Что там дальше? Ты дописал?» – продолжил Председатель.

«Я дописал, но теперь, раз вы меня штрафанули, кое-что бы подправил, прежде чем это показывать нашему собранию», – признался Максим.

«Очень хорошо. Да, хорошо», – закивали и Секретарь, и Председатель. Все это время те, кто находились за круглым старинным столом, сделанным из роскошной карельской березы, молчали. Но теперь они забарабанили ладонями по полированной деревянной, с янтарными разводами поверхности, и Максим подумал, как славно отражаются ладони его коллег, сочинителей эротики, в чудесном антикварном лаке. Пожалуй, это стоило бы запомнить, и выдать какую-нибудь сцену на таком вот столе… Впрочем, потом. Сначала надо закончить главы про «Эротический Цирк», а там – как пойдет.

Наконец, все успокоились, и Секретарь спросил: «Есть ли еще желающие сегодня выступить?» Все молчали. Тогда слово взял Председатель. Он сказал, что русской литературе по-прежнему не хватает хорошего, доброго, как он выразился, «жирного» пласта эротических произведений. Что они, Клуб Сочинителей Эротики, собрались здесь вовсе не для того, чтобы потешить себя и окружающих возбуждающими «писульками», как это делали «борзописцы» двадцатых и тридцатых в этом «гнойном», по мнению Председателя, Париже. Задача Клуба куда более серьезная и концептуальная. И, если не забывать про устав Клуба, то можно не только увековечить себя и свое произведение, но и принести невообразимую пользу нашей культуре. Тут Председатель процитировал Бродского, которого он страстно любил: «Где любовь как акт лишена глагола». Все закивали. Наступила тишина. Больше никто ничего не собирался читать. В таком случае, возвестил Председатель, сегодняшнее собрание объявляется закрытым. Встретимся через неделю.

Максим спустился вместе со всеми в гардероб роскошного старинного особняка, где каждый субботний вечер собирался Клуб Сочинителей Эротики. Заседания длились три часа, все это происходило с благословения дядюшки Председателя: его, дядюшки, компания владела этим особняком еще с девяностых. Несмотря на окружающую роскошь интерьеров, на мраморную лестницу, на прелестные темные дубовые перила и латунные шарики дверных ручек, несмотря на необычный чугунный пол вестибюля и изогнутые светильники, гардероб выглядел по-советски бедно. К грязно-белым стенам, покрытым неровной штукатуркой, были прикручены светлые меламиновые доски под бук, из которых торчали алюминиевые крючки. На этих-то крючках и «вешались», как говорил охранник особняка, «поэты».

«Господа поэты!» – обращался он к ним, когда те входили в особняк и направлялись к парадной лестнице. – «Вешайтесь в гардеробе!» Все это он произносил с таким кинематографическим лоском, что трудно было ни приосаниться и ни кивнуть в ответ с достоинством: «Да-да, конечно!» Когда же сочинители эротики покидали здание, охранник открывал им старинную дверь подъезда, украшенную витражом, и деловито напутствовал: «Будьте здоровы, господа поэты, не болейте и обязательно возвращайтесь к нам в следующую субботу!»

На этот раз Максим был погружен в свои мысли, и потому, когда он столкнулся лицом к лицу с Кариной Лютой, поэтессой, которая тоже состояла в клубе, но до сих пор еще ни разу не выступала на собрании, он как-то машинально взял у нее из рук пальто и помог ей одеться. Сцена была неловкая, поскольку Карина явно ни от кого не ждала подобной галантности, и долгое время боролась с сумочкой, мешавшей ей вдеть руки в рукава. Наконец, пальто было поддалось, и под обычное слащавое воркование охранника Максим и Карина вышли на улицу.

Было уже темно. Вдоль бульвара несся пронизывающий ветер, снег колол глаза. Максим, сам не понимая, зачем, предложил Карине дойти до ближайшего кафе, которое слыло недешевым, но уютным, и поговорить о литературе. Карина согласилась – тоже, видимо, не понимая, зачем. Они зашли в кафе, потопали ногами, чтобы стряхнуть налипшую на обувь слякоть, затем снова последовала сцена с пальто, на этот раз, гораздо более непринужденная. И когда Максим и Карина уселись за столик, они вдруг поняли, что обсуждать им, по сути, нечего.

Они не знали друг друга. Они не знали ни работ друг друга, ни литературных вкусов друг друга. Все это могло бы стать прекрасной основой для легкой беседы ненастным вечером в выходной. Но сложность заключалась в том, что устав Клуба не позволял им общаться на подобные темы. В Клубе можно было только читать вслух, в редких случаях – делиться друг с другом распечатанным текстом, но это лишь с позволения Председателя. Тот же полагал, что «чистота» влияния друг на друга у писателей эротики должна быть «стерильная», то есть, члены Клуба имели право вдохновлять друг друга только теми сочинениями, которые были вслух прочитаны на заседаниях, и больше ничем. Все человеческие контакты между теми, кто состоял в клубе, были запрещены.

А потому, оказавшись вне клубного пространства, на улице, а потом в кафе, ни Максим, ни Карина не знали, как им взаимодействовать друг с другом. Они наперебой позвали официантку и так же наперебой заказали кофе. Он – ристретто, она – латте. Наступила пауза. Затем появились спасительные чашки. Оба пили свой кофе так, словно он был лекарством от всех несчастий.

«О чем, если не об этом?» – спросил Максим, наконец, прекратив отхлебывать муравьиными наперстками свой невероятно крепкий и кислый, как лимон, ристретто. Карина сразу же поняла.

«Похоже, нам вообще нельзя общаться», – с усмешкой сказала она. У нее были глубокие темные глаза и полные губы, а кудрявые волосы приятно падали на щеки, делая лицо темным, узким и загадочным.

«Если мы хотим следовать правилам, то нельзя», – Максим почувствовал, что с этими словами он как бы скопировал усмешку Карины. Он будто на мгновение превратился в ее отражение, ощутив на своем лице ее смугловатую кожу и щекочущие шею локоны. Карина, слава богу, не заметила этого превращения, Максим был полной ее противоположностью: высок, сухощав, русоволос. Она вообще его не видела. Кажется, она была смущена, а потому старательно изучала молочную пенку на остатках своего уже почившего латте.


«А мы хотим следовать правилам?» – медленно произнесла она.

«Меня зовут не Максим», – горячо заверил он ее.

«Постойте», – она попыталась прекратить все это, но нет, никакая сила уже не могла его остановить.

«Меня зовут Алексей. И я журналист. Писательство – вернее, графомания, – это то, с чем я никак не могу совладать. Буквы постоянно сыплются из меня, и мне совершенно все равно, о чем писать», – тараторил он.

«Погодите», – она опять хотела его остановить, и на этот раз он остановился. – «Вы хотите сказать, что не чувствуете в себе призвания писать эротику?»

«Я вовсе не это имел в виду!» – воскликнул он, и тут же заметил, что официантка опять направляется к их столику. Она выросла перед ними – серьезная и непреклонная, и он попросил ее повторить заказ. Карина удивленно посмотрела на него, но он прошептал ей: «Я вас угощаю».

«Так что же вы имели в виду?» – спросила Карина, когда официантка исчезла за стойкой.

«Я имел в виду, что мне нравится писать эротику. Но мне нравится писать и самые разные тексты, совершенно другие, иногда даже откровенно скучные».

«Например?» – губы Карины слегка задрожали, она медленно улыбнулась. Когда он заметил эту улыбку, у него словно гора упала с плеч. Невероятно, это невероятно, что она улыбнулась. Какое счастье, подумал он.

«Например, статьи о технике, об играх, об экономике…»

«Странно. Ведь это очень разные тексты», – заметила Карина.

«А вы? Что делаете вы, когда не пишете эротику? Как вас зовут?» – спросил Максим.

«Меня зовут Карина. Но, конечно, фамилия у меня не Лютая, это мой шуточный псевдоним», – она продолжала улыбаться, и он ощущал какой-то странный подъем, острую радость от того, что они сидят с ней вместе здесь, что решили выговориться, что молчание последнего года по поводу Клуба и всех его правил, наконец, было нарушено. – «Я только и делаю, что пишу стихи. И это эротические стихи. Я ни разу не решалась читать их в клубе, потому что у меня ощущение, что я одна там пишу стихи. Кроме того, в клубе есть еще только две женщины, кроме меня, остальные все – мужчины. И я не чувствую себя уверенной в этой компании. Да и женщины эти… Другие…» – она замялась.

«Да они лесбиянки!» – воскликнул Максим.

«Ну, да, кажется, лесбиянки», – кивнула Карина. – «Так что мне вообще как-то не по себе. Как будто я там совсем одна».

«А на что вы живете?» – спросил Максим, и тут же осекся. – «Извините, я лишь хотел спросить, кто вы по профессии в обычной жизни».

«Я никто», – Карина пожала плечами. – «Я просто пишу стихи. А живу я на деньги, которые заработала когда-то, когда была главным бухгалтером».

«А вы можете прочитать мне ваши стихи?» – попросил Максим.

«Вы знаете, у меня странная особенность. Я не могу запомнить свои стихи. Они какие-то… не запоминающиеся для меня. Вроде бы, надо, чтобы хорошо выступить перед публикой. Но я не могу».

«Обещайте мне, что вы прочтете стихи на собрании через неделю… И – по-моему, можно читать с листа или с гаджета, все же так читают», – вдруг сказал Максим.

«Ну, все, кто пишет прозу. А я-то – нет. И потом. Я не могу. Я не готова», – улыбка пропала, теперь Карина была очень серьезна.

«Пожалуйста. Вы очень поможете мне двигаться дальше. Я не знаю, что мне делать с моим «Эротическим Цирком». Мне нужно вдохновение. Мне кажется, вы могли бы меня вдохновить на продолжение».

«Максим. То есть, Алексей», – начала было Карина, но он ее перебил:

«Леша, просто Леша. Только не в Клубе, а здесь, за его пределами».

«Леша. Лешенька. Это не честно. Вы на меня давите. Вы на меня слишком рассчитываете. Это огромная ответственность. А ведь мы с вами совершенно незнакомы. И не должны знакомиться. Мы не должны были здесь сидеть и разговаривать».

«Но идея Клуба как раз в том, чтобы вдохновлять друг друга. Эти чтения… Они для того и проводятся, чтобы можно было создать определенную культурную среду, контекст, как сказал Председатель…»

«Да, но вы просите меня прочитать стихи на собрании Клуба, а при этом мы с вами сидим в кафе и нарушаем правила Клуба, его устав. Нас за это могут исключить, не опубликовать в первом эротическом альманахе… А вдруг они закроют нам путь в серьезные издания… Я, конечно, ни разу не публиковалась в серьезных изданиях. Да и вряд ли буду: кто напечатает эротические стихи? А я больше ничего писать и не умею… Но все равно, мне как-то не по себе. Ведь наш Клуб – это единственная возможность для меня общаться с себе подобными…» – Карина явно была расстроена. Максим не мог удержаться. Он мягко накрыл ее руку своей. Она вздрогнула, он убрал руку, она улыбнулась, и он снова прикоснулся к ней, на этот раз просто легко погладив ее пальцы.

«Не огорчайтесь, пожалуйста. Вы такая красивая. У вас такая улыбка! Мы ведь никому не скажем о том, что мы здесь говорили. Это будет наш секрет. Никто из членов клуба не узнает об этом кафе, о том, что мы познакомились, то есть, по-настоящему познакомились, обо всем… Но я вас умоляю. Прочитайте в следующую субботу ваши стихи! Я хочу, я хочу их слушать. Я хочу, чтобы вы читали. Я умираю от любопытства, это удивительно, вы пишете только эротику, вы – сама эротика, и при этом… Вы какая-та другая», – вдруг заявил он, вглядываясь в ее лицо.

«Какая?» – она серьезно смотрела ему в глаза, прямо в глаза, но как-то легко. Никакого напряжения. Теплая волна, открытость, полное доверие. Неужели в нашем возрасте вообще возможно доверие?..

«Глубокая. Вы не играете в игру. Вы не должны играть. Вы пишете от сердца, из глубины, откуда-то… Не знаю. Я, конечно, не читал. Не слышал. Но я предполагаю, что вы другая», – взволнованно вещал он и чувствовал себя героем какого-то старого романа. Почему он так говорит с ней? Почему он каждый раз говорит с людьми по-разному? Зачем он так меняется во время общения с другими? Каков он на самом деле? Кто он такой? И почему он позволяет себе изрекать то, что не скажет теперь даже последний школьник, пытаясь понравиться современной девушке… Он что, настолько крут, что уже не боится штампов?

«Странно. Откуда вы знаете», – задумчиво произнесла она – так, словно и впрямь поверила ему.

«Счет, пожалуйста!» – вдруг обратился он к вновь подошедшей официантке. – «Пойдемте, я хочу вас проводить», – шепнул он Карине на ухо.

«Нет, нет, мы не должны. Давайте просто договоримся встретиться в субботу. Это все, что я могу. И большего не ждите, пожалуйста», – Карина взяла свое пальто, когда он снова пытался за ней поухаживать, и на этот раз ловко надела его сама, несмотря на сумочку, которая по-прежнему была у нее в руках. Максим почувствовал опустошение. Ему показалось, что у него только что забрали что-то важное, что он потерял какую-то особенно дорогую вещь, может быть, фамильную драгоценность, может быть, дом, может быть, смысл всего. Пустота была тянущая, как боль. Но он ничего не мог с этим поделать.

«Всего хорошего», – мягко сказала она, когда они вышли на бульвар. И сама дотронулась до его руки. – «До субботы»,

«До субботы», – растерянно пробормотал он и, щурясь, долго смотрел в желтовато-синюю морось, туда, где еще недавно стояла Карина, и где теперь не было никого.

2

Это был еще один нелепый ноябрьский день, когда все казалось каким-то новым, мутным, не проработанным до конца, окружающее словно было отделено полупрозрачной завесой, слегка искажавшей цвета и очертания предметов. Максим решил выйти из дома с утра, чтобы немножко привести в порядок чувства. Ему не сиделось дома, он был слишком взволнован. Впрочем, погода не располагала к прогулкам, поэтому он сразу же собрался в какое-нибудь кафе, чтобы посидеть там с ноутбуком и пописать – что угодно, хотя бы и эротику. Всю неделю ему не писалось, и он корил себя за то, что, если вдруг на заседании Клуба никто не возьмет слова, то и он сам смолчит и не вызовется заполнить паузу, как это было уже несколько недель подряд.

Действительно, последние пять или шесть суббот Максим брал слово, убедившись в том, что никто пока не готов показать коллегам свои новые эротические опусы. Он читал медленно, вдумчиво, с выражением, и выходило, что весь Клуб собирался лишь для того, чтобы послушать очередную главу его «Эротического цирка». Когда-нибудь, думал Максим, им это надоест, и Клуб будет распущен. Что очень и очень жаль. Или нет? Или не жаль?

Все равно это произойдет не сегодня. Сегодня, наверное, выступит Карина. Всю неделю он вспоминал их неожиданное знакомство и то, что Карина пишет эротические стихи. Интересно, какие они? Может быть, в них она запечатлела свой сексуальный опыт? Можно ли встретить в ее строчках тени мужчин, которые ее любили? Эти мысли роились в его голове и совершенно не давали ему покоя. Как только он вспоминал лицо Карины, ее губы, ее глаза, – он тут же фантазировал на тему ее поэзии. И – дальше, о ее жизни, о ее любовниках, о том, как все это выглядело на самом деле (янтарная кожа, округлые колени взметнулись вверх, пальцы на ногах странно скрючены, в полутьме поблескивает вишневый лак, ее лицо запрокинулось назад, губы сжаты, брови сведены… черт возьми, как он хотел бы на это посмотреть!)…

Но сначала… Он предпочел бы послушать ее стихи. А если они будут невыносимы? Ужасные слова, нелепый ритм, сбивчивые рифмы, если это будет поток дурновкусия, который невозможно остановить ничем… Если она не зря стесняется читать? А вдруг единственным выходом будет просто заткнуть уши и смотреть на то, как движется ее лицо, когда она произносит свои сочинения вслух, просто наблюдать за ее телом, абстрагируясь от того, что у нее в голове? Возможно ли это?

И как только эти мысли пришли ему в голову, ведь еще неделю назад он говорил ей, что она другая, глубокая, что она пишет иначе! Он был не в состоянии представить себе, как бы она могла писать плохо. Но это – тогда, когда они сидели рядом и пили кофе. А теперь его одолевали сомнения и подозрения. Касающиеся не чего-то настоящего, по-киношному, по-литературному настоящего, например, что она подослана какими-то силами, что она каждую неделю пишет отчеты о работе Клуба, что она предательница, что она желает лишь чего-то самого скучного, обыкновенного – денег, славы, мужа побогаче… Нет, его мучила неуверенность исключительно по поводу ее литературных талантов. Как он нелеп в этих своих сомнениях, какие глупости ему приходят в голову, словно ему пятнадцать, а не сорок! Удивительно, неужели люди никогда не меняются, неужели они, оказавшись в сумеречных зонах эмоций, например, в состоянии легкой влюбленности, ведут себя и в восемьдесят так же, как тогда, когда они были подростками?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3