София Волгина.

Екатерина Великая. Завершение Золотого века



скачать книгу бесплатно

– Послушайте, граф, вирши, кои сегодни мне преподнесли от Радищева.

Безбородко, удивленно повел бровью, оглянувшись на дверь, добродушно откликнулся:

– Давай.

– Толстые губы Храповицкого зачитали:

 
«Ты хочешь знать: кто я? что я? куда я еду? —
Я тот же, что и был и буду весь мой век:
Не скот, не дерево, не раб, но человек!
Дорогу проложить, где не бывало следу,
Для борзых смельчаков и в прозе и в стихах,
Чувствительным сердцам и истине я в страх
В острог Илимский еду».
 

Выслушав, Безбородко с сочувствием молвил:

– Жаль человека! Слава Богу, не казнили, пошел по государевой дороге в Илим. Не ко времени он опубликовал свое «Путешествие». Не случись во Франции революции, мыслю, Екатерина даже похвалила бы оного пиита, а теперь… чего ж ты хочешь?

– Да… Вестимо, граф, вы, куда как правы: все напуганы крамольной революцией.

* * *

Собиратель исторических книг, владелец крепостного театра, масон, сенатор, с начала второй турецкой войны – член Совета при императрице и Президент Коммерц-коллегии, недавно составивший таможенный тариф, одобренный государыней Екатериной Алексеевной, граф Александр Романович Воронцов, весьма гордился собой. Гордился, понеже не ложно завидовал положению в обществе своей сестры, директора Российской Академии и младшему брату Семену, российскому послу, резидента города Лондона и никак не хотел быть ниже их по рангу. Сегодни его навестила сестра, Екатерина Романовна, и у него появилась оказия переговорить с ней, как старший брат с младшей сестрой, о ее сыне, неожиданно женившегося на купеческой дочери, Анфисе Алферовой. Молодой племянник, князь Павел Михайлович Дашков, умолил дядю поговорить с его матерью о примирении, поколику Екатерина Романовна резко сократила его денежное довольствие. Княгиня была страшно расстроена, что ее любимый, высокообразованный сын тако низко пал, выбрав себе в жены ту, которая никак не могла сравняться с ним в отношении общественного положения.

– Но, сказывают, она отменно хороша собой, – заметил ей брат. – Женился по любви. Ты же тоже любила своего Михаила Дашкова.

Екатерина Романовна, дернув плечом и отвернув лицо, сказала в крайнем возмущении:

– Мой муж – князь! А она – купчиха! И не проси за него: я Павла никогда не прощу!

Граф помолчал, надеясь, что сестра, как оное иногда, но бывало, остынет. Потом снова принялся ее увещевать:

– Катенька, однако, Христос велел нам прощать обиды…

Княгиня сверкнула глазами:

– Я все на свете готова простить! И ты знаешь, колико мне пришлось показать свою доброту, – она всхлипнула. – Но князю Павлу Михайловичу, на которого я положила годы, стараясь дать ему блестящее образование, я никогда не прощу! – промолвила она, приглушенным от комка в горле, голосом. Со слезами на глазах, сестра Александра Романовича, прошла к столу с графином и, налив воды, залпом выпила.

«У нее и привычки, как у государыни.

Раз – и целый стакан воды залпом выпила, стало быть, совсем не в духе», – подумал Воронцов. Он жалостливо смотрел на сестру. Приятной внешности, сероглазая, пышноволосая, весьма моложавая в свои сорок семь лет, она отпугивала от себя мужчин своим умом, прямолинейностью и высокомерием.

– Что же делать, Катя? – спросил он. – Не отказываться же от него, как ты отказалась от Анастасии Михайловны, своей дочери. Сие будет притчей во языцех доденже будешь жива.

Екатерина Романовна, покраснев, резко отвернулась. Засим, гордо подняв упрямую голову, громко изрекла:

– Может таковое статься! Стало быть, ну и пусть! Мне не впервой давать за себя жесткий и честный ответ! И перестанем об оном!

Не зная, что и сказать, граф молчал. Оттерев носовым платком слезы на лице, княгиня довольно ровным голосом переменила материю разговора:

– Лучше расскажи, что происходит в Совете.

Александр Романович пристально взглянув на Екатерину, понял, что дальнейший разговор о племяннике бесполезен. Вздохнув, молвил:

– Сей час твой сын, мой племянник, князь Павел Михайлович в действующей армии, стало быть, с женой не живет. Знаю, ты давно его не видела. Не беспокойся, он здоров. Сказывают, он раздобрел, уж не тот стройный поручик. Я поспособствовал возведению его в чин бригадира. Князь Павел Михайлович показывает себя изрядно, не какой-нибудь трус.

Княгиня Екатерина Романовна снова дернулась:

– Чего не доставало! Он научился в Великой Британии быть джентльменом и крепким мужчиной. Не то, что оные безмозглые французы-хлюпики, которые токмо и умеют, что махать шпагами! Поражаюсь, как мог наш дядя – канцлер любить Францию?

– Однако, Катя, сия прекрасная, как ты почитаешь, Британия – люто ненавидит Россию!

Княгиня промолчала. Опустив глаза, она некоторое время о чем-то размышляла. Молчал и граф. Княгиня, подняв глаза, взволнованно заговорила:

– Что нам Франция, али еще кто! Хоть российский народ, по словам императрицы: «от природы беспокоен, неблагодарен и полон доносчиков» и, добавлю, никогда не имел опыта демократии, все же – допустить в нашей стране крамольные революционные идеи можливо токмо безумцам. Государыня Екатерина же, любящая Россию, на оное никогда не пойдет, даже будучи в душе республиканкой.

Воронцов видел, сестра намеренно меняет неприятную для нее материю разговора.

– Она, ученица Вольтера, д’Аламбера и Руссо, стало быть, вестимо, республиканка, – заметил с усмешкой граф. – А, что такое республика? Это умеренная монархия, к примеру, как аглинская, в коей власть дается не токмо королю, но и представителям сословий!

Сестра пожала плечом:

– Мне понравилось, как намедни высказалась касательно оного Екатерина Алексеевна: «Есть ли монарх – зло, то сие зло необходимое, без коего нет ни порядка, ни спокойствия». И я с ней согласна.

Граф ответствовал саркастической сентенцией:

– Я тоже согласен. Мне нравится, что у нас в России установился порядок: кругом тишь да гладь, и коли б не война, была бы Божья благодать.

Екатерина Романовна усмехнулась:

– Теперь особливая благодать, когда страна воюет. Однако, конечно, хочется верить в оную благодать для нашей матушки – России. Что говорит Совет при императрице, касательно сей революции? – спросила она, усаживаясь супротив брата, в кресло. Граф, устало подперев рукой свою большую седую голову, ответствовал:

– Ну, мнение императрицы ты, полагаю, ведаешь: революционную Францию, угрожающую королевской семье, Екатерина Алексеевна почитает за «притон разбойников», «адово пекло», где «верховодят шайка безумцев и злодеев», во главе с Робеспьером. Это ее слова.

– Я тоже почитаю сию страну за адово пекло! Не хочешь ли ты сказать, что сие не так?

– Отчего же? Так, вестимо… Хотя многие думают по-другому. Немало наших неоперившихся молодцев приветствуют революцию. Однако государыня правильно полагает, что оная революция развертывается в неблагоприятной для нее международной обстановке: почти все монархи Европы заняты сведением счетов с нами, с Россией, создав, так называемый «Очаковский кризис». Никак нашим врагам неймется: хотят наши завоевания свести на нет.

– Полагаю, и некоторые оперившиеся мужи от них не желают отстать, к примеру, твой друг Радищев.

Брат Дашковой слегка смутился, косо взглянув на сестру, молвил:

– Я вместе с Радищевым посещал масонскую ложу «Урания», многие годы приятельствовал с ним. Не могу же я от него отказаться теперь, когда он в беде.

Княгиня сделала гримасу:

– Да, разве я противу него? Помогай ему. Знаю, он хороший писатель и человек. Просто книгу выпустил не ко времени.

Брат ее удрученно подтвердил:

– Не ко времени… годом раньше – все было бы, полагаю, по – другому.

Помолчав, Екатерина Романовна, продолжила беседу:

– Стало быть, Англия, Пруссия и Польша грезят мечтами поставить… – княгиня выпятила свою пухлую нижнюю губу, точно так же, как это иногда делала императрица, – поставить Россию на прежнее место… в то время, как их мало интересует, что происходит во Франции?

– Грезят, сестрица, грезят и еще как грезят! Плетут всяческие козни. Наш брат, Семен, пишет из Лондона, что на императрицу нашу рисуют всякие карикатуры, где ее показывают, как она заглатывает Крым и готова съесть всю Европу. Лондон интригует, тщась учинить всяческие препятствия, дабы нам не достался Очаков. Им не до Французской революции, поверь мне!

Дашкова сверкнула глазами:

– Глупцы! Как могут правительства наших соседей не видеть для себя опасности в оном революционном разгуле? Это же очевидно, что вся Европа в опасности!

Граф усмехнулся:

– Вообрази, княгиня, все они, как в летаргическом сне. Ненависть к нам им глаза застила. Одна государыня Екатерина, можно сказать, трезво оценивает обстановку в стране, коя опасно заражена революционными идеями.

– Так сие опасно не токмо Бурбонам, но и Гогенцоллернам, Габсбургам, Ганноверам и, вестимо, Романовым.

– Вот, поелику, дабы обезопасить свой трон, Екатерина Алексеевна и велела барону Симолину, установить контакты с влиятельными членами Национального собрания и с некоторыми членами его Дипломатического комитета. Даст Бог, все образуется к нашей пользе, – сказал граф и строго посмотрел на сестру.

– Я знаю, что вы, княгиня, весьма умны, и не станете вести разговоры о сей материи с кем-либо. Понеже сии дела государственной важности.

– Благодарствую за доверие, Александр Романович. И прошу вас, не сумневаться касательно наших любых разговоров.

Помолчав с минуту, она добавила:

– И прошу вашей любезности, дорогой мой брат, никому не сказывать о наших с сыном и дочерью отношениях.

По щекам княгини снова поползли слезы, которые она быстро и зло смахнула.

* * *

В великолепном Шуваловском дворце на Итальянской улице друзья праздновали день рождения всеми уважаемого почетного члена Академии наук, действительного члена Императорской Российской Академии, обер-камергера и действительного тайного советника, восьмидесяти трехлетнего Ивана Ивановича Шувалова. Как всегда, со вкусом одетый сановитый тайный советник в свои годы выглядел прекрасно: крупную свою фигуру он держал прямо, густые вьющиеся седые волосы с залысинами гладко зачесаными назад, карие с зеленцой глаза смотрели зорко на постаревшем, но приятном лице. После вкусного, обильного обеда, на десерт которого были поданы, окроме всего, еще и экзотические ананасы, гости расселись на диванах и креслах большого, ярко освещенного сотнями свечей, зала. Супротив хозяина сидел, свободно раскинувшись на широком кресле, его ровесник – обер-шенк Императорского двора граф Александр Александрович Нарышкин. К ним токмо подошел его младший брат, граф Лев. Старший Нарышкин, продолжая беседу с Шуваловым, проворчал:

– Посмотрите на нашу императрицу! Как быстро она сбросила маску либерализма…

Граф Лев, усаживаясь рядом, иронически улыбаясь, заметил ему:

– Как тут не сбросить ее, когда нынче стали понятны пренеприятнийшие последствия просветительских учений ее любимых французских философов.

Сидящая неподалеку на диване вместе с Анной Никитичной, старшая дочь Кирилла Разумовского, Наталья Кирилловна Загряжская, горячо, в своем духе, запротестовала:

– Екатерина Алексеевна никогда не была либералом! Я мыслю, она лишь мечтала об «абсолютизме с человеческим лицом»! Так сама императрица изражалась. Чтобы и волки, то бишь – помещики были сыты и крестьяне, стало быть, – овцы были целы.

– Вот именно: «с человеческим лицом», а лицо у нашей Екатерины Алексеевны самое лучшее в целом свете, – поддержала ее Анна Никитична.

– Воистину!

Иван Иванович Шувалов, известный тем, что посещал Вольтера в его Фернейской усадьбе, тоже высказался:

– Государыня наша тщится, чтоб в России царило благоденствие. И даже ее переписка с Вольтером давала ей нужный эффект. Старик Вольтер своими посланиями к ней, кои читала вся Европа, тщился прославить Россию, унизить врагов Екатерины и остановить враждебное отношение к нашему государству. Поелику, полагаю, государыне нашей нет надобнсти «сбрасывать маску», понеже она ее никогда не носила.

– Именно, не носила, – повторила за ним графиня Нарышкина.

Лев Александрович нараспев, довольно весело, произнес свою сентенцию:

– По-ла-гаю, государыня не осу-жда-ет фило-со-фов. Все они грешны лишь тем, что заблуждались, не зная о возможности такой абсурдной и жестокой тирании в своей же стране.

– И правильно говорит государыня: «токмо голод и чума приведет французишек в разум», – паки вставила свое слово Анна Никитична.

Шувалов, приглаживая свою лысеющую голову, молвил:

– Вы знаете, что я прожил во Франции много лет. Мне жаль сию страну. Она мне – второе отечество, но полагаю, что парижские канальи учинили отвратительные мерзости, прикрываясь свободой. И я согласен с императрицей, что все, что там сейчас происходит есть жестокая и абсурдная тирания, с коей человечеству никогда не приходилось сталкиваться.

Граф Строганов, взглянув на Шувалова, изразил, общую, благую для всех мысль:

– Чаю, у нас такового никогда не случится, благодаря политике нашей премудрой императрицы.

* * *

Императрица взяла, лежавшее на шелковой, затканной золотыми цветами подушке, овальное зеркало с серебряной ручкой и посмотрела прямо себе в глаза. Даже полумрак спальни не мог скрыть следы, оставленные временем на ее лице. «Да, ничего не скажешь, хороша ты поутру, матушка, слов нет! То-то любимцы бегут от тебя… Что ж: не все сбывается, что желается. Правильно говорит Никитична: «Не ведает царь, что делает псарь». Вот и сбежал Мамонов к молоденькой». Екатерина усмехнулась, и зеркало отразило пронзительный и холодный блеск ее серо-голубых глаз. Никогда она не считала себя красавицей и всегда помнила слабые стороны своей внешности, но богатый жизненный опыт научил ее тому, что внешность ничего не значила без воли и ума даже в делах амурных. Она знала, что мужчин покоряла ее энергия, молодой дух и, вестимо, тот шанс, который она давала своему фавориту. Но сие было до смерти Александра Ланского. Теперь у нее не так силен интерес к мужской силе и красоте. Токмо тело ее требует свое и никуда ей от оного не деться. Она прекрасно понимала, что объятья Платона Зубова надобно примерно оплачивать, и она не скупилась: как и все ее предыдущие фавориты, он получил титул, поместья, и даже часть власти. Наблюдая за ним, Екатерина чаяла, что он не поступит с ней, как Корсаков и Мамонов. Сей человек слишком амбициозен и никогда не захочет потерять свое положение. Посему, Екатерина, ради того, дабы ей не пришлось заново менять себе любимца, положила не обращать внимания, на часто случающися, скрытые и явные промахи своего последнего фаворита.

Потерять Зубова, означало остаться одной, понеже она более не желала ничего менять в своей приватной жизни. Она не любила одиночества и никогда не скрывала этого. Для чего? Разве она монахиня? Она монархиня, и все тут!

В свои шестьдесят она с удивлением отмечала в себе, что, к своему стыду, паки влюбилась. Признаками оного было то, что не переставала восхищаться своим «Черноголовым», Платошей Зубовым. Своей подруге Никитичне, коя и приложила руку к их знакомству, она говорила:

– Я здорова, весела и, как муха, после студеной зимы, ожила. А то уж думала – заснула я на веки вечные. Как же обходителен со мной сей вьюноша!

– Да, уж молодец наш Платон! – любовно оглядывая Екатерину Алексеевну, важно вторила ей Никитична. – Он весьма пригож и силен, ничего другого не скажешь, и, что наипаче хорошо, так то, что он и вся его семья весьма почтительна к Вашему Величеству.

Екатерина доверительно делилась:

– Князь Потемкин очень хорошо об нем отзывается. Сказывает, не может не любить человека, коий мне угождает… Он де, к нему нелесную будет иметь дружбу, за его привязанность ко мне.

– Что ж, князя Потемкина на мякине не проведешь, знать, достоин его аттенции наш Платон Александрович!

Екатерина заулыбалась:

– Нет, князя не проведешь…

Она помолчала и вдруг вспомнив, сообщила радостную новость:

– Ты не слышала? У Платоши же есть сестрица, Ольга Александровна. Она выходит замуж за моего камергера Александра Алексеевича Жеребцова. – Уж, каковая красавица и умница у Платона сестра!

– Но, ведь она весьма молода. Ей всего-то пятнадцать или шестнадцать…

– Почти шестнадцать и она совершенно взросло выглядит.

– Сказывают, сестра его, в самом деле – восхитительно красива и весьма остра на язык. На редкость…

– Да, я оное сразу уразумела, – согласилась Екатерина. – Нелегко придется моему бедному камергеру, не инако: быть сему жеребцу, как бычку на верёвочке…

Графиня, нетерпеливо заявила:

– Бог с ним, с Жеребцовым! Я хочу изразить другое: я в сущем восторге от Вашей, Ваше Величество, прекрасной пиесы «Горе-Богатырь!», коий смотрела с вами намедни.

Нарышкина порывисто и крепко обняла Екатрину, коя счастливо улыбаясь, благодарно поцеловала подругу.

Довольная императрица испросила:

– Понравился тебе там король Густав?

– Смех, да и токмо!

– А как неразумный сын-царевич, коий отправился на войну?

– О, да, государыня моя! Ловко вы выставили Павла Петровича, коий своими подвигами, токмо и делает, что смешит народ, – ответствовала Нарышкина, взглянув на Екатерину двусмысленным взглядом: дескать, уж слишком государыня выставила своего сына на смех.

Екатерина, сузив глаза, молвила с насмешкой:

– Пусть посмеются люди над забавной удалью шведского короля и неумелостью царевича.

Паки помолчав, Екатерина поведала подруге:

– Есть у меня еще одна презабавная новость для тебя.

Нарышкина заулыбалась:

– Любопытно, любопытно…

– Вообрази от кого я намедни получила письмо?

Анна Никитична озадаченно повертела головой.

– Ума не приложу.

– И я бы не догадалась. Письмо от Дмитриева – Мамонова.

Никитична расширив глаза, на мгновение замерла:

– От Мамонова?! Вот тебе и на! Пришел в себя! И что ему надобно?

– Представь, просится ко мне назад! Снюсь я ему, и каждую минуту думает обо мне, – говорила Екатерина и глаза ее смеялись. – Помнишь, я говорила тебе, что ему быстро надоест Шербатова? Одно дело ходить раз в неделю по двадцать минут по парку с ней, а другое дело жить вместе в одном доме. Вот Дарья, как я и предсказывала, ему быстро надоела.

Анна Никитична сморщила лицо, как от зубной боли:

– И что же теперь? Вернешь изменщика?

Екатерина круто и весело развернулась к ней:

– Ни за что! Пусть прочувствует, что мне пришлось пережить… И, ты же знаешь, я никогда не возвращаюсь к прошлому. Никогда! И баста!

– За что я тебя люблю и почитаю, голубушка моя! – почти пропела Никитична и, раскинув руки, довольная, встала, дабы обнять императрицу.

* * *

Потемкин был в крайнем раздражении из-за медлительных действий сухопутных войск генерала-аншефа Ивана Петровича Салтыкова в Финляндии, которые не позволяли воспользоваться успехами адмирала Чичагова на море. Приказы же императрицы не выполнялись по всяческим причинам. Государыня вновь собрала Совет.

– Сей горбоносый Чичагов увел флот к нашим берегам. Он тщится сберечь свой флот, ограничиваясь блокадой, разведкой, охраной судоходства и поддержкой гребного флота, действующего в шхерах. Не вижу храбрости в его действиях, – говорил обиженно, сердитым голосом Иван Григорьевич Чернышев.

Императрица, повернувшись всем корпусом к Чернышеву, изволила коротко изъяснить ему:

– Ужели вы не ведаете? Он же объяснял: таковая тактика его – вынуждена, граф. Вы сами знаете, каковая у нас острая нехватка в опытных матросах. Вот он и избегает решительных боев. Чичагов компенсирует сие тем, что грамотно использует всяческие прикрытия островные, предпочитает вести бой, ставя судна на якоря. Я считаю его стратегию и тактику вполне разумной. Но вот сухопутные войска…

Чернышев, внимательно слушавший императрицу, обиженно выказывал свое несогласие:

– Однако, Ваше Величество, пассивность их позволила королю Густову вновь перейти в наступление. Как я понимаю, он хочет разбить русские эскадры по очереди, высадить, как он угрожает, десант у Ораниенбаума и диктовать свои требования русскому двору. Он уже высадил в марте свой десант в Палдиски, уничтожил запасы, заклепал наши пушки и успел уйти до прибытия подкрепления из Ревеля.

Видя неудовольствие государыни, Чернышев замолчал, собираясь с мыслями, Засим вновь заговорил:

– Намедни, Чичагов донес, что теперь он выставил посты на маяках, кои будут предупреждать о приближении противника.

– Посмотрим, каковой толк будет из всех оных потуг, – саркастически заметила государыня.

Ей не верилось, что оное даст каковые-то результаты, но их не долго пришлось ждать.

Заблокированные после Красногорского сражения, в Выборгском заливе корабли шведов уже месяц стояли в глубине Выборгского залива, их несколько фарватеров сновали между островами и мелями, пытаясь вырваться, но русские посты на маяках пресекали их движение. Кронштадская эскадра вице-адмирала Круза и флот Чичагова развернулся противу Шведского. Хотя, Екатерина торопила, адмиралы почти месяц сжимали блокаду. Кораблям короля Густова не удавалось перейти в контролируемые Швецией финские воды из-за белых ночей, не позволявших действовать скрытно, а такожде из-за юго-западных ветров, неблагоприятных для шведского парусно-гребного флота, общей численностью до четырех сот судов с тремя тысячами орудий и более тридцати тысяч матросов и солдат на борту.

Русский Балтийский флот, блокировавший оба морских прохода, ведущих в Выборгский залив, дожидался подхода гребной флотилии вице-адмирала принца Карла Генриха Нассау-Зигена со стороны Кронштадта. В блокаде шведского флота приняли участие основные русские силы из пятидесяти линейных кораблей, фрегатов и малых кораблей с почти тремя тысячами орудий и около двадцати одной тысячи матросов на борту. Такожде в оном участвовала эскадра поддержки – двадцать галер под командованием капитана Петра Слизова, восемь гребных шхерных фрегатов под командованием вице-адмирала Тимофея Козлянинова и около полусотни малых галер.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11