Стивен Эриксон.

Полночный прилив



скачать книгу бесплатно

По крайней мере, честно. Летери на деньги покупают непохожесть. Нет, не совсем так. Скорее, иллюзию непохожести. Богатство как доспехи жизни. Как подземелье, крепость, цитадель, вечно бодрствующая армия. Но врагу это нипочем, враг знает, что вы беззащитны.

«Ханн, ханн, ханн, ханн…»

Настал час Дочери Шелтаты Лор, когда реальные предметы становятся зыбкими. Их смазывает отступление света, когда воздух теряет ясность и в нем плавают пылинки и гранулы, когда проявляется несовершенство и света, и тьмы, скрытое в другие часы. Становится видно, что трон пуст.

А почему не поклоняться деньгам? По крайней мере, награда очевидна и незамедлительна… Нет, это упрощение. Вера летери тоньше, их этика поощряет те черты и привычки, которые помогают копить. Прилежание, дисциплина, упорный труд, оптимизм, личная слава. И наоборот, главное зло – леность, отчаяние и безвестность неудачи. Суровый мир отделяет одно от другого, не оставляя места для сомнений и безвольного уклонизма. Таким образом, поклонение превращалось в прагматизм, а прагматизм – холодный бог.

Странник сотворил нам холодного бога, и мы действуем без принуждения. Годится для летери, как молитва, хотя вслух такого никто не произнесет. Пернатая Ведьма сказала, что любой поступок становится молитвой, так что в течение дня мы служим многим богам. Вино, нектар и растабак, все злоупотребления – молитва смерти, говорила она. Любовь – молитва жизни. Месть – молитва демонам справедливости. Заключение делового договора, говорила она с легкой улыбкой, – молитва мастеру иллюзий. В конце концов, что одному – достижение, то другому – потеря. В игре участвуют две руки.

«Ханн, ханн, ханн, ханн…»

Удинаас встряхнулся. Взмокшая накидка теперь холодила тело.

Со стороны моря донесся крик. Возвращались воины на к’орфан. Удинаас двинулся по площади к дому Сэнгаров. Увидев Томада Сэнгара и его жену Урут, он упал на колени и прижимался головой к земле, пока они не прошли. Затем встал и поспешил в большой дом.

Одетый медью труп положат в выдолбленный ствол черного дерева и запечатают с двух концов кедровыми дисками. Через шесть дней ствол предадут земле в одной из дюжины святых рощ. До тех пор погребальная песнь будет продолжаться – вдовы будут сменять друг друга в этом тягостном, ужасном труде.

Удинаас пробрался в свою маленькую спальную нишу. Баркасы войдут в канал, один за другим, в тусклом полусвете. Они не могли потерпеть неудачу, они всегда справлялись. Команды девятнадцати кораблей летери теперь мертвы – рабов в этот раз не брали. По обоим берегам канала благородные жены и отцы молча приветствовали своих воинов.

Молча.

Потому что случилось нечто ужасное.

Удинаас лег на спину, глядя на косой потолок; он чувствовал в горле непривычный предательский комок и слышал, в собственных жилах, неясное эхо сердцебиения. «Ханн-ханн. Ха-ха. Ханн-ханн. Ха-ха…»

Кто ты? Чего ты ждешь? Чего ты хочешь от меня?


Трулл выбрался на причал, держа в правой руке копье, и остановился рядом с Фиром.

Напротив них стояли Томад и Урут. Рулада не было видно.

Не видно, понял Трулл, и Майен.

Краем глаза он заметил, как Фир оглядел толпу встречающих и с невозмутимым лицом шагнул к Томаду.

– Майен в лесу с другими девушками, – сказал Томад. – Собирают листья морока. Их охраняют Терадас, Мидик и Рулад.

– Сын… – Урут подошла ближе, всматриваясь в лицо Фира. – Что он сделал?

Фир покачал головой.

– Они умерли позорной смертью, – сказал Трулл. – Мы не могли видеть, чья рука принесла им смерть, но это было… чудовищно.

– А тюлени? – спросил Томад.

– Их забрали, отец. Та же рука.

Гнев сверкнул в глазах Урут.

– Это не полное раскрытие. Это вызов демонов.

Трулл нахмурился.

– Я не понимаю, мать. Там были тени…

– И тьма, – вмешался Фир. – Из глубин… тьма.

Урут сложила руки и отвела взгляд. Трулл никогда не видел ее такой опустошенной.

И сам он ощущал все большее беспокойство. Не меньше трех пятых из тисте эдур занимались чародейством. Пользовались множеством фрагментов из расколотого пути Куральд Эмурланна. Сила Тени обладала мириадами оттенков. Из сынов Урут только Бинадас пошел тропой чародейства. И все же слова Фира вызвали понимание у Трулла.

– Выходит, чародейство Ханнана Мосага – не Куральд Эмурланн. – Даже не глядя на их лица, Трулл понял, что последним понял правду. Он поморщился. – Простите меня за глупые слова…

– Глупые, только если произносить их вслух, – ответила Урут. – Фир, возьми Трулла и Рулада. Отправляйтесь к Каменной Чаше…

– Прекрати, – твердо сказал Томад, потемнев лицом. – Фир, Трулл, возвращайтесь в дом и ждите меня там. Урут, посмотри, что нужно вдовам. Павший воин встречает первые сумерки среди родни. Нужна искупительная жертва.

Сперва Трулл решил, что мать откажется. Однако Урут, плотно сжав губы, кивнула и пошла прочь.

Фир махнул Труллу, и они отправились в большой дом, оставив отца на берегу канала.

– Тяжелые времена, – сказал Трулл.

– А очень нужно, – спросил Фир, – стоять между Руладом и Майен?

Трулл захлопнул рот. Вопрос застал его врасплох, уже не отделаешься легкомысленным ответом.

Фир счел молчание ответом.

– И когда стоишь между ними, за кем ты следишь?

– Я… Извини, Фир. Просто не ждал такого вопроса. Очень нужно, ты спросил. Я отвечу: не знаю.

– Понятно.

– Его напыщенность… раздражает меня.

Они подошли к двери. Трулл смотрел на брата.

– Фир, а что это за Каменная Чаша? Я никогда не слышал…

– Неважно, – ответил Фир и вошел в дом.

Трулл остался на пороге. Он провел рукой по волосам, повернулся и посмотрел через площадь. Все, кто встречал воинов, разошлись, как и сами воины. Не было видно и Ханнана Мосага с его магическим отрядом к’риснан. На берегу осталась одинокая фигура. Томад.

Мы настолько отличаемся от других?

Да. Потому что колдун-король позвал сынов Томада. Чтобы мы стали свидетелями.

Он сделал нас своими слугами. Вот только… он ли хозяин?


Во сне Удинаас стоял на коленях в пепле. Из ран на руках и ногах текла кровь. Сдавленное горло не давало дышать. Он выпрямился, хватаясь руками за воздух, – а небо ревело и набрасывалось со всех сторон.

Огонь. Огненная буря.

Он закричал.

И вновь оказался на коленях.

Все стихло, кроме его судорожного дыхания. Удинаас поднял голову. Буря прошла.

Силуэты на равнине. Они бредут и поднимают пыль, взвихривающуюся разодранным саваном. Их буквально искромсали каким-то оружием; конечности держатся на остатках сухожилий и мышц. Невидящие глаза; лица, искаженные страхом, лица, видевшие собственную смерть. Не заметив его, они проходят мимо.

Внутри растет чувство громадной потери. Горе, а потом едкий привкус предательства.

Кто-то заплатит за это. Кто-то заплатит.

Кто-то.

Кто-то.

Это не его слова, это не его мысли, но голос, звучащий в центре черепа, его собственный.

Рядом прошел мертвый воин. Высокий, чернокожий. Меч отсек ему большую часть лица; белеет кость, покрытая красными трещинами от свирепого удара.

Что-то мелькнуло.

Рука в железной перчатке обрушилась сбоку на голову Удинааса. Брызнула кровь, и он рухнул на землю в туче серого пепла.

Рука в перчатке ухватила его за левую лодыжку. Ногу безжалостно дернули вверх.

Удинааса потащили.

Куда мы?

– Дама жестока.

Дама?

– Жестока.

Она ждет нас в конце?

– Ждет не только она.

Он изловчился повернуть голову и посмотрел на борозду, которую прочертил в пепле. След тянулся до горизонта, и черная кровь наполняла этот неровный желоб. Сколько уже меня тащат? Кому я наношу рану?

Гром копыт.

– Это она.

Удинаас повернулся на спину и постарался приподнять голову.

Пронзительный крик.

Меч опустился на воина, тащившего Удинааса, и разрубил его пополам. Рука отпустила лодыжку Удинааса, и он откатился в сторону, а рядом протопали подкованные копыта.

Она сияла ослепительно белым светом. В одной руке – меч, сверкавший подобно молнии, в другой – топор с двумя лезвиями, с которых что-то капало. А конь…

Только кости, охваченные пламенем.

Громадный конь-скелет мотнул головой. Лицо женщины было скрыто ровной золотой маской. Шлем из гнутых позолоченных пластин вздымался султаном. Оружие взметнулось.

Удинаас взглянул женщине в глаза.

Он отскочил, поднялся на ноги и побежал.

Копыта зазвенели за спиной.

Дочь Рассвет. Менандор…

Впереди валялись воины, шедшие рядом с тем, что тащил Удинааса. Пламя лизало их раны, дымилась разорванная плоть. Никто не шевелился. Они снова умирают? Опять и опять. Снова умирают

Он побежал.

А потом – удар. Острая кость ударила его в правое плечо, подкинув в воздух. Удинаас покатился по земле, колотя руками и ногами.

Возникла фигура, в грудь уперся сапог.

Она заговорила – словно зашипела тысяча змей:

– Кровь локи вивала… в теле раба. Чье сердце, смертный, ты выберешь?

Сапог давил на грудь, не позволяя ответить. Он вцепился в сапог руками.

– Пусть ответит твоя душа. Прежде чем ты умрешь.

Я выберу… то, которое всегда было во мне.

– Ответ труса.

Да.

– Осталось мгновение. Можешь передумать.

Вокруг смыкалась тьма. Он чувствовал, как рот наполняется кровью. Вивал! Я выбираю вивала!

Сапог скользнул в сторону.

Рука в перчатке потянулась к веревке, которую он повязывал вместо пояса. Пальцы сомкнулись, и Удинаас взмыл над землей, изогнувшись и свесив голову. Мир перевернулся вверх ногами. Его поднимали, пока бедра не прижались к бедрам женщины.

Тунику задрали на живот. Рука сорвала набедренную повязку. Холодные железные пальцы обхватили его.

Удинаас застонал и задергался в судорогах.

Рука отпустила, и он упал спиной на землю.

Ухода женщины он не слышал.

Не слышал вообще ничего. Кроме биения двух сердец внутри. Стук приближался и приближался.

Потом кто-то сел рядом с Удинаасом.

– Должник.

Кто-то заплатит. Он готов был рассмеяться.

Рука тронула его за плечо.

– Удинаас. Где мы?

– Не знаю. – Он повернул голову и посмотрел в испуганные глаза Пернатой Ведьмы. – Что говорят плитки?

– У меня их нет.

– Представь. Брось их в уме.

– Да что ты в этом понимаешь, Удинаас?

Он медленно сел. Боль ушла. Ни синяков, ни царапин под слоем пепла, осевшего на кожу. Удинаас одернул накидку, чтобы прикрыть пах.

– Ничего, – ответил он Пернатой Ведьме.

– Тебе не нужно гадание, – сказала она, – чтобы знать, что тут произошло.

– Нужно. – Удинаас горько улыбнулся. – Рассвет. Самая страшная для эдур Дочь. Менандор. Она была здесь.

– К летери не приходят боги тисте эдур…

– Ко мне пришла. – Удинаас отвел взгляд. – Она меня… э-э… использовала.

Пернатая Ведьма поднялась.

– В тебя попала кровь вивала. Ты отравлен видениями, должник. Это безумие. Во сне ты не таков, каким тебя видят все.

– Посмотри на тела вокруг, Пернатая Ведьма. Это она их зарезала.

– Они мертвы уже давно.

– Да, но они ходили. Посмотри на эту борозду – один из них волок меня, вот след. А вот следы копыт ее коня.

Но она, не отводя взгляда, смотрела на Удинааса.

– Это мир твоих собственных фантазий. Твой ум захвачен фальшивыми видениями.

– Брось плитки.

– Нет.

– Пернатая Ведьма, кровь вивала жива. Эта кровь связывает нас с тисте эдур.

– Невозможно. Вивалы – порождение элейнтов, отпрыски драконов, и даже драконы ими не управляют. Они из Обители, но злобной.

– Я видел Белого Ворона. На берегу. Об этом я и хотел сказать тебе и спешил, чтобы успеть до того, как ты метнешь плитки. Я пытался прогнать его, а он только посмеялся надо мной. Когда на тебя напали, я думал, это Белый Ворон. Как ты не понимаешь? Белый, как лицо Менандор, Рассвета. Вот что Опоры показывали нам.

– Я не поддамся твоему безумию, должник.

– Ты просила меня солгать Урут и другим эдур. Я сделал, как ты сказала, Пернатая Ведьма.

– Но теперь тобой завладел вивал. И скоро убьет тебя – даже эдур ничего не смогут поделать. Поняв, что ты в самом деле отравлен, они вырвут твое сердце.

– Ты боишься, что я превращусь в вивала? Это моя судьба?

Она покачала головой.

– Болезнь атакует твой разум. Отравляет чистую кровь твоих мыслей.

– Ты в самом деле здесь, Пернатая Ведьма? В моем сне?

Ее очертания стали прозрачными, зыбкими, и их, словно песок, унес ветер.

Удинаас вновь остался один.

Я никогда не проснусь?

Почувствовав движение в небе, он повернул голову вправо.

Драконы. Десятки драконов в воздушных потоках над мутным горизонтом. Вокруг сновали, как мошкара, вивалы.

И тут Удинаас кое-что понял.

Они летят воевать.


Тело покрывали листья морока. В последующие дни листья начнут гнить, янтарный воск пойдет синеватыми пятнами, и одетое в монеты тело превратится в смутную фигуру, будто закованную в лед.

Тень в воске, замкнувшая воина бенедов навечно. Прибежище для блуждающих теней внутри пустого ствола.

Трулл стоял у трупа. Ствол черного дерева еще готовили в неосвещенном здании рядом с цитаделью. Живое дерево сопротивлялось рукам, которые хотели его преобразовать. Но оно любило смерть, и его можно было уговорить.

Из деревни донесся отдаленный плач – голоса возносились в последней молитве сумеречной Дочери. До наступления ночи остались мгновения. Наступали пустые часы, когда даже саму веру следовало сдержать. Ночь принадлежит Предателю. Он пытался убить Отца Тень в момент высшего торжества и почти преуспел.

Любые серьезные разговоры в это время были запрещены. Во тьме крадется обман, бурлит невидимая жизнь, которую можно вдохнуть – и заразиться.

Не зарывались мечи у порога домов, где обитают девы. Скрепить брак в этот час значит обречь его. Дитя рожденное умрет. Любовники не коснутся друг друга. День умер.

Вскоре, однако, появится луна, вернутся тени. Как Скабандари Кровавый глаз вернулся из тьмы, так вернется и мир. Предателя ждет поражение. По-другому и быть не может, иначе царства поглотит хаос.

Трулл сам вызвался дежурить в первую ночь. Труп эдур не оставляли без охраны, когда подкрадывалась тьма – она ведь не разбирает, течет ее дыхание в теплую плоть или холодную. Мертвец мог дать начало страшным событиям так же, как и живой. Неважно, что у него нет голоса и он не может поднять руку. Другие готовы говорить за него и выхватить меч или кинжал.

Ханнан Мосаг объявил это главным пороком среди эдур. Старики и мертвецы первыми готовы прошептать слово месть. Старики и мертвецы стоят у одной стены, только мертвые стоят к ней лицом, а старики отвернулись. За этой стеной – забвение.

Междоусобицы теперь были запрещены. За преступление мести наказывался весь род – бесчестной казнью.

Трулл Сэнгар заметил со своего места во мраке под деревом – рядом с телом, – как его брат Рулад идет по лесу. В этот темный час он осторожно крался, словно тень, от края деревни.

В лес, на северную тропу.

Тропа вела на кладбище, где было решено похоронить воина бенедов.

Где бодрствует одинокая женщина.

Может, это первый раз… и ничего не выйдет. Или это очередное свидание из многих. Она непостижима. Все женщины непостижимы. Но вот он вполне ясен. Рулад поздно родился и не успел на войну, так что на его поясе нет отметин. Он пустит кровь иначе.

Потому что Рулад должен побеждать. Побеждать во всем. Такова его жизнь, узкий берег, который он сам сочинил после всех случаев пренебрежения – неважно, настоящего или им самим придуманного, – после всех моментов, которые, по его мнению, вопиют об отсутствии достижений.

Это первый раз. И она откажется с отвращением.

Или их руки сплетутся, и тьма породит жар и пот. И предательство.

А он не может двинуться, не может оставить пост над безымянным воином бенедов.

Фир изготовил меч, как велел обычай. Он стоял перед Майен, и клинок лежал на тыльных сторонах ладоней. На глазах у всех она сделала шаг и приняла оружие. И унесла его домой.

Они обручены.

Через год – теперь уже осталось пять недель – она выйдет из дверей с этим мечом, выроет им канавку у порога, положит туда меч и закопает. Железо и земля, оружие и дом. Мужчина и женщина.

Брак.

До того дня, когда Фир подарил меч, Рулад и не смотрел на Майен. Равнодушие юности? Нет, эдур не такие, как летери. Год у летери, как день у эдур. Были девушек прекраснее в благородных домах. Но он обратил на нее внимание только потом.

Бросить пост? В конце концов, воин бенеда – не хирот. И обглоданное морем тело покрыто медью, а не золотом. Можно ступить на тропу и пройти по следу в темноте.

И найти что? Определенность, острыми зубами грызущую его мысли.

Зачем?

Это все темные часы…

Глаза Трулла Сэнгара вдруг распахнулись. Из леса вышла фигура.

Фигура шагнула вперед. Губы в черной крови. Бледная в слабом свете луны кожа, грязная и будто покрытая плесенью. Пустые ножны из полированного дерева справа и слева на поясе. Остатки доспехов. Высокая, но с поникшими плечами.

Глаза как гаснущие угольки.

– Ага, – пробормотал призрак, глядя на кучу листьев. – И что у нас здесь?

Он говорил на языке ночи, родственном языку эдур.

Дрожащий Трулл заставил себя шагнуть вперед, ухватив копье двумя руками и выставив острие над трупом.

– Он не для тебя. – Горло внезапно сдавило.

Глаза на мгновение вспыхнули, когда бледный призрак взглянул на Трулла.

– Тисте эдур, ты знаешь меня?

– Призрак тьмы, – кивнул Трулл. – Предатель.

Желто-черная улыбка.

Трулл вздрогнул, – призрак сделал еще шаг и пригнулся с другой стороны кучи листьев.

– Прочь отсюда, дух!

– А иначе что ты сделаешь?

– Подниму тревогу.

– Как? Ты теперь можешь только шептать. Горло перехватило. Даже дышать трудно. Это предательство так давит на тебя, эдур? Неважно. Я много путешествовал, и мне не нужны доспехи этого воина. – Призрак выпрямился. – Отступи, если хочешь дышать.

Трулл не тронулся с места. Воздух с шипением протискивался в сдавленное горло, руки и ноги слабели.

– Да, трусость никогда не значилась среди пороков эдур. Ладно, как знаешь.

Призрак повернулся и направился в лес.

Трулл с облегчением набрал полные легкие воздуха, потом еще. Голова кружилась.

– Погоди!

Предатель остановился и снова повернулся лицом.

– Такого никогда не было. Пост…

– Интересовал только голодных подземных духов, – кивнул Предатель. – Или даже еще печальнее: духов выкорчеванных черных деревьев, впивающихся в плоть, чтобы… ну, что они сделают? Ничего, как и при жизни. В мире есть мириады сил, тисте эдур, и большинство из них слабы.

– Отец Тень заключил тебя…

– Да, там я и остаюсь. – Снова жуткая улыбка. – Если только не сплю. Неохотный подарок Матери Тьмы, напоминание о том, что она не забывает. Напоминание о том, что и я не должен забывать.

– Это не сон, – сказал Трулл.

– Они были разбиты, – сказал Предатель. – Давно. Осколки рассыпались по полю битвы. Кому они нужны? Разбитые осколки не воссоединить. Но теперь они складываются сами по себе. Вот мне интересно: что он сделал с ними?

Фигура исчезла среди деревьев.

– Это, – прошептал Трулл, – не сон.


Удинаас открыл глаза. Вонь обожженного трупа ощущалась в носу и во рту, застряла в горле. Над ним нависал низкий косой потолок – грубая черная кора и желтоватые трещины. Он неподвижно лежал под одеялом.

Уже близок рассвет?

Он ничего не слышал – никаких голосов из соседних каморок. Впрочем, часы перед восходом луны – тихие. Как и часы, когда все спят. С утра ему опять чинить сети. И вить канаты.

Возможно, это правда безумия, когда разум только и может, что бесконечно составлять списки будничных забот и доказывать свою нормальность. Починить сети. Сплести канаты. Видишь? Я не потерял смысл жизни.

Кровь вивала ни горяча, ни холодна. Она не бурлит. Удинаас не ощущал какой-то разницы в теле. Но чистая кровь моих мыслей – да, загрязнена. Он откинул одеяла и сел. Таков путь, и мне придется оставаться на нем, пока не придет момент.

Чинить сети. Вить канаты.

Выкопать могилу для воина бенедов, который только что открыл бы глаза, если бы они у него были. И увидел бы не черноту облепивших его монет. Увидел бы не синий воск, не листья морока, становящиеся от воска мокрыми и черными. Увидел бы лицо… кого-то другого.

Вивалы окружали драконов в полете. Он видел это. Как гончие вокруг хозяина перед самым началом охоты. Я знаю, почему я там, где оказался. И когда ночь прошепчет ответ – нет, не прошепчет, провоет, сама Тьма подаст сигнал к погоне.

Удинаас понял, что он среди врагов. Не как летери, обреченный на рабство. Гораздо большую опасность ощущала его новая кровь, оказавшись посреди эдур и Куральд Эмурланна.

Пернатая Ведьма, полагаю, могла бы поступить иначе, но Мать Тьма даже в таких вещах остается невидимой.

Он вышел в главный зал.

И оказался лицом к лицу с Урут.

– Незачем бродить в такой час, раб, – сказала она.

Но он видел, что она дрожит.

Удинаас упал на пол и уперся лбом в потертые доски.

– Приготовь плащи Фиру, Руладу и Труллу – они отправляются сегодня ночью. До восхода луны. И еду и питье для утренней трапезы.

Он быстро поднялся на ноги, чтобы выполнять, но его остановила протянутая рука.

– Удинаас, – сказала Урут. – Сделай все сам и не говори никому.

Он кивнул.


Из леса выползали тени. Взошла Луна, место заключения настоящего отца Менандор. Древние битвы Отца Тени создали и сформировали этот мир. Скабандари Кровавый глаз, стойкий борец со слугами неумолимой убежденности – хоть ослепительно белой, хоть всепоглощающе черной, – одержал победы, среди которых погребение Брата Тьмы и пленение Брата Света в далеком небесном мире. Эти победы – дары не только для эдур, но для всех рожденных и живущих, чтобы однажды умереть.

Дары свободы, воли, лишенной цепей, пока человек сам на себя не накинет эти цепи и будет носить их, как доспехи.

Трулл Сэнгар видел цепи на летери. Он видел окутывающую их непроницаемую сеть логических обоснований, где не найдешь ни начала, ни конца. Он понимал, почему летери поклонялись Пустому трону. И знал, каким образом они оправдывают все свои дела. Прогресс – необходимость, рост – преимущество. Взаимовыгодность – для дураков, а долг – движущая сила природы, любого человека и любой цивилизации. У долга свой язык, в котором есть такие слова, как переговоры, возмещение и поручительство, а закон – лживый запутанный клубок, который застит глаза справедливости.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16