Сюзан Руа.

После грозы



скачать книгу бесплатно

В другом конце зала начинается церемония прощания. Бренда затихает, чтобы послушать, что скажут о ее сыне. Люди один за другим выходят к гробу, говорят трогательные слова о человеке, которого уже нет с нами и чье присутствие кажется сегодня таким ощутимым. Друзья Алекса, коллеги и клиенты по очереди обращаются к собравшимся, чтобы напомнить им о том, что мы утратили навсегда: его жизнерадостность, увлеченность, доброжелательность, смех… Каждый рассказывает что-нибудь забавное, и слезы, которые, как я думала, уже иссякли, вдруг снова находят дорогу к моим глазам. И на этот раз я понимаю, почему все плачут: потому что только это от Алекса и осталось – воспоминания. А этого мало, слишком мало.

Я сдерживаю слезы и вспоминаю о разных глупостях, только бы не слушать, что говорят другие. О том, как однажды Алекс потерял ключи и ему пришлось заехать ко мне в кафе за моими; как он разбил мой любимый бокал; как мы поссорились, когда он забыл о нашей годовщине. Это идиотизм, но даже о таких пустяках мне больно вспоминать. Чтобы отвлечься, я сосредоточиваю внимание на запахе, который витает в зале, и говорю себе: именно так и должна пахнуть смерть – цветами, эвкалиптом и печалью.

Те, кто умирает, – настоящие эгоисты. Бессердечно вот так бросать нас одних, наедине с нашими страданиями и сожалениями. А ведь я дважды отказывалась принять от Алекса обручальное колечко! Если бы только я поверила ему раньше, если бы согласилась выйти за него в День святого Валентина! Умер бы он более счастливым? Как знать… Мир вдруг представляется мне переплетением множества параллельных реальностей.

Люди, которых я не знаю, проходят мимо меня, выражают соболезнования. Бренда их выслушивает, а я… У меня не получается. Что мне все эти проникнутые сочувствием взгляды, эти знаки внимания и без конца повторяемые слова, которыми все мы пользуемся в подобных случаях? Если сегодня кто-то и вызывает во мне сочувствие, так это Эвансы. Может, потому, что они сожалеют о том же, что и я? И их с Алексом история также осталась незаконченной?

– Ты не хочешь произнести пару слов перед собравшимися? – спрашивает Жан, опускаясь на корточки возле моего стула. – Было бы хорошо, если бы ты… ну, сказала им, что в некотором роде Алекс еще с нами.

– Нет.

Мой ответ категоричен, и это его огорчает. Не считая Карла, я, пожалуй, единственная, кто не произнес прощального слова. К чему выставлять нашу боль напоказ перед всеми этими людьми? Эти воспоминания принадлежат мне, и я не хочу ими делиться. Жан настаивает, пытается взять меня за руки: «Ты обязательно должна что-то сказать!» Я его отталкиваю, упрямо мотаю головой. Я не могу. Не хочу. Почему мне нельзя просто закрыть глаза и проснуться где-нибудь в другом месте? Подальше от скорби и смерти и от этого маскарада, от которого никакой пользы и который не сможет вернуть мне Алекса!

Мой взгляд устремляется вдаль, и я вдруг ловлю себя на том, что молюсь, чтобы этот вечер закончился как можно скорее. Мне хочется ускользнуть, вернуться домой и сказать себе, что все наконец завершилось.

А потом я от души поплачу и подумаю о том, как буду отстраивать то, что осталось от моей жизни.

Жан стоит слева от меня, и это раздражает. Он говорит со всеми об Алексе, собирает изъявления чужой боли. У меня сдают нервы. Я встаю и ищу глазами место, где можно было бы спрятаться. У меня нет ни малейшего желания выслушивать снова и снова о том, что «все наладится». Это неправда. Все идет кувырком с тех пор, как Алекса не стало, но разве кого-нибудь в зале это беспокоит? Они только и знают, что повторяют все эти глупости…

Я смотрю по сторонам; передо мной появляется Карл и протягивает руку.

– Пройдемся?

Предложение меня удивляет, но мои сомнения улетучиваются в одну секунду; я цепляюсь за его руку и позволяю увести себя из этой обители печалей. По дороге к выходу некоторые пытаются с нами заговорить, но Карл не останавливается – идет прямо, увлекая меня за собой. В вестибюле он берет наши пальто, и мы наконец выходим наружу.

Я с удовольствием подставляю лицо холоду, шумно набираю полную грудь воздуха. Боже, как хорошо! Я задыхалась в этом зале, пропахшем горем и смертью. Еще три вдоха – и Карл, не выпуская моей руки, идет дальше.

Если бы я не испытывала такого облегчения, удаляясь от похоронного бюро, я бы спросила, куда мы направляемся, но я иду молча, потому что, по правде говоря, мне это совершенно безразлично. Если бы я могла, я бы не стала возвращаться, пусть это и означало бы, что я больше никогда не увижу Алекса, так рано ушедшего из жизни. Мне хочется запрыгнуть в первое же проезжающее мимо такси и умчаться туда, где меня никто не найдет, где я смогу спокойно пережить траур или просто сделать вид, что Алекса никогда и не было. Здесь, в этом городе, в окружении этих людей это невозможно. Здесь все напоминает мне о нем.

Карл приводит меня в крошечный парк, в этот поздний час совершенно пустынный. Шаги у него решительные, как будто он точно знает, какова наша цель. Перед детской площадкой – скамейка, возле которой Карл останавливается. Целую минуту или даже больше вокруг меня ничего не двигается, не считая поскрипывающих на ветру качелей. Неожиданно по моему горлу взмывает клубок огня – так быстро, что я не успеваю ни удержать его, ни подавить. Он взрывается… Я глотаю слезы, с губ срывается крик. Я закрываю рот руками, и мои ноги вдруг становятся ватными. У меня больше нет сил на то, чтобы себя контролировать, изображать спокойствие. Я падаю коленями на холодную землю рядом с Карлом, который не отходит от меня ни на шаг, пытается обнять. Его руки удерживают меня, не дают мне рухнуть на четвереньки, а потом растянуться на земле и свернуться в комок.

Зарывшись лицом в серый плащ Карла, я пла?чу. Это длится вечность. Я жду, что он что-нибудь скажет, попытается меня утешить, но он ничего такого не делает. Просто ждет, пока приступ пройдет, и сильнее сжимает объятия, когда я начинаю трястись от горя, которое меня душит. На мокром от слез лице холод ощущается особенно остро, и я укрываюсь от ветра за плечом Карла. Прижимаясь к нему, я словно попадаю в другую вселенную. Надо бы его поблагодарить, но я молчу, потому что голос у меня пропал, а еще потому, что я думаю о скрипучих качелях. Они напоминают мне о том, что и я тоже ужасно одинока.

Когда Карл отнимает руки, мы еще какое-то время стоим коленями на траве, друг напротив друга. Он встает первым. Все, хватит плакать… Наверное, сейчас Карл попытается отвести меня обратно. Но нет, он присаживается на деревянную скамью и похлопывает по ней, приглашая составить ему компанию. Можно подумать, что он предлагает мне отсрочку. Я тоже поднимаюсь и молча сажусь рядом.

Довольно долго Карл просто сидит и даже не предпринимает попытки заговорить. Его присутствие меня успокаивает, может быть, потому, что он ни о чем не просит. Взгляд мой блуждает вдали, скользит по кронам деревьев, зданиям и прохожим на тротуарах – осязаемому свидетельству того, что Земля не перестала вращаться, несмотря на то что Александера Эванса больше нет. Это странно – думать о том, что время продолжает свой бег, когда внутри тебя самого все словно замерло. Если бы только Алекс был жив, если бы только он услышал меня из своей комы… Остался бы он со мной? Поборолся бы еще?

– Как думаешь, Алекс нас слышит?

Я озвучиваю вопрос, хотя задаю его самой себе, а не Карлу. Я все еще смотрю на небо в надежде, что Господь – а еще лучше сам Алекс – пошлет мне знак. Слышал ли он мои молитвы, когда лежал на больничной кровати? Знает ли, что я чувствую прямо сейчас? Что пустота, тревога, страх терзают мне душу? И если бы мне было известно, чего он хотел, помогло бы мне это решить, что делать теперь со своей жизнью?

Мы с Карлом молчим, и это нормально. Слишком уж сложный я задала вопрос. Кто знает, что Алекс, будучи в коме, мог слышать или ощущать? Я поворачиваюсь к Карлу и замираю при виде его слез. Он быстро отворачивается, вытирает глаза. Я чувствую себя совершенно беспомощной перед скорбью, которую он старается скрыть, но, хочу я того или нет, все равно это вижу. В таких случаях никогда не знаешь, что сказать, и мне известно по собственному опыту, что словами горю не поможешь. Я кладу руку Карлу на спину, тихонько поглаживаю ткань плаща. Это все, на что меня хватает. Хотя я прекрасно понимаю, что легче ему от этого не станет.

– Надеюсь, что нет! – неожиданно восклицает Карл охрипшим от слез голосом.

Он горбится, прячет лицо в ладонях. И плачет еще сильнее. Скорее всего, его гложет чувство вины. И это понятно, ведь они с братом так и не успели помириться. Проблема в том, что смерть всегда напоминает нам о том, что мы не успели сделать. Это ужасно – опоздать на какие-то жалкие пару месяцев! На Рождество Карл с Алексом могли бы встретиться и Бренда смогла бы в последний раз обнять сына. Зачем было откладывать поездку на два месяца?

Когда люди умирают, наверное, ничего не остается, кроме… сожалений.

– Он не дал мне шанса… объяснить! Я собирался… собирался сказать… а потом…

Голос Карла дрожит, как и все его тело. Он шмыгает носом, пытается успокоиться, но все зря – на него накатывает новая волна отчаяния. Заливаясь слезами, Карл качает головой, твердит о том, как ему хотелось поговорить с братом, объясниться… И вдруг поднимает на меня красные от слез глаза:

– Прости…

– Карл, не кори себя, – мягко говорю я. – Ты не мог знать, что так выйдет, о’кей?

Я энергичнее поглаживаю его по спине, словно это может утешить. И повторяю: никто не мог знать, что Алекса так внезапно не станет. Если бы мне об этом было известно, я бы не отошла от его кровати ни на шаг. Понимал ли он тогда, что я рядом? Что не бросила его? Кто знает… Остается только надеяться и изобретать ответы, от которых становится легче на душе, потому что, в сущности, нам ничего об этом неизвестно. Вообще ничего.

Карл все качает головой, повторяет, что ему очень жаль, потом вдруг заявляет, что ему вообще не следовало приезжать в Монреаль, не следовало входить к Алексу в палату, потому что тот, конечно же, не хотел ни видеть его, ни разговаривать с ним… Слова перемежаются всхлипами, все более громкими, и в конце концов Карл роняет голову на руки с таким видом, что у меня сердце разрывается от жалости. И я наконец понимаю, что он хочет сказать: ему кажется, что Алекс умер из-за того, что услышал его голос.

На какое-то время моя рука замирает над плащом. Я обдумываю это предположение. Мог ли Алекс до такой степени ненавидеть брата, чтобы не стерпеть его присутствия? Мог ли он уйти, только бы не слышать его голоса? Нет, этого просто не может быть. А Карл, между тем, так расстроен, что я не могу ответить на его вопрос однозначным «нет». И все-таки, чтобы его утешить, я говорю: это случайность, что Алекс умер именно в тот момент, и не стоит так терзаться, потому что это ничего не изменит, его все равно не вернуть. По крайней мере, это – чистая правда.

Сожаления… Только смерть близкого человека может взвалить нам на плечи такое тяжкое бремя. Она всегда оставляет в сердце сомнение: «Может, нужно было поступить вот так? Или эдак?» Множество вопросов, ответов на которые мы никогда не узнаем.

– Я не успел…

Карл подыскивает слова, то на английском, то на французском, но рассказ все равно получается печальный: брат умер, не дав ему несчастных пяти минут, чтобы хотя бы попрощаться. После всего, что они пережили вместе, после многочасового перелета через Атлантику, предпринятого исключительно для того, чтобы увидеть Алекса, нужно же было ему умереть, так и не услышав, что брат собирался ему сказать!

Слезы снова текут у Карла по щекам, и я уже не знаю, что предпринять, чтобы его утешить, поэтому бормочу: «Тише! Чш-ш-ш..» – и опять глажу его по спине. А потом говорю то, во что сама верю в этот момент: со всеми нами Алекс побыл слишком мало. Он пронесся, как порыв ветра, по нашим жизням – и по моей, и по жизни своих родных. И даже в смерти остался верным себе, мой непредсказуемый Алекс….

– Здесь он стал совсем другим, – говорит Карл уже намного спокойнее. – Кажется, с тобой он был счастлив.

Наверное, он сделал такой вывод, когда слушал прощальные слова друзей Алекса, ведь многие говорили, что, влюбившись, его брат очень переменился. Не знаю… В моей памяти существует только один Алекс. Да, он был счастлив и он меня любил, но, судя по всему, этого оказалось недостаточно, чтобы бросить вызов смерти.

– Алекс знал, что ты его любишь, я в этом уверен, – говорит Карл глухим голосом. – Может, он и не слышал тебя там, в палате, но зато сейчас слышит.

Я нервно улыбаюсь и тут же в который раз заливаюсь слезами. И в этот момент мне плевать, знает ли Алекс, что я чувствую, или нет. Единственное, чего я хочу, – это чтобы он вернулся и сказал, что мне теперь делать, пообещал, что все будет хорошо, и больше никогда не оставлял одну. Карл сжимает мою руку и шепчет, что Алекс знает, как сильно я его люблю, но я мотаю головой; мне хочется, чтобы он замолчал. Странно, но я сама предлагаю вернуться в похоронное бюро. Бренда наверняка волнуется. Да и нехорошо с нашей стороны – вот так взять и оставить ее одну в этом зале, переполненном незнакомыми людьми и их слезами.


Мы с Жаном, Карлом и Брендой терпеливо выслушиваем всех, кто пришел проводить Алекса в последний путь. Еще воспоминания, еще слова, которые не имеют ни малейшего смысла, но мы все равно слушаем: может, так даже лучше – и что кома была слишком глубока, и что он не захотел обременять родных… И, конечно, неизбежное «Время лечит!». Вздор! Завтра я по-прежнему буду одинока. Жан выглядит растроганным, а я – я не могу бесстрастно выслушивать все эти заранее заготовленные фразы. Меня душит гнев. Это сильнее меня: я чувствую себя покинутой. Если бы Алекс любил меня по-настоящему, он бы вернулся к жизни. Победил бы ко?му и снова был бы со мной. У него было для этого множество причин.

Один за другим друзья прощаются. Последним уходит Жан. Мне становится чуть легче. Больше не нужно выглядеть сильной и выслушивать глупости. И вот, когда я уже надеюсь уйти подальше от этого гроба, Бренда просит дать ей еще немного времени, чтобы побыть с Алексом. Мы с Карлом отходим в сторону, чтобы не мешать, но перед нами предстает настолько душераздирающее зрелище, что я предпочла бы этого не видеть. Я не могу смотреть на слезы Бренды, я чувствую, что ее, как и меня, снедает тоска. И ничего с этим не поделаешь – перед лицом смерти все мы слабы и беззащитны.

Я поворачиваюсь спиной к ее горю, которое она так безудержно изливает, из страха последовать ее примеру. И что бы от этого изменилось? Ничего. Никто не может вернуть нам Алекса. Что бы мы сейчас ни делали и ни думали – все тщетно.

Глава 3
Секрет

Утром я долго лежу в постели и смотрю в потолок. Была бы моя воля, я бы вообще не вылезала из-под одеяла и объедалась снотворным, чтобы забыть о том, что Алекса больше нет. Было бы хорошо пожить в неопределенности, в некоем подобии комы, до тех пор, пока страдания не иссякнут…

Ровно в девять звонит Жан и говорит, что мог бы зайти и обсудить, что делать дальше. Я выдумываю массу причин, только бы он не приходил: что мне нужно позаботиться об Эвансах и привести в порядок квартиру. Я не хочу его видеть, не хочу думать и принимать решения. Без Алекса будущее – понятие абстрактное, и я еще не готова сделать шаг ему навстречу.

Я брожу по квартире кругами. Всё, Алекс ушел и больше никогда не вернется… А мне-то что теперь делать? Ответа на этот вопрос я не нахожу. Обычная утренняя рутина немного отвлекает: я пью кофе, принимаю душ, одеваюсь. Но все вокруг напоминает об Алексе, и душевная боль снова выходит на первый план. Я снова пла?чу.

Так дальше продолжаться не может. Я решительно собираю все его вещи. Это занятие занимает мои мысли на протяжении целого часа. Мы почти всегда проводили время в квартире у Алекса, поэтому картонная коробка полупуста: там несколько предметов одежды, диски, книга, две фотографии в рамках и зубная щетка. Это слишком много и слишком мало. С каждым предметом связаны месяцы воспоминаний. Я не могу оставить все это у себя. Сделай я так, и эта коробка превратилась бы в бомбу замедленного действия. Лучше уж спрятать ее в надежном месте. Повинуясь минутному порыву, я выхожу из квартиры и еду на квартиру Алекса.

Бренда встречает меня с улыбкой облегчения. Она не смогла ко мне дозвониться, я тоже не звонила, и это ее встревожило. Моя вина: поговорив с Жаном, я перевела телефон в беззвучный режим, чтобы хоть какое-то время ни на что не отвлекаться. Прямо с порога я протягиваю Бренде коробку с личными вещами ее сына.

– Я подумала, что… может, вам…

Я обрываю фразу на полуслове. И зачем я только приехала? Эти вещи не представляют для нее ни малейшей ценности. Дрожащими руками я прижимаю коробку к груди и бормочу извинения, но Карл берет ее у меня и кладет на кресло. Странно, но у меня ощущение, что, отдавая вещи Алекса его матери, я рву с ним отношения. А может, так оно и есть, только я сама этого еще не осознала? Единственное, чего мне сейчас хочется, – это как можно скорее прогнать горе и боль из своей жизни.

Из опасения, что Бренда неверно истолкует мой поступок, я пытаюсь объяснить, что мне невыносимо тяжело видеть эти вещи у себя в квартире и что ей, возможно, захочется взять что-нибудь на память о сыне домой, в Англию. Карл перебивает меня, говорит, что он все понял, и тут же советует мне еще раз подумать: не буду ли я потом жалеть, что отдала все? Я не знаю. Разве так не проще будет забыть? Поставить крест на счастливых мгновениях, которые мы с Алексом пережили вместе, убедить себя в том, что это был сон и только…

Когда молчание становится обременительным, я решаю уйти.

– Что ж, мне пора…

Бренда хватает меня за руку. Она говорит, что сварила суп, и приглашает меня пообедать с ними. Не дожидаясь ответа, она увлекает меня в кухню. Я не противлюсь. Во-первых, потому что ничего не ела со вчерашнего вечера, во-вторых – потому что мне совершенно не хочется возвращаться домой, где меня ждет одиночество. Я с аппетитом съедаю две тарелки супа, и, чтобы разрядить обстановку, мы беседуем на отвлеченные темы, не связанные с Алексом.

Под конец трапезы Бренда заводит разговор о том, чем она занимает себя после смерти мужа. В основном речь идет о работе на добровольных началах. Она ведет кулинарные курсы, помогает детям делать уроки. Еще Бренда рассказывает о своем литературном кружке и еженедельных посиделках с соседями, с которыми она играет в бридж. Об игре она говорит долго и увлеченно. Карл, со своей стороны, сообщает то, что мне и так известно: когда умер отец, семейный бизнес перешел к нему, и вот уже пять лет он отдает этому все силы. Можно подумать, что Карлу не очень хочется рассказывать о сети отелей, которой он руководит. По его словам, бо?льшую часть времени он проводит на совещаниях, обсуждая финансовые показатели и маркетинг.

– А ты, Шарлотта? В какой сфере работаешь ты?

В устах Бренды вопрос звучит в высшей степени доброжелательно, и все же он мне неприятен. Мне стыдно признаться, что невеста их Алекса – простая официантка в кафе. Наверное, они уже знают об этом, потому что не выказывают удивления, когда я отвечаю. Следуют вопросы, хорошо ли я умею варить кофе и нравится ли мне моя работа. Я как-то забываю о предрассудках, которые они могут иметь на этот счет, и рассказываю о своей хозяйке, коллегах и любимых клиентах – тех, кто смешит меня анекдотами и по ком я, как выясняется, успела соскучиться.

Любопытство Бренды невинно, и все же я теряюсь, когда она спрашивает меня о моей семье. Вчера никто из моих родственников не пришел на похороны, чтобы меня поддержать, и ее недоумение по этому поводу вполне понятно. С минуту над столом висит неловкое молчание. Чтобы спасти меня из затруднения, Карл говорит матери, что мне, возможно, не хочется об этом говорить, но я перебиваю его и, не вдаваясь в подробности и надеясь, что больше эту тему мы поднимать не будем, произношу:

– Моя мама умерла, а остальные родственники… они живут на другом конце света. Я давно с ними не общалась.

На самом деле я вообще не поддерживаю с ними связь. Пять лет назад, когда мама, у которой был рак, ушла из жизни после долгих мучений, я все бросила и перебралась в Монреаль с семью сотнями долларов, которые у меня оставались.

Бренде кажется, что этого недостаточно, и она проявляет настойчивость. Спрашивает, где расположен «другой конец света» и вижусь ли я с отцом. За исключением истории о болезни матери, я привыкла рассказывать о своей жизни без эмоций, но сегодня она кажется мне совсем уж печальной. Дело в том, что я даже не знаю, кто мой отец. Мама так и не захотела мне о нем рассказать. «Он ушел задолго до твоего рождения. Поверь, без него намного лучше», – говорила она каждый раз в ответ на мои расспросы. Думаю, в наших краях он был проездом и уехал, так и не узнав, что мама забеременела.

Когда же я говорю о «другом конце света», то подразумеваю городок Санкт-Иларион в регионе Шарлевуа. Эвансы, конечно, понятия не имеют, где это, но я уточняю, что от этого городка до Монреаля пять часов езды, и они понимают, что это далеко. И с точки зрения географии, и для меня лично, потому что, покинув это место, я больше никогда туда не возвращалась.

Бренда спрашивает, почему я уехала, и я просто отвечаю, что пришла пора взять жизнь в свои руки. Я умалчиваю о том, что моя тетя терпеть меня не может и всегда считала, что моей матери нужно было сделать аборт. Это из-за меня ее сестра в двадцать четыре года стала матерью-одиночкой, без диплома и без будущего. Другими словами, загубила свою жизнь. На протяжении многих лет ей приходилось работать на двух работах, чтобы оплачивать счета, а когда дела наши пошли наконец на поправку, у нее обнаружили рак. Почти шесть лет мама боролась, но силы таяли, и в конце концов она умерла.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6