Станислав Далецкий.

Царь всея Руси



скачать книгу бесплатно

А сильных во Израиле мы не убивали, и не знаю я, кто это сильнейший во Израиле: потому что Русская земля держится божьим милосердием, и милостью пречистой богородицы, и молитвами всех святых, и благословением наших родителей и, наконец, нами, своими государями, а не судьями и воеводами, но ипатами и стратигами. Не предавали мы своих воевод различным смертям, а с божьей помощью мы имеем у себя много воевод и помимо вас, изменников. А жаловать своих холопов мы всегда были вольны, вольны были и казнить…

Кровью же никакой мы церковных порогов не обагряли; мучеников за веру у нас нет; когда же мы находим доброжелателей, полагающих за нас душу искренно, а не лживо, не таких, которые языком говорят хорошее, а в сердце затевают дурное, на глазах одаряют и хвалят, а за глаза расточают и укоряют (подобно зеркалу, которое отражает того, кто на него смотрит, и забывает отвернувшегося), когда мы встречаем людей, свободных от этих недостатков, которые служат честно и не забывают, подобно зеркалу, порученной службы, то мы награждаем их великим жалованьем; тот же, который, как я сказал, противится, заслуживает казни за свою вину. А как в других странах сам увидишь, как там карают злодеев – не по-здешнему! Это вы по-своему злобесному нраву решили любить изменников; а в других странах изменников не любят и казнят их и тем укрепляют власть свою.

А мук, гонений и различных казней мы ни для кого не придумывали: если же ты говоришь о изменниках и чародеях, так ведь таких собак везде казнят…

Когда же суждено было по божьему предначертанию родительнице нашей, благочестивой царице Елене, переселиться из земного царства в небесное, остались мы с почившим в бозе братом Георгием круглыми сиротами – никто нам не помогал; осталась нам надежда только на бога, и на пречистую богородицу, и на всех святых молитвы, и на благословение родителей наших.

Было мне в это время восемь лет; и так подданные наши достигли осуществления своих желаний – получили царство без правителя, об нас же, государях своих, никакой заботы сердечной не проявили, сами же ринулись к богатству и славе, и перессорились при этом друг с другом. И чего только они не натворили! Сколько бояр наших, и доброжелателей нашего отца и воевод перебили!

Дворы, и села, и имущество наших дядей взяли себе и водворились в них. И сокровища матери перенесли в Большую казну, при этом неистово пиная ногами и тыча в них палками, а остальное разделяли. А ведь делал это дед твой, Михаило Тучков. Тем временем князь Василий и Иван Шуйские самовольно навязались мне в опекуны и таким образом воцарились; тех же, кто более всех изменял отцу нашему и матери нашей, выпустили из заточения и приблизили к себе. А князь Василий Шуйский поселился на дворе нашего дяди, князя Андрея, и на этом дворе его люди, собравшись, подобно иудейскому сонмищу, схватили Федора Мишурина, ближнего дьяка при отце нашем и при нас, и, опозорив его, убили; и князя Ивана Федоровича Бельского и многих других заточили в разные места; и на церковь руку подняли; свергнув с престола митрополита Даниила, послали его в заточение; итак осуществили все свои замыслы и сами стали царствовать.

Нас же с единородным братом моим, в бозе почившим Георгием, начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков.

Тогда натерпелись мы лишений и в одежде, и в пище. Ни в чем нам воли не было, но все делали не по своей воле и не так, как обычно поступают дети. Припомню одно: бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не взглянет – ни как родитель, ни как опекун, и уж совсем ни как раб на господ.

Кто же может перенести такую гордыню? Как исчислить подобные бесчестные страдания, перенесенные мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне родительской казне? Все расхитили коварным образом: говорили, будто детям боярским на жалованье, а взяли себе, а их жаловали не за дело, назначили не по достоинству; а бесчисленную казну деда нашего и отца нашего забрали себе и на деньги те наковали для себя золотые и серебряные сосуды и начертали на них имена своих родителей, будто это их наследственное достояние.

А известно всем людям, что при матери нашей у князя Ивана Шуйского шуба была мухояровая зеленая на куницах, да к тому же на потертых; так если это и было их наследство, то чем сосуды ковать, лучше бы шубу переменить, а сосуды ковать, когда есть лишние деньги. А о казне наших дядей что говорить? Всю себе захватили. Потом напали на города и села, мучили различными жестокими способами жителей, без милости грабили их имущество. А как перечесть обиды, которые они причиняли своим соседям?

Всех подданных считали своими рабами, своих же рабов сделали вельможами, делали вид, что правят и распоряжаются, а сами нарушали законы и чинили беспорядки, от всех брали безмерную мзду и в зависимости от нее и говорили так или иначе, и делали… Хороша ли такая верная служба? Вся вселенная будет смеяться над такой верностью! Что и говорить о притеснениях, бывших в то время? Со дня кончины нашей матери и до того времени шесть с половиной лет не переставали они творить зло!

Когда же нам исполнилось пятнадцать лет, то взялись сами управлять своим царством, и, слава богу, управление наше началось благополучно. Но так как человеческие грехи часто раздражают бога, то случился за наши грехи по божьему гневу в Москве пожар, и наши изменники-бояре, те, которых ты называешь мучениками (я назову их имена, когда найду нужным), как бы улучив благоприятное время для своей измены, убедили скудоумных людей, что будто наша бабка, княгиня Анна Глинская, со своими детьми и слугами вынимала человеческие сердца и колдовала, и таким образом спалила Москву, и что будто мы знали об этом замысле.

И по наущению наших изменников народ, собравшись по обычаю иудейскому, с криками захватил в приделе церкви великомученика Христова Дмитрия Солунского, нашего боярина, князя Юрия Васильевича Глинского; втащили его в соборную и великую церковь и бесчеловечно убили напротив митрополичьего места, залив церковь кровью, и, вытащив его тело через передние церковные двери, положили его на торжище, как осужденного преступника. И это убийство в святой церкви всем известно, а не то, о котором ты, собака, лжешь!

Мы жили тогда в своем селе Воробьеве, и те же изменники подговорили народ и нас убить за то, что мы будто бы прячем от них у себя мать князя Юрия, княгиню Анну, и его брата, князя Михаила. Как же не посмеяться над таким измышлением? Чего ради нам самим жечь свое царство? Сколько ведь ценных вещей из родительского благословения у нас сгорело, каких во всей вселенной не сыщешь. Кто же может быть так безумен и злобен, чтобы, гневаясь на своих рабов, спалить свое собственное имущество? Он бы тогда поджег их дома, а себя бы поберег!

Во всем видна ваша собачья измена. Это похоже на то, как если бы попытаться окропить водой колокольню Ивана Святого, имеющую столь огромную высоту. Это – явное безумие. В этом ли состоит достойная служба нам наших бояр и воевод, что они, собираясь без нашего ведома в такие собачьи стаи, убивают наших бояр, да еще наших родственников? И так ли душу свою за нас полагают, что всегда жаждут отправить душу нашу из мира сего в вечную жизнь? Нам велят свято чтить закон, а сами нам в этом последовать не хотят! Что же ты, собака, гордо хвалишься и хвалишь за воинскую доблесть других собак-изменников?..

А что, по твоим безумным словам, твоя кровь, пролитая руками иноплеменников ради нас, вопиет на нас к богу, то раз она не нами пролита, это достойно смеха: кровь вопиет на того, кем она пролита, а ты выполнил свой долг перед отечеством, и мы тут ни при чем: ведь если бы ты этого не сделал, то был бы не христианин, но варвар. Насколько сильнее вопиет на вас наша кровь, пролитая из-за вас: не из ран, и не потоки крови, но немалый пот, пролитый мною во многих непосильных трудах и ненужных тягостях, происшедших по вашей вине! Также взамен крови пролито немало слез из-за вашей злобы, осквернении и притеснений, немало вздыхал и стенал…

А что ты «мало видел свою родительницу и мало знал жену, покидал отечество и вечно находился в походе против врагов в дальноконных городах, страдал от болезни и много ран получил от варварских рук в боях и все тело твое изранено», то ведь все это происходило тогда, когда господствовали вы с попом и Алексеем. Если вам это не нравилось, зачем вы так делали? А если делали, то зачем, сотворив по своей воле, возлагаете вину на нас? А если бы и мы это приказали, то в этом нет ничего удивительного, ибо вы обязаны были служить по нашему повелению.

Если бы ты был воинственным мужем, то не считал бы своих бранных подвигов, а искал бы новых; потому ты и перечисляешь свои бранные деяния, что оказался беглецом, не желаешь бранных подвигов и ищешь покоя. Разве же мы не оценили твоих ничтожных ратных подвигов, если даже пренебрегли заведомыми твоими изменами и противодействиями, и ты был среди наших вернейших слуг, в славе, чести и богатстве? Если бы не было этих подвигов, то каких бы казней за свою злобу был бы ты достоин! Если бы не наше милосердие к тебе, если бы, как ты писал в своем злобесном письме, подвергался ты гонению, тебе не удалось бы убежать к нашему недругу.

Твои бранные дела нам хорошо известны. Не думай, что я слабоумен или неразумный младенец, как нагло утверждали ваши начальники, поп Сильвестр и Алексей Адашев. И не надейтесь запугать меня, как пугают детей и как прежде обманывали меня с попом Сильвестром и Алексеем благодаря своей хитрости, и не надейтесь, что и теперь это вам удастся. Как сказано в притчах: «Чего не можешь взять, не пытайся и брать».

Ты взываешь к богу, мзду воздающему; поистине, он справедливо воздает за всякие дела – добрые и злые, но только следует каждому человеку поразмыслить: какого и за какие дела он заслуживает воздаяния? А лицо свое ты высоко ценишь. Но кто же захочет такое эфиопское лицо видеть?..

А если ты свое писание хочешь с собою в гроб положить, значит, ты уже окончательно отпал от христианства. Господь повелел не противиться злу, ты же и перед смертью не хочешь простить врагам, как обычно поступают даже невежды; поэтому над тобой не должно будет совершать и последнего отпевания.

Город Владимир, находящийся в нашей вотчине, Ливонской земле, ты называешь владением нашего недруга, короля Сигизмунда, чем окончательно обнаруживаешь свою собачью измену. А если ты надеешься получить от него многие пожалования, то это так и должно, ибо вы не захотели жить под властью бога и данных богом государей, а захотели самовольства. Поэтому ты и нашел себе такого государя, который, как и следует по-твоему злобесному собачьему желанию, ничем сам не управляет, но хуже последнего раба – от всех получает приказания, а сам же никем не повелевает…

Дано это крепкое наставление в Москве, царствующем православном граде всей России, в 7072 году, от создания мира июля в 5-й день (5 июля 1564 г.).»


Сличив два письма: Курбского к царю и Иоанна к князю Курбскому, Степан отдал разумность письму царя, который обличал князя: в неподчинении власти царя, что от Бога и поэтому даже невинную свою смерть князь должен был принять, за что ему воздалось бы в царствии небесном.

– Испугавшись гнева царя, князь Курбский убежал в Ливонию и это малодушие можно простить, но нельзя простить измены, потому что князь Курбский примкнул к королю Польскому Сигизмунду и начал вредить Московскому царству, чему прощения нет, ибо измена, как и прелюбодеяние и стяжательство является смертным грехом и не подлежат прощению.

– Обвиняя царя в кровавых расправах над боярами и воеводами, князь не приводит их доказательств, тогда как царь Иоанн указывает на убийство своего дяди Юрия Глинского во время своего малолетства, когда князья Шуйские навязались в опекуны малолетним царям Иоанну с его братом Георгием, разграбили царскую казну, а братьев малолетних даже не всегда и кормили вовремя, от чего, возможно, брат Георгий и умер много позже, а будущий царь Иоанн, восьми лет от роду остался с братом совсем одни после смерти своей матери – Елены Глинской.

– Видно, оттуда, из детства и идет суровый нрав царя Иоанна с самого малолетства, – решил Степан и начал собирать сведения о той поре, когда царь Иоанн был еще малым дитем при матери Елене Глинской, оставшейся вдовой после смерти Великого князя Василия Третьего, случившейся, когда будущему царю Иоанну было лишь три года от роду.


Детские годы


Воскресным днем июля месяца 1582 года по латинскому исчислению, писарь Степан Кобыла зашел навестить своего соседа и начальника по Посольскому приказу – подьячего Тимофея Гавриловича Тимофеева, который вчера, в субботний день, не появился в приказе, сказавшись больным через мальчонку-посыльного.

Тимофей лежал на печи, укутавшись тулупом. – Никак хворь пристала к Вам, Тимофей Гаврилович, – участливо справился Степан о здоровье подьячего.

– Сам виноват: доставал воду из колодца, неловко повернулся, в спине щелкнуло и получился прострел поясницы, – пояснил Тимофей. – Теперь вот на печи под тулупом греюсь, положив на спину носок с горчицей, что принесла ключница Дарья. Эх, в баньке бы попариться – глядишь спину и отпустит, но Дарья сказала, что от бани может быть хуже, а тепло сухое и горчица дает.

– У меня тоже два года назад прострел спины был, когда дрова колол и потянулся за чурбаном, – ответил Степан, присаживаясь на скамью у окна.

– Я что зашел-то, Тимофей Гаврилович. Помнишь, в прошлом году я говорил о задумке написать про нашу жизнь при царе Иоанне Васильевиче. Потом женился на вдове Марии, по вашему совету, пока то да се и год прошел, но намерения своего я не оставил, да и Мария поддерживает меня и говорит, что письмо набивает руку и может пригодиться по службе в Посольском приказе, где Вы мой начальник.

Попробовал я писать, но не получилось, – мало знаю, а что знаю – так по слухам больше и что из этих слухов правда, а где ложь, отличить не могу. Хочу, чтобы вы, Тимофей Гаврилович, рассказали мне про нашего царя и наше государство Московское, чтобы я после записал в свою книгу, что специально смастерил. Если Вы пожелаете, то рассказы эти я сейчас писать не буду, а что запишу потом, – непременно покажу вам и более никому.

Сейчас вы болеете, а когда выздоровеете и будет время свободное, может быть, что и расскажете про дела царя нашего – ведь вы старше государя на шесть лет и по слухам видели его с младенческих лет в Кремле, где ваш батюшка служил в Посольском же приказе и тоже подьячим, пока не состарился и не оставил вас на своем месте с согласия дьяка Висковатого.

– Моя болезнь не помеха для разговора, который может отвлечь от боли в спине и потому я согласен рассказать все, что знаю, наверное, про царя Иоанна Васильевича, прозванного в народе Грозным, после победы над Казанью, – ответил Тимофей Гаврилович, оживившись от одиночества на печи, да еще при болезни спины, – спрашивай, Степан, что хочешь узнать о жизни нашей.

– Начните сначала, Тимофей Гаврилович, с самого рождения царя и потом проведите меня по всей его жизни и делам до нашего времени, – попросил Степан, удобнее устраиваясь на скамье.

– Ладно, принеси мне квасу, что стоит в жбане на столе, что-то в горле пересохло и слушай мой долгий рассказ про царское детство, чему лично я свидетель, – сказал Тимофей Гаврилович, отпил квасу прямо из жбана, и начал так:

– Царь Иоанн родился 25 августа 7038 году от сотворения мира в селе Коломенском от отца великого князя Московского и всея Руси – Василия и его жены Елены Глинской.

Елена Глинская была племянницей Литовского князя Михаила, который с родственниками устроил мятеж и после поражения бежал в Москву.

Род Глинских, по преданию шел от племянника Мамая, которого на Куликовском поле побил князь Дмитрий Донской.

Мамай бежал в Крым, где был убит, а племянника хан Тохтамыш отпустил в Литву, где ему дали земли и титул князя. Надо сказать, что Литва тех времен была вторым государством русским: там проживали русичи, православной веры, говорили на русском языке и дела вели на русском языке, пока князь Ягайло не примкнул к латинской Польше и не учинил унию с поляками, перекрестившись в католика и оттого ставшего врагом православной Руси.

Вообще, разделение русских по княжествам чужим произошло в монгольское иго, когда монголы разделили все княжества руссов на три улуса: Великая Русь, Белая Русь и Малая Русь – куда назначались великие князья из русских князей, но по согласию монгольской орды.

За двести лет татаро-монгольского ига, великороссы и белороссы разделились по языку, и после распада орды монгольской стали отдельными княжествами, а Малороссию захватили Польша и Турция, которые долго воевали и сейчас воюют за эти земли между собой. Это я сказал к тому, что волею судьбы Елена – потомок Мамая, стала великой княжной Московского царства, с которым этот Мамай и воевал, и был бит.

По людской молве, при рождении Иоанна в Коломенском была гроза сильная – так стихия возвестила о рождении сильного владыки земли русской.

Елена была второй женой князя Василия – с первой женой Соломонией, он развелся по причине ее бездетности. Через год у Елены родился еще один сын – названный Юрием, который оказался глухонемым. Год спустя умер Великий князь Василий III – умер, наколовшись на ветку в лесу при охоте. Рана небольшая загноилась, потом появился антонов огонь, и князь, видя свою неминуемую погибель, назначил семерых опекунов для своего сына Иоанна до того времени, когда ему исполнится пятнадцать лет.

Елена оказалась женщиной властной и сразу после смерти мужа, отстранила опекунов от власти и взялась за единоличное правление при сыне. В этих делах ей помогал женатый князь Иван Овчина, про которого говорили, что это он является отцом Иоанна, а не Василий, которому к рождению Иоанна был 50 лет. Так говорят люди, которые не знают Кремлевской жизни, когда царица никогда не остается наедине с посторонними, не говоря уже о прелюбодеянии.

Потом, будучи вдовой, Елена возможно и имела связь с Овчиной, но это не возбранялось для вдовы – главное, чтобы не появились дети от этой связи.

При Елене началась война с Польшей за завоевания Василия III на Балтике. Благодаря Ивану Овчине, война завершилась выгодным для Московии договором, по которому все завоевания Василия III оставались за Россией, а Швецию обязалось не помогать Ливонскому ордену и Литве.

Еще Елена провела денежную реформу, поскольку на Руси ходило много различных монет и Московскому княжеству, разросшемуся при Василии III присоединением Новгорода, Пскова и других уделов необходима была единая монета, понятная во всех местах государства. Такой монетой стала московская денга, но Новгороду было разрешено чеканить монету вдвое тяжелей по весу серебра, и эта монета с изображением всадника с копьем, стала называться копейкой, такая монета применяется до сих пор.

Денежная реформа и другие дела Елены благоприятствовали развитию страны. Была построена Китайгородская стена, которая увеличила защищенную часть Москвы почти втрое и должна была стать преградой от возможных татарских набегов, из Крыма и Казани, которые часто действовали вместе.

Правление Елены при малолетнем Иване до его зрелости могло привести к укреплению государственности, что было противно знатным боярским родам.

Елена руководила страной разумно, приставила к Иоанну учителей, которые к семи годам обучили его чтению и письму, что было рано для его возраста.

Иоанну не было и восьми лет, когда Елена неожиданно умерла – по слухам, была отравлена боярами Шуйскими, которые сами рвались к власти при малолетнем князе Иоанне.

В русской жизни отравления ядами не имели распространения, тогда как в Европе и на Востоке травить соперников было обычным делом. Травили королей, князей и даже римских пап. Видимо, бояре, недовольные Еленой, сговорились и воспользовавшись случаем, отравили Елену крысиным ядом, которым называлась смесь ртути с мышьяком. Этим ядом травили мышей и крыс и, как мне объяснял один купец из Китая, если крысиный яд добавлять в еду понемногу, то человек начинает болеть, чахнуть и вскоре умирает как бы по нездоровью. Так было и с Еленой – здоровая женщина тридцати лет от роду вдруг стала болеть без видимой причины и вскоре умерла.

Шуйские быстро схватили Ивана Овчину, который прятался в покоях у малолетнего князя Иоанна, посадили в тюрьму, где он умер от голода.

Иоанн оказался совсем один при обнаглевших Шуйских, которые грабили царскую казну и даже забывали кормить князя и брата Юрия, о чем Иоанн писал позднее в одном из писаний Курбскому.

– Ты, Степан, читал это письмо и даже переписал его, помнится мне.

Мальчик, оставшись один без присмотра и без учителей, пристрастился к чтению книг из библиотеки своей бабки Софьи Палеолог, которая была из рода Византийских Императоров и вывезла библиотеку в Москву.

Я частенько видел князя Иоанна с книгой в руках, сидящим где-нибудь на задворках. Он не бегал с другими детьми боярскими, которых было много в Кремле, не сражался в мальчиковых сражениях на палках, а внимательно читал книги на греческом языке, которому успел обучиться еще при жизни матери.

Тем временем бояре Шуйские вели себя как полноправные правители, грабили казну, о чем царь Иоанн позднее писал в письме Курбскому, что Шуйские золотые кубки из царских сокровищ переплавили в другую посуду и ставили на ней свои клейма, будто бы эта посуда издавна принадлежала роду Шуйских.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12