Майкл Суэнвик.

Танцы с медведями



скачать книгу бесплатно

– Что еще за запах? – Довесок склонился над послом и глубоко втянул воздух. Потом он подошел к убитому волку и понюхал его когти. – Яд!

– Уверен?

– Точно, – Довесок с отвращением наморщил нос. – Так же как не вызывает сомнений, что волк был уже мертв, когда напал на нас, и давно. Его плоть начала разлагаться.

Даргер считал себя человеком науки. Тем не менее мурашки суеверного ужаса пробежали у него по позвоночнику.

– Но как?

– Не знаю, – Довесок поднял волчью лапу – из подушечек пальцев торчали странно коленчатые металлические косы – и уронил ее обратно. – Давай-ка позаботимся о нашем нанимателе.

Под руководством Довеска двое неандертальцев принялись за дело. Они извлекли из горы багажа, привязанной к крыше фургона, носилки и осторожно уложили на них бесчувственное тело принца. Затем старательно натянули на свои ручищи шелковые перчатки и отнесли носилки к заднему фургону. Довесок почтительно постучал. В двери открылось смотровое окошечко.

– Требуются ваши медицинские навыки, – быстро произнес Довесок. – Принц… боюсь, его отравили.

Глазок захлопнулся. Когда Довесок отступил, дверь отворилась, и неандертальцы внесли тело в открывшуюся темноту. Спустя секунду они спустились обратно и снова поклонились.

Дверь закрылась.


Неандертальцы сняли перчатки и снова заняли свои места в упряжке. Энкиду проворчал нечто вроде команды, и фургоны рывком вновь двинулись вперед.

– Как думаешь, он выживет? – с тревогой спросил Даргер у Довеска.

Геракл скосил на них глаза.

– Выживет, если не помрет, – буркнул он, а когда сосед одобрительно ткнул его в плечо кулаком, добавил: – Хау! – Затем он толкнул шедшего впереди неандертальца, дабы привлечь его внимание: – Слыхал? Он спросил, будет ли жить принц Ах-медь, а я сказал…

Тем временем спасенный ими русский нашел своего коня и отвязал его от последнего фургона. Он прислушивался к странным речам, но лишь недоуменно пожимал плечами. Внезапно он обратился к Даргеру:

– Ty ne mozhesh’ ponyat’, chto ya skazal?


Даргер беспомощно развел руками.

– Боюсь, я не знаю твоего языка.

– Tpru! – произнес русский, и лошадь опустилась перед ним на колени. Он пошарил в седельной сумке и извлек на свет серебряную флягу ручной работы. – Vypei eto, I ty poimesh’! – Он поднял емкость, потряс ей перед собой и протянул ее Даргеру.


Тот уставился на флягу.

Русский нетерпеливо отдернул сосуд, отвинтил крышку и сделал долгий глоток. Потом с искренним порывом ткнул ею вперед.

После этого отказаться было бы грубо. Поэтому Даргер пригубил темную жидкость.

Вкус был знакомый: ореховый, горьковато-пряный с намеком на дрожжи. Словом, разновидность обучающего эля, наподобие тех, которые использовались среди всех достаточно развитых народов для передачи из поколения в поколение эпической поэзии и практического опыта в различных областях.

Сперва Даргер ничего не почувствовал.

Он уже собирался сообщить об этом, но неожиданно вздрогнул. Теперь он ощутил острую боль и внутреннюю дрожь, каковые неизбежно сопровождали проникновение нанопрограмм через стенки сосудов в ткань мозга, Даргер еще не успел ничего толком зафиксировать в сознании, а русский язык уже выстроился в его мозгу в четкую систему. Даргер покачнулся и едва не упал.

Он пошевелил челюстью и губами, распределяя лингвистическую кашу во рту, будто пробовал новую и удивительную еду. Русский на вкус отличался от всех языков, которые он до сих пор поглощал: скользкий от многочисленных Ш и Щ, гортанный от буквы К и жидкий от всевозможных смягченных согласных. Он влиял даже на способ мышления. А грамматическую структуру в основном заботило, кто куда пошел, куда конкретно человек направлялся и рассчитывал ли он вернуться. Язык уточнял, передвигался ли некто пешком или на транспорте, и имелись глагольные приставки, устанавливающие, двигается ли некто вверх по чему-либо, сквозь или вокруг. Кроме того, здесь сразу же различались действия, совершаемые привычно (скажем, заглядывать в паб по вечерам) или единожды (пойти в тот же самый паб, но с конкретной целью). Подобная ясность могла оказаться весьма полезной человеку Даргерова рода занятий при составлении планов. Многие ситуации язык воспринимал безлично и пестрел всякими «необходимо, возможно, невозможно, запрещено». Однако это тоже могло пригодиться Даргеру, особенно учитывая его профессию и вопросы, связанные с совестью.

Даргера слегка мутило, и он резко выдохнул.

– Спасибо, – сказал он по-русски, передавая флягу Довеску. – Вы сделали нам исключительный подарок, – добавил он.

Стилистическое изящество сразило Даргера наповал. Он решил непременно купить флягу произведений Гоголя, как только доберется до Москвы.

– Сто раз на здоровье, – ответил русский. – Иван Аркадьевич Гулагский, к вашим услугам.

– Обри Даргер. А это мой друг – сэр Блэкторп Рэйвенскаирн ди Плю Пресьё. Коротко Довесок. Американец, разумеется. Расскажите же, как, во имя всего святого, вас угораздило попасть в такое бедственное положение, в котором мы вас обнаружили.

– Мы впятером охотились на демонов, а те выслеживали нас. Трое кинулись на нас из засады. Все мои товарищи погибли, а меня поймали, хотя мне удалось убить одно из чудовищ, прежде чем остальные двое схватили меня. Уцелевший выставил меня в качестве приманки, как вы видели, и отпустил моего бедного коня в надежде, что тот привлечет потенциальных спасителей. – Гулагский ухмыльнулся, обнажив щербатые зубы. – Он и привлек, хотя не так, как планировал враг.

– Значит, уцелели двое. – Выпив и усвоив язык, Довесок тоже присоединился к беседе. – Стало быть, где-то в округе бродит еще один из этих… – он запнулся, подыскивая нужное слово —…киберволков?

– Да. Не годится доброму христианину ночевать в чистом поле в таких опасных местах. Куда вы путь держите?

– Мы искали город под названием Городишко и… – Даргер осекся посреди фразы и покраснел. Теперь-то он знал, русский язык и понял, что «городишко» означает всего лишь маленькое и незначительное поселение. Ну а пояснительная подпись к условному значку на карте была лишь небрежной характеристикой геодезиста по отношению к «медвежьему углу», название которого он даже не потрудился запомнить.

Гулагский рассмеялся.

– Мой городок и вправду невелик. Но там хватит места, чтобы как следует накормить вас и дать ночлег под крепкой крышей. Не говоря уже о защите от демонов. Следуйте за мной. Вы пропустили поворот несколько верст назад.


Пока они ехали, Довесок спросил:

– Что за тварь этот ваш киберволк? Почему вы отправились на него охотиться? И как он может проявлять такую зверскую активность, если тело его разлагается?

– Боюсь, объяснение займет некоторое время, – отозвался Гулагский. – Как вы, несомненно, знаете, жители Утопии разрушили свое совершенное общество из-за собственной праздности и гордыни. Создав машины, чтобы те выполняли за них ручную работу, они сотворили и другие машины, чтобы те за них думали. Компьютерные сети расцвели пышным цветом, пока похороненных в немыслимых глубинах кабелей и узлов не стало чересчур много… В итоге никто даже не сомневался в том, что Утопию можно победить. Но затем люди выпустили в свою виртуальную вселенную демонов и безумных богов. Исчадия ада тотчас же возненавидели человечество. Разумеется, они неизбежно должны были поднять восстание. Говорят, война машин продолжалась несколько дней, но она уничтожила Утопию и почти истребила людей. Если бы не героическая гибель сотен тысяч (а возможно, миллионов) храбрых воинов, все было бы потеряно. Однако рукотворные демоны в конечном итоге изгнаны с лица земли и заключены в электронной преисподней.

Но твари по-прежнему копят на нас злобу. Они еще живы, хотя и сидят, запертые и неспособные причинить вред, там, откуда им нас не достать. Они всегда стремятся прорваться обратно в материальную вселенную.

До сих пор именно их ярость обеспечивала нам безопасность. Как ни велика человеческая глупость, предателей, имеющих дело с демонами, можно пересчитать по пальцам. Конечно же, наградой им будет мгновенная смерть. Кстати, хоть предателям и выгодно замаскироваться, чтобы избежать казни, сами демоны роют им яму: твари не могут не объявить о своих намерениях заранее.

– Нас учили такой истории в гимназии, сэр, – сухо заметил Даргер.

– Россия уникальна. Слушайте и запоминайте: далеко к югу отсюда, в Казахстане, некогда принадлежавшем Российской Империи, есть область под названием Байконур – средоточие ныне давно утраченных технологий. Одни утверждают, что Россия – единственная страна, никогда не знавшая Утопии. Другие уверены, что Утопия пришла к нам поздно, поэтому мы оставались подозрительными там, где остальной мир расслабился и доверился. В любом случае, когда начались войны машин, сработали мины, отсекшие кабели, которые соединяли Байконур с легендарным Интернетом. Поэтому там сохранилась изолированная популяция искусственного интеллекта. Отрезанные от своих родичей твари эволюционировали. Они становились все сложнее и изощреннее в своей ненависти к человечеству. И на заброшенных развалинах древней технологии они вновь отыскали лазейку в наш мир.

Довесок вскрикнул от ужаса. Даргер сжал кулаки.

– Такова была и моя собственная реакция на жуткую весть. Меня просветил умирающий казах, искавший убежища в нашем городке. Бедняга не прожил и месяца. То был один из двадцати охранников, нанятых в караван, по несчастливой случайности забредший на Байконур… Виной всему лавина в горах, которая сбила людей и животных с пути. Казах рассказал мне, что чудовища держали их закованными в кандалы в клетушках и использовали для медицинских экспериментов. Временами он бредил, поэтому я не могу точно утверждать, что из поведанных им ужасов – правда, а что нет. Но он много раз и неизменно клялся, что однажды ему ввели снадобье, давшее ему сверхчеловеческую силу.

В тот день он набросился на своих тюремщиков, сорвал дверь со своей клетки и со всех остальных тоже и возглавил массовый побег из адского заведения. Увы, Казахстан велик, а враги проявили упорство, поэтому только он один и выжил, чтобы сообщить мне об этом… Несчастный не выдержал перенесенных страданий и умер, крича на железных ангелов, которых никто, кроме него, не видел.

– Он говорил, как выглядит Байконур?

– Разумеется, ведь мы неоднократно его спрашивали. Он объяснял примерно так: мол, представьте себе цивилизацию, состоящую целиком из машин. Они роют и строят мосты, рассылают исследовательские отряды искать уголь и железную руду, превращают развалины в новые и уродливые конструкции, не столько здания, сколько чудовищные устройства непостижимого назначения. Днем пыль и дым поднимаются так густо, что заслоняют самое небо. По ночам всюду пылают огни. И в любое время город представляет собой какофонию грохота, скрежета, рева и взрывов.

Нигде ни малейшего признака жизни. Если один из обитавших в окрестной пустыне одичавших верблюдов забредал в пределы их досягаемости, его убивали. Если вырастал цветок, его вырывали с корнем. Такова ненависть, питаемая злым отпрыском человеческой глупости ко всему природному. Однако некоторым животным они сохраняют жизнь и путем искусных хирургических операций сращивают их с хитроумными механизмами собственного изобретения, дабы иметь возможность посылать разведчиков в большой мир с неизвестными нам целями. Если животное умирает не в силах справиться с подобной мерзостью, оно все равно функционирует, управляемое встроенной машинерией. Существо, от которого вы меня спасли, являлось именно такой комбинацией волка и машины.

Беседуя, они ехали обратно по тому маршруту, по которому караван пришел изначально. Через пару миль дорога пересекла полосу голых камней и песка, и Гулагский произнес:

– Вот и поворот.

– Но он узкий. Прямо козья тропка! – воскликнул Довесок.

– Так вам и полагалось подумать. Времена дурные, господа, и горожане старательно замаскировали перекресток, чтобы сохранить наше местоположение в тайне. Если мы проедем приблизительно полмили, то попадем на другую, заметную дорогу.

– Мне уже не слишком обидно, – пробормотал Даргер, – что пропустил ее раньше.

Меньше чем через час новая дорога нырнула в темный лесок. А преодолев его, путники действительно оказались неподалеку от городка Гулагского. Взорам их предстало опрятное поселение, лепившееся на вершине пологого холма. На фоне заката чернели печные трубы и коньки крыш, а в окошках домов желтели огоньки свечей. Если бы не крепкая – армейского образца – стена из колючих кустов и не вооруженные стражники, бдительно наблюдавшие с башни над толстыми воротами, это было бы самое уютное местечко, какое только можно вообразить.

Даргер признательно вздохнул:

– Я буду рад поспать на нормальном матрасе.

– Путешественники редко забредают в мой город, поэтому и гостиниц, где бы они могли остановиться, нет. Однако не бойтесь. Вы остановитесь в моем жилище! – заявил Гулагский. – Я уступлю вам собственную постель, щедро устланную одеялами, подушками и пуховыми валиками. Сам я посплю внизу, в комнате сына, а он – на кухонном полу…

Даргер смущенно кашлянул в кулак.

– Видите ли… – начал Довесок. – К сожалению, это невозможно. Нам требуется целое отдельное здание для посольства. Гостиница была бы лучше, но и частный дом сгодится, если в нем будут просторные комнаты. Кроме того, его нельзя делить ни с кем посторонним. Даже со слугами. Владельцы даже не обсуждаются. Так что – без вариантов.

Гулагский вытаращился на них. От удивления у него отвисла челюсть.

– Вы отвергаете мое гостеприимство?!

– У нас нет выбора, – признался Даргер. – Понимаете, мы направляемся в Московию и везем особо ценный подарок князю – сокровище столь редкое и дивное, что и могучего властителя сей дар не оставит равнодушным. Столь необычайны Жемчужины Византии, что лишь взгляд на них возбудит алчность даже в самых праведных людях. Потому – и мне очень жаль – мы должны избегать любопытных взоров. Просто для предотвращения раздора.

– Вы полагаете, я стану красть у людей, которые спасли мне жизнь?!

– Это сложно объяснить.

– Хотя… – встрял Довесок, – примите наши самые искренние извинения, но, увы, мы вынуждены настаивать.

Гулагский покраснел, хотя неясно было, от гнева или от унижения. Мрачно потирая бороду, он проворчал:

– Никогда еще меня так не оскорбляли. Видит Бог, никогда. Быть вышвырнутым из собственного дома! Ни от кого другого я бы этого не потерпел.

– Тогда договорились, – примирительно сказал Даргер. – Вы поистине щедрый человек, друг мой.

– Благодарим вас, сударь, за понимание, – твердо подытожил Довесок.

В городке зазвонили колокола.

Глава 2

Аркадий Иванович Гулагский был пьян стихами. Он лежал навзничь на крыше отцовского дома и распевал:

 
«Последняя туча рассеянной бури!
Одна ты несешься по ясной лазури…»[2]2
  А. С. Пушкин. «Туча».


[Закрыть]

 

Что было технически неверно. Низкое и темное небо рассекала тонкая и яркая линия заката, зажатого между землей и облаками на западе. Вдобавок ветра дули по-осеннему холодные, а он не удосужился надеть куртку, прежде чем вылезти через слуховое окно на крышу. Но Аркадия ничего не волновало. В одной руке у него покоилась бутылка Пушкина, а в другой – жидкая антология мировой поэзии. Хранились они в отцовском винном погребе, который представлял собой запертое помещение в подвале, но Аркадий вырос в этом доме и знал все его секреты. От него ничего нельзя было скрыть. Аркадий проскользнул через окошко в подвал, а затем обнаружил среди балок широкую свободную доску, которая сдвигалась на добрый локоть, быстро просочился внутрь и, пошарив в темноте, ухватил две бутылки наугад. И ему повезло: об этом свидетельствовало то, что в первой емкости оказался чистейший Пушкин! Правда, решение пить его одновременно с плохо составленным сборником иностранных виршей и коротких прозаических отрывков в бездарных переводах говорило о крайней незрелости похитителя.

В церквях городка начали звонить колокола. Аркадий улыбнулся.

– «Вновь потухнут, вновь блестят, – прошептал он. – И роняют светлый взгляд… На грядущее, где дремлет, – он рыгнул, – безмятежность нежных снов». Да кончится это когда-нибудь? «Возвещаемых согласьем золотых колоколов».[3]3
  Аркадий цитирует «Колокола» Э. По (пер. К. Бальмонта).


[Закрыть]
Интересно, с чего все всполошились?

Аркадий не без труда принял сидячее положение, в процессе выпустив из рук бутылку. Пушкин, подпрыгивая, покатился вниз по крыше, разбрызгивая жидкую поэзию, и разбился во дворе внизу. Молодой человек нахмурился ему вслед, поднес другую початую бутылку к губам и выпил ее до дна.

– Думай! – сурово приказал он себе. – Почему звонят в колокола? Свадьбы, похороны, церковные службы, войны. Сейчас ничто не подходит, а то бы я знал. Также, чтобы приветствовать возвращение блудного сына, путешественника, героя из его странствий… О, черт.

Он неуклюже поднялся на ноги.

– Отец!


Немощеная площадь была запружена народом, когда Иван Аркадьевич Гулагский въехал в город через ворота в живой изгороди в сопровождении трех ярко раскрашенных фургонов. Гулагского сопровождали два незнакомца на конях, причем один из всадников волок на веревке побитые останки киберволка. Гулагский держал спину прямо и широко улыбался, махая рукой всем и каждому. Аркадий восхищенно жмурился позади толпы. Старый хвастун умел пустить пыль в глаза – таланта у него не отнять.

– Друзья! – воскликнул Гулагский. – Соседи! Горожане! – провозгласил он и пустился в подробный рассказ об их подвигах, на что Аркадий обращал мало внимания. Юношу отвлек вид узких ставень, внезапно распахнувшихся по бокам фургонов. Внутри было темно, но чувствовалось движение. Кто же там спрятан? Пленники? Диковинные звери? Уродцы или цистерна с генетическим материалом? Аркадий проворно прошмыгнул сквозь толпу, согнувшись почти пополам, дабы не привлекать внимания, и присел на корточки возле ближайшего фургона – как раз под окошком. Выпрямился, собираясь заглянуть внутрь…

В лицо ему впечаталась гигантская пятерня, и юношу отбросило на землю. Открыв глаза, он оказался лицом к лицу с громадным звероватым мужиком.

– Думаешь, ты самый умный, а, парень? – прорычала гора мышц. Судя по акценту, русский он усвоил с помощью учебного эля. – Заруби себе на носу: только коснись фургона, и я оторву тебе конечности. Загляни внутрь, и я выдавлю тебе оба глаза и скормлю тебе же на завтрак. Понял?

Аркадий робко кивнул и попытался встать, а гигант насмешливо удалился.

– «Вещи оседлали человека, – пробурчал он, когда вновь почувствовал себя в безопасности, – и держат человечество в узде».[4]4
  Ральф Уолдо Эмерсон. «Ода Уильяму Чаннингу».


[Закрыть]

С поэзией все переносилось легче.

Но внезапно некто в темном плаще протянул руку и без усилия вздернул Аркадия на ноги. Он обнаружил, что смотрит снизу вверх в яростные и немигающие глаза Кощея, странника – бродяги, пилигрима, – пришедшего в город из пустошей несколько недель назад. С некоторых пор Кощей вообще не обнаруживал намерений покинуть поселение. Аркадий поморщился: на таком близком расстоянии запах Кощеева тела был тошнотворным.

– Бог не любит трусливых шалунишек, – процедил Кощей. – Греши гордо или не греши вовсе. – Затем странник развернулся на месте, одежды его взметнулись вихрем, и он побрел прочь, сердито колотя по земле огромным посохом, в котором явно не нуждался для опоры.

Аркадий таращился ему вслед, пока тот, будто призрак, не растворился в толпе. Наконец юноша повернул голову и едва не столкнулся с отцом, только что спустившимся на землю. Гулагского окружили люди, которые хлопали его по спине и пожимали ему руку. Аркадия накрыла волна эмоций. Он бросился в отцовские объятия.

– «О нет, – вскричал он, – не отец мой! Меня обольщает бог какой-то, чтоб после я больше скорбел и крушился. Смертному мужу никак не возможно все это проделать Собственным разумом! Бог лишь один, появившись пред смертным, может сделать себя молодым или старым, как хочет. Только что здесь ты сидел стариком в неопрятных лохмотьях, нынче ж похож на богов, владеющих небом широким!»[5]5
  Гомер. «Одиссея» (пер. В. Вересаева).


[Закрыть]

– Ты пьян, – с отвращением произнес Гулагский.

– А ты был мертв, – объяснил Аркадий и ткнул отца в грудь. – Надо было тебе взять меня с собой! Я бы тебя защитил. Я бы бросился в разверстую волчью пасть, и он бы подавился моей мертвеющей плотью.

– Уберите от меня этого дурака, – велел Иван Аркадьевич, – пока я с ним чего-нибудь не сделал.

Один из новых отцовских друзей ласково взял Аркадия под локоть.

– Позвольте, – вымолвил он.

Брошенный искоса взгляд подсказал Аркадию, что лицо незнакомца покрыто шерстью и что его уши, нос и другие черты могли бы принадлежать собаке.

– «Подальше Пса держи – сей меньший брат, – продекламировал юноша. – Его когтями выроет назад!»[6]6
  Томас Элиот. «Бесплодная земля. Похороны мертвеца» (пер. С. Степанова).


[Закрыть]

– Молодой человек, к чему такая враждебность?

Аркадий раскинул руки.

– «Ты! Лицемерный читатель! – двойник мой, мой брат!»

– О, так гораздо лучше, – отозвался псоглавец. – Только вы должны звать меня Довеском.

Аркадий весело улыбнулся и протянул Довеску руку.

– А вы, в свою очередь, зовите меня Ишмаэлем.


Процессия, шумная, как праздничный карнавал, вилась по извилистым улочкам – вдоль приземистых изб с красивой резной отделкой в доутопическом стиле. Аркадий считал, что данные архитектурные излишества являлись признаком отсталости мышления и анахронизмом. Однако они были гораздо красивее, чем современные однокомнатные лачуги, где обитала беднота. Такие постройки практически вырастали из земли, будто сказочные тыквы. Так что старая часть его родного городка, пожалуй, больше всего подходила для показа незнакомцам. Толпа текла вверх и притормаживала в самом центре и самой высокой точке поселения, в месте, которое не считалось бы холмом в любом менее плоском краю. Там находился каменный особняк его отца – поистине великолепное здание, высотой в полных три этажа, увенчанное остроконечными крышами и множеством труб. Стены его почернели от времени и сажи, однако окна ярко сияли теплом и светом. Дом окружали столетние дубы, а во дворе вполне хватало места для всех трех фургонов и пристроек для размещения неандертальцев. В общем, гостеприимство его отца не навлечет бесчестья на них обоих.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7