Джон Стейнбек.

Зима тревоги нашей



скачать книгу бесплатно

John Steinbeck

THE WINTER OF OUR DISCONTENT


Печатается с разрешения The Estate of Elaine A. Steinbeck и литературных агентств McIntosh and Otis, Inc. и Andrew Nurnberg.


© John Steinbeck, 1961

© Copyright renewed Elaine Steinbeck, Thom Steinbeck, and John Steinbeck IV, 1989

© Школа перевода В. Баканова, 2016

© Перевод. Д. Целовальникова, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Посвящается моей сестре Бет, чей свет сияет ярко.


Читателям, которые попытаются угадать прототипов моих героев и определить место действия, советую оглянуться вокруг и посмотреть на самих себя, поскольку в своей книге я по большей части писал о современной Америке.

Часть 1

Глава 1

Солнечным апрельским утром Мэри Хоули открыла глаза, перевернулась на другой бок и обнаружила, что ее муж сунул мизинцы в рот, растянул щеки и изображает лягушку.

– Ты смешной! – сказала она. – Итан, ты прирожденный комик.

– Мисс Мышка, выходи-ка за меня замуж!

– Дурачишься с утра пораньше?

– И год рад весне! И день утру рад![1]1
  Роберт Браунинг. Песенка Пиппы. Перевод С. Шестакова.


[Закрыть]

– Значит, дурачишься. Помнишь, что сегодня Великая Пятница?

– Гнусные римляне строятся, чтобы идти на Голгофу.

– Не богохульствуй! Марулло разрешит тебе закрыться в одиннадцать?

– Моя цыпонька-краса, Марулло – католик и итальяшка-иммигрант. Вряд ли он вообще сегодня явится. Закрою в полдень и не открою, пока не кончится казнь.

– Рассуждаешь как пилигрим. Нехорошо так говорить!

– Чепуха, букашечка! Это у меня от предков со стороны матери. Так говорят настоящие пираты. И, между прочим, казнь действительно была.

– Какие еще пираты? Ты же говорил, они были китобоями, со специальными грамотами от Континентального конгресса, уж не знаю, как они там называются.

– Зато на кораблях, которые они обстреливали, их считали пиратами. А те римские солдаты считали, что это была казнь.

– Ну вот, теперь ты злишься. Мне больше нравится, когда ты дурачишься.

– Я всегда дурачусь. У кого хочешь спроси!

– Вечно ты мне голову морочишь! Тебе есть чем гордиться: в одной семье и отцы-пилигримы, и капитаны-китобои.

– А им-то гордиться и нечем.

– Почему?

– Разве стали бы мои предки гордиться, узнав, что породили чертова бакалейщика для чертова хозяина-итальяшки в городе, который когда-то принадлежал им целиком?

– Никакой ты не бакалейщик. Скорее управляющий – ведешь бухгалтерию, относишь деньги в банк и заказываешь товар.

– Само собой.

Еще я подметаю, выношу мусор и хожу перед Марулло на задних лапах, а будь я чертовым котом, то и мышей бы для него ловил.

Мэри обвила мужа руками.

– Лучше давай дурачиться, – сказала она. – Прошу, не сквернословь в Великую Пятницу! Я тебя люблю.

– Ладно, – немного погодя ответил он. – Все вы, женщины, так говорите. Только не думай, что поэтому тебе можно валяться в чем мать родила в постели женатого мужчины!

– Хотела поговорить с тобой о детях.

– Они в кутузке?

– Ну вот, опять дурачишься. Пусть они сами скажут.

– Почему бы тебе…

– Сегодня Марджи Янг-Хант мне снова погадает.

– Она гадает на бобах? Кто эта Марджи Янг-Хант? И чем она всех пастушков пленила?[2]2
  У. Шекспир. Два веронца. Акт 4, сцена 2. Перевод В. Левика.


[Закрыть]

– Хорошо, что я не ревнива! Говорят, если мужчина нарочито не замечает красивую девушку…

– Ничего себе девушка! Два брака за плечами.

– Ее второй муж умер.

– Завтракать пора. Ты веришь в эту ерунду?

– Ну, про брата карты сказали правду. Помнишь: кто-то из родных и близких?

– А кто-то из моих родных и близких получит хорошего пинка, если не возьмет курс на кухню…

– Уже бегу! Как насчет яичницы?

– Пожалуй, пойдет. Кстати, почему именно Великая Пятница? Что в ней великого?

– Ах, Итан! – вздохнула она. – Все бы тебе шутить!

Кофе сварился, на тарелке лежали яичница и гренки. Итан Аллен Хоули проскользнул в уголок возле кухонного окна.

– Чувствую себя великолепно, – заметил он. – Почему эту пятницу называют Великой?

– Весна, – пояснила она, стоя у плиты.

– Весенняя Пятница?

– Весеннее обострение. Дети уже встали?

– Вряд ли. Маленькие дармоеды. Давай растолкаем их и выпорем!

– Ну и шуточки у тебя! Обедать придешь?

– Нет.

– Почему?

– Женщины. Вожу их тайком с двенадцати до трех. Может, и твою Марджи позову.

– Не смей так шутить, Итан! Марджи – настоящая подруга! Она последнюю рубашку с себя снимет!

– Неужели? Откуда у нее рубашка?

– Опять ты говоришь как пилигрим.

– Спорим, мы с ней в родстве? В ней тоже течет кровь пиратов.

– Опять ты валяешь дурака! Вот список продуктов. – Она сунула ему в нагрудный карман листок. – Вышло много, но ведь Пасха все-таки! И не забудь про яйца – две дюжины, запомни. Ты уже опаздываешь!

– Знаю. И Марулло обеднеет на пару грошовых покупок. Зачем нам столько яиц?

– Будем красить. Аллен и Мэри-Эллен очень просили. Тебе пора!

– Как скажешь, мой жучиный цветочек! Можно я сначала сбегаю наверх и намну бока Аллену и Мэри-Эллен?

– Итан, ты избаловал их до безобразия! Сам знаешь.

– Прощай, корабль! В добрый путь![3]3
  Генри Уодсворт Лонгфелло. «Постройка корабля».


[Закрыть]
 – объявил он, захлопнул за собой дверь из проволочной сетки и вышел в золотисто-зеленое утро.

Итан оглянулся на красивый старинный дом, в котором жили его отцы и деды: обшитый досками, выкрашенными белой краской, над парадной дверью арочное окно, повсюду элементы декора в духе братьев Адамов, на крыше смотровая площадка – так называемый вдовий мостик. Дом стоял в глубине зеленеющего сада среди столетних сиреней, чьи стволы в обхвате достигали туловища взрослого человека, а ветки покрылись набухшими почками. Старые вязы на Вязовой улице ничуть не уступали им по вышине и тоже выпустили первые листочки, окрасившись желтой дымкой. Выглянувшее солнце осветило здание банка и засверкало на серебристом резервуаре для бензина, от старой бухты пахнуло бурыми водорослями и солью.

Единственный прохожий на Вязовой улице – ирландский сеттер мистера Бейкера, он же банкиров пес, он же Рыжий Бейкер – с достоинством прохаживался вдоль деревьев, иногда обнюхивая пахучие метки ранее отметившихся на стволах псов.

– С добрым утром, сэр. Меня зовут Итан Аллен Хоули. Мы с вами как-то отливали на пару, помните?

Рыжий Бейкер остановился и ответил на приветствие, не спеша махнув пушистым хвостом.

– Я вот смотрел сейчас на свой дом, – поделился Итан. – Умели тогда строить, ничего не скажешь.

Рыжий склонил голову набок и небрежно почесал ребра задней лапой.

– Да почему бы и не строить? Денег-то хватало. Китовый жир с семи морей и спермацет. Знаете, что такое спермацет?

Рыжий вздохнул с подвыванием.

– Вижу, что не знаете. Это светлый, приятно пахнущий жир из головы кашалота. Пес, мой вам совет: прочтите «Моби Дика»!

Сеттер задрал ногу возле чугунного столбика на обочине. Итан обернулся через плечо и бросил:

– Заодно подготовьте анализ книги. Может, сына моего поучите. Он понятия не имеет, как пишется слово «спермацет», да и с остальными словами у него неважно.

В двух кварталах от старого дома Итана Аллена Хоули Вязовая улица поворачивает и упирается в Главную улицу. Посреди первого квартала на зазеленевшем газоне у дома Эдгаров ватага воробьев устроила драку. Разошлись они не на шутку: яростно кидались друг на друга, шумно чирикали, клевались, норовя попасть в глаз, и не заметили, как подошел Итан.

– Птички в гнездышках дружны, – проговорил он, остановившись, чтобы полюбоваться битвой. – Почему не дружим мы?.. Бред сивой кобылы! Вы, ребятки, не можете поладить даже в такое прелестное утро. Зря с вами так носился святой Франциск! Кыш-ш! – Итан бросился к воробьям, размахивая руками, и они шумно вспорхнули, горько сетуя скрипучими голосами. – Вот что я вам скажу, – заметил он им вслед. – В полдень солнце померкнет, на землю упадет тьма, и вы устрашитесь.

Старинный дом Филипсов во втором квартале переделали в пансион. Джои Морфи, кассир в Первом национальном банке, вышел на улицу, поковырялся в зубах, оправил клетчатый жилет, поздоровался с Итаном и сказал:

– Как раз собирался к вам заглянуть, мистер Хоули.

– Почему все-таки Великая Пятница?

– От латинского великус-великилиус-великум. Переводится как паршивый.

Джои смахивал на лошадь – и как лошадь улыбался, поднимая верхнюю губу и обнажая большие квадратные зубы. Джозеф Патрик Морфи, Джои Морфи, старина Джои, Морф прожил в Нью-Бэйтауне всего несколько лет, но при этом пользовался бешеной популярностью. Морф-Балагур рассказывал свои побасенки с каменным лицом игрока в покер, зато над чужими смеялся до упаду – неважно, слышал он их раньше или нет. Морф-Знаток был осведомлен обо всем и обо всех (от мафии до династии Маунтбэттенов), однако информацию выдавал таким тоном, что она воспринималась скорее как вопрос. В результате собеседник считал его не зазнайкой, а товарищем и при случае выдавал его слова за свои. Морф был тот еще черт: неимоверно азартный – впрочем, никто ни разу не видел его за игрой, – хороший бухгалтер и отличный банковский кассир. Мистер Бейкер, президент Первого национального, доверял ему настолько, что Джои выполнял в банке большую часть работы. Морф со всеми был в приятельских отношениях и при этом ни к кому не обращался по имени. Итана он называл мистером Хоули, а Марджи Янг-Хант – миссис Янг-Хант, хотя ходили слухи, что он с ней спит. У него не было ни семьи, ни другой родни, жил он один в двухкомнатной квартире с ванной в старом доме Филипса, а питался в основном в ресторане «Формачтер». Бейкер и страховая компания сочли его послужной список безупречным, однако была у братца Джои манера рассказывать свои байки так, будто они происходили вовсе не с его знакомыми, а с ним самим. Похоже, парень прошел огонь и воду. Подобная скромность снискала ему еще больше приятелей. Ногти Джои держал в чистоте, одевался дорого и модно, рубашки менял регулярно, ботинки его всегда сияли.

Мужчины вместе направились в сторону Главной улицы.

– Давно хотел спросить: адмирал Хоули вам не родственник?

– Может, адмирал Холси? – уточнил Итан. – У меня в роду было много капитанов, но об адмирале я не слыхал.

– Вроде ваш прадед был капитаном китобойного судна? Похоже, я спутал капитана с адмиралом.

– В нашем городке полно легенд, – кивнул Итан. – Говорят, мои предки со стороны отца занимались пиратством, а со стороны матери – прибыли в Америку на борту «Мэйфлауэра».

– Итан Аллен[4]4
  Итан Аллен (1738–1889) – герой Войны за независимость США. В 1778 году был обвинен в государственной измене за попытку переговоров с Канадой о признании штата Вермонт британской территорией. Итан Аллен Хоули отмечает, что его предки Хоули «спутались» с вермонтскими Алленами.


[Закрыть]
, – протянул Джои. – Господи, неужели он тоже ваш предок?

– Возможно. Скорее всего – да, – ответил Итан. – Ну и денек сегодня – лучше не бывает! Так о чем вы хотели поговорить?

– Денек чудный. Вроде как с полудня до трех у вас перерыв? Сделайте-ка мне пару сандвичей к половине двенадцатого. Забегу за ними сам. И бутылочку молока приготовьте.

– Банк закроется?

– Банк – да, а я нет. Старина Джои будет на своем месте, прикованный к бухгалтерским книгам. Перед долгими праздниками все кому не лень бегут обналичивать чеки.

– Никогда об этом не задумывался, – признался Итан.

– Еще бы. Пасха, День памяти, Четвертое июля, День труда – любые длинные выходные. Приди мне в голову ограбить банк – непременно сделал бы это перед большим праздником. Денежек полно, приходи да бери.

– Джои, а вас когда-нибудь грабили?

– Нет. Зато мой друг пережил ограбление дважды.

– И что рассказывает?

– Он здорово испугался. Делал все, что было велено. Лег на пол и не геройствовал. Сказал, что в отличие от него деньги-то застрахованы куда лучше.

– Я принесу вам сэндвичи в свой перерыв. Постучу в заднюю дверь. Какие вам сделать?

– Не утруждайтесь, мистер Хоули, я сам забегу – через проулок до вас пара шагов. Ветчина, сыр, ржаной хлеб и майонез, да еще молочка или колы бутылочку возьму, на потом.

– Есть неплохая салями – Марулло расстарался.

– Нет, спасибо. Как поживает наш мафиози-одиночка?

– Вроде ничего.

– При всей нелюбви к макаронникам скажу, что малый, умудрившийся сколотить состояние буквально из ничего – начинал-то он с ручной тележки, – вызывает заслуженное восхищение. Ловкий парень. Никому и не снится, сколько у него припрятано на черный день. Вероятно, мне не следовало об этом говорить. Все-таки я банковский служащий.

– Да вы ничего и не сказали.

Они подошли к углу Вязовой улицы и Главной. Возле груды розовых кирпичей, что раньше была старым отелем «Бухта», они невольно остановились и посмотрели на место, где вскоре вырастет новый супермаркет «Вулворт». Ранним утром желтый бульдозер и кран с ядром затаились, будто хищники в ожидании добычи.

– Всегда мечтал поработать на этой штуке, – заметил Джои. – Представляю, как клево было бы размахнуться стальным шаром и смотреть, как рушится стена!

– Я вполне насмотрелся на это во Франции, – сказал Итан.

– Ну конечно! Ваше имя выгравировано на памятнике в гавани.

– Налетчиков, что ограбили банк вашего знакомого, поймали? – Итан нисколько не сомневался, что речь шла о самом Джои. Так решил бы любой.

– Еще бы! Переловили, как мышей. К счастью, грабители банков умом не блещут. Возьмись старина Джои написать книгу о том, как обнести банк, копы остались бы с носом.

Итан расхохотался:

– И как их обмануть?

– Есть у меня отличный источник информации, мистер Хоули: я читаю газеты. Вдобавок знавал я одного копа. Не угодно ли прослушать лекцию за пару долларов?

– Сократите ее до семидесяти пяти центов – мне пора открывать магазин.

– Леди и джентльмены, – начал Джои. – Мы собрались этим утром… Нет, не так, постойте! Почему попадаются грабители банков? Во-первых, наличие предыдущих приводов и судимостей. Во-вторых, дележ добычи – всегда найдется недовольный, который сольет остальных копам. В-третьих, бабы. Куда же без них! И в результате – номер четыре: они начинают швыряться деньгами. Полиция пасет транжир, и оп-ля!

– В чем суть вашего метода, сэр профессор?

– Метод прост как два пальца об асфальт. Делать все наоборот! Не грабить банк, если у вас были приводы. Никаких подельников – сделайте все сами и молчок. Забудьте про баб. Не тратьте ни пенса. Спрячьте все в кубышку на несколько лет. Потом, дождавшись подходящего предлога, доставайте понемногу и вкладывайте. Надо именно вкладывать, а не тратить.

– Вдруг грабителя опознают свидетели?

– Будет в маске и не скажет ни слова – его мама родная не опознает. Вам приходилось читать описания преступников свидетелями? Мой друг коп говорит, что иногда его ставят среди подозреваемых на опознании и свидетели частенько указывают на него. Клянутся и божатся, что преступление совершил именно он… Гоните ваши семьдесят пять центов!

Итан сунул руку в карман:

– За мной должок.

– Возьму сэндвичами, – заявил Джои.

Они пересекли Главную улицу и свернули в узкий переулок между домами. Джои вошел в заднюю дверь Первого национального, Итан отпер дверь магазинчика «Фрукты и деликатесы от Марулло» на противоположной стороне.

– Ветчина и сыр? – прокричал он.

– На ржаном хлебе, плюс салат и майонез.

Через пыльное зарешеченное окошко в кладовую сочился серый свет. Итан замер на пороге: полки от пола до потолка, внизу картонные и деревянные ящики с консервированными фруктами, овощами, рыбой, мясопродуктами и сыром. Он принюхался и вдохнул характерные ароматы муки, фасоли и гороха, бумажно-чернильные нотки коробок с хлопьями, густой кисловатый амбре сыров и колбас, душок ветчины и бекона, легкое зловоние свекольной ботвы, капустных и салатных обрезков, доносящееся из серебристых мусорных баков возле заднего входа. Затхлого запаха мышей он так и не уловил, распахнул дверь и выкатил баки в проулок. Серый кот ринулся ему наперерез, но Итан его прогнал.

– Даже не мечтай, – заявил он коту. – Кошачья еда – мыши и крысы, хотя ты, кот-ворюга, предпочитаешь колбасу. Прочь! Я же сказал – прочь! – Серый кот спокойно облизывал розовую подушечку лапы, но, услышав второе «прочь», бросился удирать со всех ног, взлетел на дощатый забор позади банка – и был таков. – Слово-то волшебное, – задумчиво произнес Итан, вернулся в кладовую и закрыл за собой дверь.

Проходя по пыльной кладовой к створчатой двери в магазин, он услышал доносившийся из туалета шепот воды. Итан открыл фанерную дверь, включил свет и спустил воду. Затем распахнул стеклянную дверь с проволочной сеткой и надежно зафиксировал ее деревянным бруском, который подвинул ногой.

Из-за опущенных штор в магазинчике царил зеленый полумрак. Снова полки от пола до потолка, аккуратно уставленные консервами в сверкающей жестяной и стеклянной таре, – настоящая библиотека для желудка. С одной стороны – прилавок, кассовый аппарат, бумажные пакеты, упаковочная бечевка и – главный предмет гордости – из нержавеющей стали с белой эмалью холодильный шкаф с компрессором, бормочущим что-то самому себе. Итан щелкнул выключателем, и голубоватый неоновый свет залил мясные нарезки, сыры, колбасы, котлеты, бифштексы и рыбу. Рассеянный свет, наводнивший помещение, напомнил Итану собор в Шартре. Он помедлил, любуясь органными трубами из банок с томатной пастой, часовнями из горчицы и оливок, сотнями овальных гробниц для сардин.

– Единум и единокус, – гундосо протянул Итан, подстраиваясь под манеру исполнения литаний. – Един единомышус, что единожукус, все единус, Господи… амииииинь! – пропел он.

Итан так и слышал комментарий жены: «Что за глупости! Ты можешь оскорбить чувства верующих. Нельзя так поступать с людьми, Итан!»

Продавец в бакалейной лавке – в лавке Марулло, – муж и отец двух очаровательных деток. Когда ему побыть одному? Днем занят с покупателями, вечером – с женой и детишками.

– В туалете – где же еще?! – громко объявил Итан. – Причем прямо сейчас, пока я не открыл шлюзы. О! Мускусно-тускло, пахуче-текуче, натужно и звучно праздное время в уборной течет! Ну, и чьи чувства я задел, моя сахарная ножка? – обратился он к жене. – Здесь нет никого-никогошеньки. Только я и мои единум-единокус, пока… пока я не отопру чертову входную дверь!

Из ящика рядом с кассой он достал чистый фартук, развернул его, расправил тесемки, обернул вокруг туловища, завязал тесемки впереди, потом отвел длинные концы назад и затянул на бантик.

Фартук был длинный, почти до середины голени. Итан поднял правую руку, сложил пальцы в пригоршню, ладонью вперед, и объявил:

– Внимайте мне, консервированные груши, маринованные огурчики и пикули в острой заливке! «И как настал день, собрались старейшины народа, первосвященники и книжники, и ввели Его в свой синедрион…»[5]5
  «И как настал день…». Лука. 22:66–23:45.


[Закрыть]
Заметьте, и как настал день. Эти мерзавцы вставали рано и времени зря не теряли. Ну-ка, что там дальше? «Было же около шестого часа дня», по-нашему, полдень, «и сделалась тьма по всей земле до часа девятого, и померкло солнце». Как видите, я прекрасно все помню. Боже милосердный, до чего он долго умирал, я бы даже сказал – невыносимо долго! – Итан уронил руку и задумчиво оглядел уставленные консервами полки, будто ждал от них ответа. – Теперь ты молчишь, Мария, моя пышечка. Ты ведь дщерь иерусалимская? «Не плачьте обо Мне, – сказал Он. – Но плачьте о себе и о детях ваших… Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?» До сих пор сердце разрывается! Тетушка Дебора обработала меня на славу. Шестой час еще не наступил…

Он поднял зеленые шторы на больших окнах и сказал:

– День, войди!

Он отпер входную дверь.

– Мир, входи!

Он распахнул забранные железными прутьями двери и закрепил их в открытом положении. Утреннее солнце нежно ласкало тротуар, как и должно быть в апреле, ведь оно только что встало аккурат там, где Главная улица упиралась в бухту. Итан сходил в туалет за метлой – пора было подметать перед магазином.

День, бесконечный день вовсе не однороден. По мере продвижения солнца по небу меняется не только освещенность, преобразуются фактура и эмоциональный фон, форма и смысл; день деформируется под действием тысячи факторов вроде времени года, жары или холода, полного штиля или нескольких ветров, дующих одновременно; его корежит от запахов и вкусов, текстуры льда или травы, набухших почек, распустившихся листьев или голых безжизненных ветвей. Вместе с днем меняются и его подданные – насекомые и птицы, кошки и собаки, бабочки и люди.

Тихий, сумрачный и сокровенный день Итана Аллена Хоули закончился. Человек, ритмично подметавший тротуар, был уже не тем, кто мог читать проповеди консервам, или распевать литании, или дурачиться в уборной. Он сгреб окурки и обертки от жвачки, шелуху от распустившихся почек и обычную уличную пыль и передвинул кучку мусора к водосточной канаве, где его потом заберут рабочие на серебристом грузовике.

Мистер Бейкер с достоинством следовал от своего дома на Кленовой улице к красной кирпичной базилике, в которой располагался Первый национальный. Ну и что, если шаги его были разной длины, вряд ли кто-нибудь был в курсе его детской привычки аккуратно перешагивать через трещины в асфальте, чтобы не сломать спину своей матери?[6]6
  В США есть детское суеверие: на трещину в асфальте наступаешь – мамину спину ломаешь.


[Закрыть]

– Доброе утро, мистер Бейкер, – поздоровался Итан и перестал махать метлой, чтобы не запылить наглаженные саржевые брюки банкира.

– Здравствуй, Итан. Прекрасное утро!

– Весна пришла, мистер Бейкер. Сурок снова не ошибся.

– Ну да, ну да. – Бейкер помолчал. – Итан, я хочу с тобой потолковать. По завещанию брата твоя жена получила тысяч пять, верно?

– Шесть с половиной после уплаты налогов, – кивнул Итан.

– Они просто лежат в банке. Нужно их куда-нибудь вложить. Об этом я и хочу с тобой потолковать. Денежки должны работать!

– На шести с половиной тысячах много не заработаешь, сэр. Они лежат себе и ждут крайнего случая.

– Итан, деньги не должны лежать мертвым грузом!

– Да как вам сказать, сэр. Помните? «И даже тот, кто лишь стоит и ждёт…»[7]7
  Последняя строфа сонета Джона Мильтона «О своей слепоте». Перевод С. Шестакова.


[Закрыть]
.

Голос банкира резко похолодел.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6