Сергей Сухинов.

Новые пирамиды Земли



скачать книгу бесплатно

Выплакавшись вволю, Катя наконец успокоилась. Усталость брала свое и, промаявшись почти до двух часов ночи, она наконец-то провалилась в зыбкое небытие. И тогда ей приснился странный сон, какие прежде никогда не снились. В этом видении не было ни ее, ни Вольги, ни Ильи – вообще ничего из того, что она знала в этом мире. Все было другое, и люди были другие. Казалось, она не спала, а сидела перед огромным голографическим экраном, на котором показывали странный фильм о другой, незнакомой жизни из далекого будущего России.

В ту ночь ей приснились бревенчатый поселок на краю леса, похожий на старообрядческую деревню, и невероятная для русских людей казнь


…Утром Пахаря разбудил громкий стук в окно.

– Вставай, староста! Беда стряслась!

Пахарь – высокий, под два метра мужчина, широкоплечий, мускулистый, – с трудом соскреб себя с постели. Всю ночь ему не давала спать ноющая боль в правом боку. Под осень, с первыми холодными туманами стала давать о себе знать рана, полученная три года назад, во время осады общины. Тогда в него почти в упор разрядил дробовик Ефим Скурлатов, управляющий князя Охромицкого. Деревенский знахарь трижды делал операцию, без всякого наркоза выковырял штук двадцать дробинок, да видимо, еще кое-что осталось.

Подойдя на отяжелевших, негнущихся ногах к окну, Пахарь отдернул занавески. Сквозь мутное стекло он разглядел лицо Марии, жены Трофима, главного агронома общины.

Распахнув окно, Пахарь взволнованно спросил:

– Неужо сталкеры снова прорвались на дальний ток и своровали зерно? А что же наши хреновые охраннички – опять проспали? Шкуру спущу, сучьи дети!

На красивом, обильно покрытом оспинами лице Марии ничего не отразилось. Как и многие городские беженцы, она болела парафейсом – отсутствием мимики лица. Говорят, эту болезнь вызвало массовое потребление в начале века генетически измененных продуктов, обильно завозимых в Россию бессовестными торгашами. Так это или нет, никто утверждать не мог, но лица-маски на самом деле намного чаще встречались среди жителей крупных городов. Деревенские парафейсом почти не болели. Но у них хватало своих проблем…

– Пошли, сам увидишь, – коротко ответила Мария.

Пахарь невольно чертыхнулся, и тут же себя одернул. Нечего поминать в доме мохнатого слугу Сатаны!

Выйдя в гостиную, Пахарь первым делом направился в красный угол, где висела икона Николая Угодника и, крестясь, прошептал слова молитвы. А еще он попросил святого Николая, покровителя их общины, чтобы беда оказалась малой. И без того страда оказалась для общины тяжелой. Древняя, конца прошлого века техника ломалась чуть ли не ежедневно, и держалась только на чудодейственных руках механика Фомича, в прошлом ведущего инженера авиационного завода. А к этому добавлялось еще и жаркое, засушливое лето (еще более жаркое и еще более засушливое, чем предыдущее), и нашествие прожорливой африканской саранчи, и постоянные набеги банд голодных варваров, и жалящие, словно укусы гадюки, атаки разбойной дружины князя Охромицкого…

На улице было по-осеннему смурно.

Серый туман выполз из леса и заполонил улицы поселка. Лишь кое-где виднелись фасады изб, с узорчатыми наличниками и ровненькими изящными крылечками. Размашисто шагая по пустынной улице, Пахарь отвлекал свое беспокойство мелкими, но приятными мыслями: как все-таки здорово, что он не дал расти поселку как попало, не разрешал строить без лично им утвержденного плана ни одной избы. Поселенцы поначалу роптали, и только авторитет старосты удерживал их от прямого неповиновения. Почти треть членов общины были беглыми горожанами и имели о деревенской жизни самое смутное представление. Для них постройка обычной пятистенки казалась неразрешимой задачей. Дай им волю, появились бы в центре Рязанской волости обычные каркасные домишки, годящиеся для жизни разве только в самые жаркие летние месяца.

Еще больше хлопот, как ни странно, оказалось с крестьянами. В общине было много беглых крепостных из-под Самары, Нижнего Новгорода, Дао-Пина, Чунь-Дже и даже из далекой по нынешним временам Пермской волости. Всех их в родных местах допекла жадность и самодурство новых помещиков да князей, и каждый мечтал о вольной и сытной жизни. Ни о каком порядке – ни в поведении, ни в строительство домов и подворий, – крестьяне поначалу и слушать не хотели. Но все же пришлось слушать, и потратить неделю труда там, где прежде и двумя часами обходились. Зато теперь каждый дом, какой ни возьми, не только крепок и уютен, но еще и красив. Такое он, Пахарь, прежде видел только в некоторых украинских селах, а для русского человека порядок и красота в быту, казалось, навечно заказаны. Но нет, все оказалось можно в себе преодолеть, всего достичь, была бы охота да терпение.

Свернув на центральную улицу, Пахарь услышал ропот голосов. На главной площади, где обычно проходило Вече, собрались почти все жители общины. Люди были одеты наспех, женщины кутались в шерстяные платки, мужчины набросили на голые плечи кто телогрейку, кто спортивную куртку.

При виде Пахаря толпа молча расступилась. Он увидел двух молодых плечистых парней, что стояли на коленях на сырой земле, низко опустив головы. Это были братья Евдоким и Игорь Валяевы, дояры из Зеленодольской фермы. Чуть позади них со смущенным видом стоял пожилой человек невысокого роста, с залысым лбом и длинными седыми волосами. На его худом, морщинистом лице блуждала виноватая, но в то же время наглая улыбочка. Старик мял в жилистых руках потертую кепку, и время от времени шумно отрыгивал. От него несло за версту спиртным духом.

Сердце Пахаря сжалось. Нет, не внял Николай Угодник его мольбам! Случилось, пожалуй худшее, что могло произойти. Как же это не вовремя, мысленно простонал староста. Через неделю, после окончания сбора урожая, такое еще можно было пережить, замять, затушевать… Но только не сейчас.

– Что стряслось? – грозно спросил он и обвел толпу мрачным взглядом.

Из толпы вышел Степан Бурцев, командир стражи. На его массивном бульдожьем лице, со сплющенным носом и разбитыми губами (когда-то Степан был профессиональным борцом) читалось огорчение.

– Этой ночью на Зеленодольской ферме случился пожар, – сиплым голосом доложил он. – Правый флигель дотла сгорел, два бычка погибли, коровы разбежались… Одна утопла в болоте, вторую зарезали волки.

– Понятно… – процедил сквозь зубы Пахарь, с ненавистью глядя на старичка. – А где же были эти молодцы, Евдоким и Игорек? По девкам шастали?

Степан опустил глаза. Он догадывался, как повернется дело, и от того неприятный холодок пробежался по его спине.

– Не-а… Пьяные они были. Лежали вповалку в сене, да храпели так, что аж двери дрожали. Еле мы их растолкали. Потом, правда, оба очухались и тушили пожар хорошо, можно сказать, даже героически! Игорь вынес из огня полугодовалого теленка, а Евдоким…

Пахарь жестом остановил его.

– Ладно, придержи свое красноречие, заступник. Такого геройства, после пьянства да головотяпства, на Руси всегда было хоть залейся. Только где теперь та Русь, и где те герои? Куда не пойдешь, в степях одни курганы над братскими могилами. И не одна чума здесь виновата, есть кое-что и похуже…

Он повернулся и впился глазами в Федора. Старик мигом потерял ухмылочку и даже немного побледнел под этим ненавидящим взглядом. Но потом к его небритым щекам прилила кровь, губы задрожали, словно готовясь к плевку.

– Ты на меня глазищами не зыркай, Пахарь! Видел я и не таких начальничков, этого добра на моей шее всегда было вдоволь! – заорал он. – В молодые годы я шоферил у председателя колхоза «Ленинский маяк», чтобы ему дышло в горло! Вот это был живодер первый сорт. На каждом собрании меня песочил за пьянство да за прогулы, обещал сослать на скотный двор, дерьмо за коровами таскать… Крутой был мужик, серьезный, не тебе чета! Даром что председатель был партийный, а сам всех деревенских девок обиходил будь здоров, лучше любого племенного бычка. А едва жизнь перевернулась и коммуняк скинули, так сразу наш колхоз под себя подмял. Как Ельцина президентом назначили, на второй же день свалил статую Ленина с пьедестала и сдал в городе под видом цветного металлолома. Потом стал первым помещиком в нашей волости, и нас, бедолаг, записал в свою собственность. Меня, вольного человека! А я и колхозником, и крепостным, и членом вашей долбаной коммуны, самогон гнал, гоню и гнать буду!

– Выходит мы зря на китайцев напраслину возводили? – с тихой угрозой спросил Пахарь. – Это ты нашим парням тайно спирт продавал?

– Выходит, я, – нехотя кивнул Федор. – Ну и что? Свинья, она сама грязь найдет, ее учить не надо. Не я, так кто другой сообразил бы установить в погребе самогонный аппарат. Дело-то нехитрое, привычное…

Одна из женщин, стоявших в толпе, охнула и прижала руки к груди.

– Федор Игнатьевич, как же так? Весною, когда сын Марии Лопухиной вместе с трактором в реке утоп, на тебя подозренье уже падало. Но ты пошел к отцу Серафиму и перед иконой божьей поклялся, что…

В глазах Федора заплясала хитринка.

– Ну ты и дура, Натаха! Годов тебе уже за полсотни, а все ее такая же доверчивая, как и девчонка сопливая… Это я для виду в церковь ходил, да попу нашему исповедовался. Ведь знал, что мне не поверят, а ему – поверят. Отец Серафим хороший человек, дважды меня спасал, и третий раз спасет. Да вот он и идет, лих на помине!

Действительно, по Сорочьей улице, что вела к красивой деревянной церкви, торопливо шел отец Серафим. Он был молод, с красивым округлым лицом, редкой, слегка вьющейся бородой и ласковыми карими глазами. Отец Серафим только два года назад закончил семинарию в Сергиевом Посаде, и сам приехал в Зеленодольскую общину, сменив почившего отца Анофрия. Несмотря на добродушную внешность и мягкий тихий голос отец Серафим обладал твердым, непреклонным характером, и не раз вступал в споры с главой общины, отстаивая свою точку зрения.

Толпа расступилась перед отцом Серафимом. Тот с дружеской улыбкой благословил всех собравшихся, а затем обратил свой кроткий взгляд на Пахаря. Глава общины насупился, предчувствуя нелегкий разговор.

– О чем шумите, миряне? – с улыбкою спросил священник.

В толпе разом заговорили почти все женщины. Отец Серафим пользовался у них особой любовью и доверием, они наперебой ходили к нему исповедаться, и потому священник был всегда в курсе всех дел общины. Порой Пахарю казалось, что это даже вредит их общему делу.

Отец Серафим быстро уяснил создавшуюся ситуацию. Улыбка его чуть угасла и он обратил укоризненный взгляд на двух парней, что продолжали стоять на коленях.

– Ну что же вы так, молодые люди? – грустно вопросил он. – Почему пренебрегли своим долгом, и впали в грех пьянства? Нехорошо, очень нехорошо. Не случайно редко вижу вас обоих в церкви, разве только по большим праздникам… Слово божье могло бы вразумить вас, отвратить от безумств, увы, свойственным молодости. А ты, Федор Игнатьевич, что стоишь такой смурный да виноватый?

Хитрый старик словно ждал этих слов. Он ринулся к попу и, рухнув перед ним на колени, начал истово креститься:

– Прости, батюшка, бес попутал меня на старости лет! Как умерла прошлой зимой моя Марфа, одиночество стало грызть меня, словно волк. Вот я и вспомнил, что на чердаке лежит виноделательный аппарат, который я привез из-под Ростова… А тут нам как назло раздали за трудодни зарплату натурой: картошкой, зерном, свеклой сахарной… Вот я и не выдержал, поддался дьявольскому соблазну! А под вечер эти двое парней заявились, на холод да на дождь жалуясь… Вот я от доброты своей и согрел их чаркой-другой вина. А как они добрались до бутылей, что спрятаны были в сенях, и сам не знаю…

Евдоким поднял голову и с удивлением воззрился на старика.

– Ну и дела! – сипло воскликнул он. – Ты ври дядя, да не завирайся. Выходит, это мы с Игорьком к тебе по своей воле пришли, а не ты нас сманивал? Как прослышал, что нам бригадир премию большую выдал, так сразу и прилип со своим самогоном и разными разговорами…

– Какими разговорами? – насторожился Пахарь, но отец Серафим жестом остановил Евдокима.

– Нехорошо свою вину на других перекладывать, Евдокимушка. Господь видит ваш грех, и гневается. Мало того, что вы напились допьяну, так еще и пожар на ферме случился по вашей оплошности! Грех большой, и вина немалая. Но бог милостелив к неразумным детям своим. Надобно вам замолить свой грех, выпросить у господа прощение. Надеюсь, что этот горький урок запомнится вам на всю жизнь, и вы отныне станете почаще посещать храм и облегчать душу свою в таинстве исповеди. А с тобой, Федор Игнатьевич, разговор будет особый, долгий и серьезный. Вижу, душа твоя еще блуждает в потемках, и нелегким станет твой путь к просветлению. Завтра же я жду тебя…

– Нет, – вдруг резко произнес Пахарь.

Отец Серафим поднял на него светлые, недоуменные глаза.

– Что – нет? – спросил он.

– Не будет для Федора никакого завтра, – жестко заявил глава общины.

– Почему же? – насторожился священник. – Неужто вы решитесь изгнать брата заблудшего своего из общины?

– Не станем мы его изгонять, – холодно ответил Пахарь и сложил могучие руки на груди. – Паршивый он человечишко, опасный. Много знает о слабых местах в нашем периметре. Чую, придет Федор к нашим врагам, и доложит, что и как. И тогда нас однажды ночью возьмут голыми руками… Такое уже случилось у нас пять лет назад, когда мы изгнали семью мелиоратора Фролова. Шесть наших человек погибло после этого, а еще мы лишились почти трети урожая… Больше такой ошибки я не допущу!

Он повернул голову к насупившемуся Федору.

– Помнишь договор, какой подписывал при вступлении в общину? А если не помнишь, то я напомню. Тебе, как и каждому члену коммуны, гарантировалась безопасность, возможность учить детей в школе, помощь в строительстве дома, бесплатное лечение и прочее. А главное, община гарантировала: с того дня, как ты вступил на нашу землю, ты навсегда забудешь слово голод! Мы выполнили свое обещание, Федор?

Старик кивнул.

– Ну, положим, выполнили… И что с того?

– А то, что ничего в этой жизни даром не дается. И потому ты прочитал, и подписался собственноручно под второй частью Договора – там где, говорилось про обязанности. Перечислить, какие из них за эти пять лет ты нарушил?

Федор ухмыльнулся, обнажив желтые кривые зубы.

– Почитай все, наверное… И что с того?

– А то, что нельзя нам с тобою вместе жить. Теперь ясно, что из-за тебя три года назад погиб коневод Николай. Из-за тебя спилась бригада плотников и рухнул детских сад, придавив и сделав калеками трех детишек. Из-за тебя сгорела ферма, и мы едва не остались без мяса и молока. Все твои подвиги перечислил, ничего не забыл?

Федор осклабился.

– Ну, положим, кое-что забыл… Самогон-то я всегда гнал, люблю это дело! Да и что это за жизнь для русского человека: закуска есть, а выпить нечего? Семь десятков годков прожил, а такого издевательства над собой не видывал. И терпеть этого больше не буду! А вы чего молчите, мужики? Ну, я еще могу понять городских, это и не мужики вовсе, а слизняки какие-то… А мы-то, деревенская косточка, разве к такой жизни стремились? Уж сколько раз у нас в России сухой закон ввести намеревались, а толку из этого никакого не было. Еще только больше народу травилось из-за всякой химии! А зачем нам химия, когда у нас и сахарной свеклы вдоволь, и зерна пшеничного, и картошки? Я вот что предлагаю: надо заводик вино-водочный открыть. Сами спирт гнать будем, и наливки разные делать, и портвейны из ягод – я рецепты старинные знаю. Будем с соседними общинами торговать, деньги немалые зарабатывать. И обязательно магазинчик свой откроем, чтобы днем и ночью можно было мужику горло промочить. А тот, кто против (и Федор с ненавистью взглянул на Пахаря) пускай собирает свои манатки и убирается! Нам бусурман не надо, мы по-нашенски жить хотим, как отцы и деды жили!

Мужчины в толпе призадумались, а женщины озадаченно переглянулись.

– Это ты не туда, Игнатьевич, гнешь… – нерешительно сказала пожилая Анастасия. – Что захотел, старый бес – чтобы молодежь наша спилась! Да тебе дай волю, пшик из нашей общины останется, все мужики под лавками будут день и ночь валяться… Я-то в деревне с детства жила, этого свинства вдоволь навидалась. Змей зеленый нашу деревню и сожрал, все двести дворов! Теперь на том месте одна полынь растет…

В толпе вдруг разом все заговорили. Пахарь с интересом прислушался к голосам, а затем, словно услышав то, что хотел услышать, взглянул на священника:

– Ну что, отец Серафим? Слышите, о чем люди говорят?

Изрядно струхнувший Федор вдруг рухнул на колени, пополз к священнику и схватился за край его рясы:

– Батюшка, ты слышишь, чем грозятся эти ироды? Хотят меня казнить без суда и следствия, будто убийцу какого-то! Разве Господь одобрит такое варварство? Вразуми этих безумцев, спаси меня, сироту!

Отец Серафим исподлобья взглянул на Пахаря.

– Недоброе дело вы надумали, не божеское… Нет такого у вас закона, чтобы лишать жизни человека!

Пахарь покачал головой.

– Нет, у нас есть такой закон! Он записан в Уставе общины и каждый, в том числе и Федор Самохин, в свое время подписывал его. Этот человек неоднократно совершал преступные действия, которые привели к смерти и увечью людей. Он причастен к уничтожению скота и материальных ценностей. О своих мерзких планах он только что рассказал сам. Дай такому волю – и конец настанет не только нашей общине, но и всем соседним поселениям!

Отец Серафим покровительственно положил правую руку на голову старика, и тот со всхлипыванием прижался к нему.

– Я не судья и не могу оценить, насколько весомы все ваши обвинения, – бархатным тоном промолвил священник. – Одно ясно: Федор несомненно причастен к нескольким несчастным случаям, повлекшим за собой серьезные последствия. Грех тяжкий, и потому Федору предстоит долгий путь к очищению души. Я позабочусь о том, чтобы заблудшая овца прошла этот путь. А что касается его планов… разве можно судить за намерения? Я уже не говорю о таком тяжком наказании, как казнь. Не берите на себя роль всевышнего, Пахарь, она вам не по плечу!.. И потом – разве прежде бывало такое, чтобы на Руси казнили за пьянство? Этак придется всех мужиков извести!

Пахарь напрягся. Он ощущал, что на них с отцом Серафимом сейчас напряженно смотрят сотни глаз. Община только-только встала на ноги, и ее ежедневно расшатывали десятки мелких и крупных подземных толчков. Но, наверное, именно сегодня настал момент истины.

– Наверное, такого прежде не было, – согласился он. – Не только простые люди, но и многие цари, генеральные секретари и президенты страдали этим вечным российским недугом. И к чему же мы в результате пришли? Страна рассыпалась на мелкие части, словно домик из костяшек домино. Население уменьшилось в три раза, многие дети болеют с рождения целым набором генетических, неизлечимых болезней. На земле, нашей бедной русской земле, давно уже некому работать. Мы уже многие десятилетия едим еду, выращенную неизвестно где и неизвестно кем. Посмотрите на лица наших детей, батюшка, и скажите – почему Боже допустил такое? Мы пропили нашу землю, нашу славу – и вы, говорящий от имени Господа, готовы покрывать тех, кто спаивает молодежь, кто убивает наших детей!

В глазах священника зажглось холодное пламя.

– Следите за своими словами, Пахарь, – процедил он сквозь зубы. – Я никого не покрываю, я только как могу, выполняю волю Всевышнего… А Господь милосерден к заблудшим детям своим!

– Тогда почему же он не милосерден к нашим русским детям? – с горечью возразил Пахарь. – Наш народ славен и силен, он создал великую культуру, защитил мир от фашизма, первым вышел в космос… Но нас губит еще с петровских времен слабость к зеленому змею! Многие народы неравнодушны к вину, но умеют с ним дружить, знают меру в застольях. Русские же люди никогда не знали эту меру. Сами страдали безмерно, и при этом во все века безвольно позволяли хитрым людям пользоваться этой слабостью. Но сейчас, в середине 21 века, нас так мало, и мы так слабы, что придется выбирать, кто будет дальше заселять русскую землю: наши дети или кто-то другой. На чьей стороне вы, отец Серафим?

– Нелепый вопрос, сын мой, – ответил молодой священник, и впервые в его словах прозвучала едва ощутимая неуверенность. Почуяв это, Федор поднял голову и завопил:

– Не слушай его, батюшка! Этот Пахарь – кто он такой? Говорят, он даже не крестьянин, а вроде бы ученый, профессор или еще кто… А ученые все безбожники! Да и русский ли он? Гляжу на него, и думаю: самая настоящая немчура! У нас в деревне жили немцы, уж я этот подлый народ нюхом за версту чую. Хотели нас во Вторую Мировую в ежовые рукавицы взять – не получилось. Теперь собираются по-другому русских людей извести: водку-матушку у нас отнять. А я шнапс ихний вонючий пить не стану, я уж лучше опохмелюсь нашим пшеничным самогончиком!

Над площадью повисла напряженная тишина. «Ну что ж, когда-то это должно было произойти» – подумал Пахарь.

– Друзья! – громко произнес он. – Этот человек прав. Меня зовут на самом деле не Пахарь, а Макс Генрихович Эрмлер. Мой прадед был немцем. Он еще мальчишкой приехал в Россию в середине прошлого века, сразу же после войны, чтобы помогать восстанавливать страну, разрушенную фашистами. Мой прадед был коммунистом и свято верил в светлое будущее России. И я действительно не крестьянин, а ученый-физик, академик, лауреат многих международных премий. Меня приглашали работать в США, Германию, Австралию и многие другие страны, предлагали возглавить институты и крупные лаборатории. Но я оставил науку и живу здесь, в глубинке, потому что верю: сейчас самое главное – это наша земля и наши люди.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35