София Привис-Никитина.

Кукушкины слёзки (сборник)



скачать книгу бесплатно

© Привис-Никитина С., 2017

© Обложка, Райберг С.

© ООО «Написано пером», 2017

Маленькие истории большой души

Женщина, которая пишет рассказы, понимает, что лучшие мужчины не из романов… (Е.Л.)


Те, кому выпало в империи родиться, действительно, часто выпадали: сначала в счастливое детство, потом в бледную с горящим взором юность, затем в осознанную до необходимости зрелость и в конце, как утверждал поэт, хотели встретить свой смертный час так, как встретил его товарищ Нетте. Если, конечно, не было других брутальных желаний. А у кого желания были иные, для того панорама достойной жизни открывалась двумя-тремя сортами колбасы, двумя-тремя видами водки, двумя-тремя видами на советскую действительность, а именно: видом на Кремль, видом – на портреты членов Политбюро и в-третьих, видом на происхождение видов.

И все же, пусть нам достанет мудрости перейти к СОФИИ…

Принято считать, что о феномене женской прозы критики заговорили в 90-х. Л. Петрушевскую, В. Токареву, Т. Толстую и Л. Улицкую давно обозвали классиками. А классики, как известно столпенеют. Так, в чем же феномен? В том, что женская проза четвертована этой четверкой?

Как говорил мне один знакомый часовщик: со временем даже время перестает стоять, оно измельчает нашу вожделенную Глорию Мунди (мирскую славу), оно разводит наши желания с нашими возможностями, онО пытается перенести нас из «время Оно» в реальную жизнь. Да, именно время предлагает нам замысел исповеданий. Но оно не властно над числами, с помощью которых мы определяем своё место в очереди за магическим кристаллом в литературе.

Признаюсь, привычку разогревать собственную эмоцию, прежде, чем, плеснувши краску из стакана, прочесть зовы новой русской женской прозы, мне тоже привило время. Не буду доказывать, что женская проза не стоит на четырех китихах, и что она совсем не такая плоская, как ее малюют. И все же, я попытаюсь, как говорил поэт, «смазать карту будня…»

Интернет и Фейс-бук привлекательны тем, что в их броуновском пространстве с завидным постоянством проявляются всё новые фейсы современной актуальной литературы. Закон перехода количества в качество в литературных снисканиях – абсурден, как гений Хармса. Но в аномально постоянном словесном поло-водье, переполняющем литературное русло, нет-нет, да и вынесет на фарватер большой прозаической реки какую-нибудь исключительную женскую фигуру.

Когда я впервые читал рассказ Софьи Никитиной «О превратностях любви и дружбе народов», в голове, почему-то, неотвязно звучала песня Леонида Осиповича Утёсова: «Ах, что такое движется там по реке, белым дымом играет и блещет металлом на солнце. Ах, что такое слышится там вдалеке, эти звуки истомой знакомой навстречу летят…» И мой проснувшийся внутренний слух, вдруг, начинал восстанавливать в памяти давно забытый припев: «Ах, не солгали предчувствия мне, да, мне глаза не солгали.

Лебедем белым скользя по волне, плавно навстречу идёт пароход…». Теперь понимаю, почему звучала эта мелодия.

Лебедем белым скользя – ДА! Прозаик? – НЕТ!

В характеристике Софьи Никитиной (она же – Привис) слово прозАик звучит также моветонно, как про заИк. Звучит чуждо и неприемлемо. Писатель! (а не писательница!), Софья пишет эманацией, пишет, когда «… пальцы просятся к перу, перо к бумаге, минута – и…».

Да, Никитина-Привис не принадлежит к типичному сословию промоутеров призрачного женского счастья. Софья Никитина – женщина-баллада. Из-под ее пера выходят маленькие поэмы в суперской джазовой аранжировке. Жизненные коллизии, в которых живут, влюбляются, конфликтуют и совершают поступки герои ее локальных историй, не оставляют никаких сомнений в аутентичности происходящего с ранее пережитым самим писателем, наоборот, здесь ощущение явного авторского присутствия, но с мастерски исполненной импровизацией. Удивительная погружённость автора в причину конфликта героев рассказа, стройность сюжетной линии при многоплановой текстуре, сочность бытовой речи, а также удачное смешение языковых стилей, подчеркивают незаурядную авторскую универсальность. Великолепное чувство юмора, которое поднимает читателя над «свинцовыми мерзостями жизни», добавляет рассказам Софьи Никитиной, парадоксальной философской мудрости. Неожиданные иронические эскапады в диалогах персонажей настолько колоритны и точны, что позволяют автору избегать подробных характеристик героев повествования. Я не стану грузить читателя перечислением авторских достоинств. Они на виду и принадлежат текстам. Маленькие истории СОФИИ НИКИТИНОЙ-ПРИВИС сами творят судьбу большого писателя. Не сомневаюсь, что эта книга станет отличным подарком для каждого вдумчивого читателя.

Главный редактор
Международного литературно-художественного журнала
«КВАДРИГА АПОЛЛОНА»
Евгений Линов С.-Петербург, 2015

О превратностях любви и дружбе народов

Ляля стояла в мутной волне человеческих тел, зажатая, как шпротина в банке.

Она не могла даже выпростать на свет свою потную маленькую ладошку, чтобы убрать с лица волосы, которые мешали ей видеть чужие людские спины, в которые чётко был впечатан её многострадальный курносый нос.

Постепенно кольцо вокруг её хрупкого тела начало слабеть, она почувствовала возможность глотнуть жаркого летнего воздуха. А потом волной её отнесло к дверям солидного красного университета, где были вывешены списки счастливцев из абитуриентов, скакнувших прямо в студенты этого самого университета.

Не обращая внимания на толчки, Ляля вскарабкалась на крыльцо волшебного здания и, подпрыгивая за чужими спинами, пыталась выхватить из списков свою фамилию.

И фамилия выпрыгнула сама ей навстречу! Да, это была её фамилия, её имя, её факультет, её судьба! Безграничное счастье, ощущение того, что судьба схвачена за хвост, а заодно и Бог схвачен за бороду, накрыло Лялю с головой.

Она ещё немного потолкалась, попрыгала у дверей, полюбовалась на свою фамилию, ставшую из обыкновенной вдруг какой-то очень значимой и бесспорно, знаменитой.

И наполненная счастьем до краёв, как дождевая бочка, помчалась на остановку троллейбуса. Скорее домой! К маме, папе и бабушке. К самым родным людям! К самым тем, кто не верил, что она поступит в такой престижный вуз, на такой популярный факультет.

А факультет был, действительно, «о-го-го»! Факультет журналистики – это вам не кот накакал! Это смелая победительная Ляля в деловом строгом костюме, разделывающая под орех больших и серьёзных дяденек и тётенек.

Она горда, независима, её ум быстр и зол, она умеет вести беседу и виртуозно выковыривать из человека сердце и печень! И всё это в тесном сплетении с прекрасным телом куртизанки и лицом феи! О! Сколько впереди блистательных побед, поверженных и коленопреклонённых мужчин и уничтоженных, побеждённых женщин!

А папа! Её хороший, добрый, но сильно местечковый папа: – Не ходи, доця, в журналисты, поступай на филфак, будешь деток учить русскому языку. Тебе это не по плечу!

«Вот тебе и не по плечу!» торжествовала Ляля, вдавливая кнопку звонка в косяк двери. На звонок вышла бабушка, сняла со звонка внучкину руку и спросила:

– А шо случилось? Шо ты звонишь, как на пожар? Я же иду!

– Бабушка! Я поступила! Мама! Папа! Ну где вы?

Первым выскочил папа в семейных трусах и без майки. Весь он был покрыт рыжими волосами, как мхом.

– Миша! Оденьте уже бруки, шо вы прямо я не знаю!

Миша выскочил, вернулся в «бруках». «Бруками» служили пижамные штаны в сине-белую полоску. Держались «бруки» на вызывающе-развратных подтяжках. Дополнялся аристократический наряд белой майкой, торчащий из неё рыжий мох казался ещё более ярким.

Счастливый переполох услышала из кухни мама. Но мама, примчавшаяся из кухни, производила впечатление дамы, вышедшей из салона красоты. Мама была просто «ах!», как хороша. Ни одна волосинка не выпадала из причёски, всё в домашнем её туалете было продумано до мелочей.

Мама была просто заграничная какая-то. Ляле за неё краснеть не приходилось никогда. Но любила всё же Ляля рыжего папу как-то не то, что сильнее, а просто легче и проще.

Ну а бабушка? Бабушка была вне обсуждений. Долго сидели за праздничным столом, обзванивали родных и знакомых, хвастались, восхищались. Короче: сплошные вздохи и междометия! Потом раздалось бабушкино:

– Рэбёнку нада кустюм!

– Ну что Вы говорите, мама? Лялечка одета, как куколка! Какой костюм? Ей ещё нет семнадцати лет!

– Сашенька! Она журналист, на минуточку, или где?

– Или где! Или где! – заверещала Лялечка.

Судьба костюма была решена, вернее он получил право на жизнь. Строгий, элегантный, но не до крайности. Сшитый в ателье по Лялиной мерочке, один в один.

Надеваться он будет только на лифчик, никаких сорочек, ничего лишнего. Обилием пуговичек тоже обременён не будет. Юбка не короткая – нет! Но и не миди, ни в коем случае не миди! Журналиста ноги кормят в прямом и переносном смысле.

Все главные судьбоносные вопросы были разрешены, и Ляля умчалась к подружкам. Сообщить новость и попрощаться до конца лета. Папа вёз её и маму отдыхать на юг. Бабушка оставалась сторожить квартиру.

А сторожить было что, слава Богу! Богу и Лялиному папе с его профессорским званием и со всеми вытекающими…. Не смотря, что в пижамных «бруках» на развратных подтяжках.

Домой вернулись загорелые и готовые к борьбе. Только папа приехал похудевший и осунувшийся. Его измотала эта поездка. На его попечении были две блистательные женщины.

Одна в полном цветении своих тридцати шести лет, а вторая юная, почти девочка. Тоненькая изящная, но уже таящая в себе опасность, как не добродившее вино. Вроде не вино ещё, а глотни! Так может дать в голову, что разум напрочь отобьёт!

Он с видимым облегчением передал их из рук в руки тёще, с которой у него были сложносочинённые отношения, на скорую руку пообедал, взял со стола свой любимый «Советский спорт» и отправился в кабинет работать. Вот только тут для него и начиналось счастье!

А для Ляли, начиная с сентября, жизнь крутила такое завораживающее кино, что она засыпала, едва донося голову до подушки.

В этой новой жизни ей нравилось буквально всё, счастье не могли отравить даже лекции по политэкономии. Зачем они и кому нужны, никто не спрашивал. Все воспринимали это как данность. Как приправу к вкусной еде.

Подруг образовалась у Ляли масса. Многое к зиме Ляля узнала из жизни взрослых такого, о чём раньше даже не подозревала. На маму поглядывала с интересом и со значением. Мама недоумевала, папа смущался, бабушка пророчила Ляле большие беды через красоту и глупость.

Жизнь в стенах университета, да и вне них протекала яркая и праздничная. Настораживало Лялю только обилие темнокожих студентов в их вузе.

Ляля их называла неграми, то есть, что они негры она про них знала. А уже классифицировать их на эфиопов или афроамериканцев, или кого-нибудь ещё ей было не интересно, да и ни к чему.

Негров Ляля боялась мистически, до истошной паники. Если на улице ей навстречу шёл негр, то она видела только пиджак и брюки, или плащ, который надвигался на неё с неумолимостью рока. В этом было что-то от фантастического человека – невидимки Уэльса.

Ляля перебегала на противоположную сторону улицы и ещё долго наблюдала, как плащ плыл в толпе, а потом растворялся расстоянием.

А тут они шастали туда-сюда по аудиториям, ходили на вечера, смеялись, обнажая огромные белые зубы и выворачивая бледно-розовые, моллюсковые губы.

Были даже девочки, которые… Но это было вообще за пределом Лялиного понимания.

Этих девочек знал весь университет. Ну, во-первых: «Облико морале!» А во-вторых, эти девочки были одеты в такие шмотки, которых никто не видывал и про которые даже и не слыхивал в их студенческой компании.

Эти девочки гуляли по Владимирской и по Крещатику с преувеличенно гордо поднятыми головами. Не все они были записными красавицами, но модницами безоговорочными были все! Их, конечно, осуждали, но в свете дружбы народов и борьбы за свободу Анжелы Дэвис, не особо яростно.

Ляля училась с таким увлечением, что не влюбилась в первом семестре ни разу, что было для Ляли очень странно. В школе она постоянно была в кого-нибудь влюблена. Иначе не было смысла в школу ходить. Что там делать без любви, в школе этой?

Отгремел уже Новый год, Ляля возвращалась с университетского карнавала. Она блистала весь вечер в костюме Принцессы ночи. Костюм был просо шикарный, но и не менее громоздкий. Ляля шла одна в лабиринте тёмных переулков вся обвешанная коробочками.

Можно было вернуться с вечера с подругами, но те поехали резвиться дальше, звали Лялю. Но Ляле мама запретила эти продолжения банкета, потому что после них дочь возвращалась пропахшая вином и сигаретами.

Ляля не курила, но табаком разило от её волос и одежды, а что касаемо алкоголя, то им от Ляли не разило, но слегка попахивало. Этого было достаточно, чтобы наложить табу на студенческие вечеринки.

И, в результате всех маминых строгостей и предосторожностей, Ляля оказалась в безлюдном, слепом переулке одна, с замирающем в груди сердцем. А как известно, кто чего боится, тот то и получает. И Ляля получила.

В конце тупого плохо освещённого переулка её поджидали двое парней, как будто они договаривались с ней о встрече заранее. Они не удивились, увидев обвешанную коробками Лялю, просто один из них криво ухмыльнулся и сказал:

– Опаздываете, барышня, а мы уж было заждались!

Лишённая манёвренности Ляля замерла, сердце обняла тоска. И Ляля залепетала:

– Мальчики! Ну мальчики! Пропустите меня, пожалуйста, я опаздываю на троллейбус. Меня бабушка ждёт!

– Так иди, родная! Кто ж тебя держит? А в коробках что? Пирожки для бабушки? Ну сядь на пенёк, съешь пирожок! И нас угости! Ты же хорошая девочка! Или ты жадина?

– Да что ты не видишь, Витя – подал голос второй, какой-то сиплый крайне свирепый парень – она не только жадина, она ещё и вруша! Она ж не к бабушке идёт, а к дедушке! А скорее всего от дедушки! Видишь, сколько подарков может получить от дедушки хорошая, послушная девочка!

И послушная девочка заметалась по кругу, как загнанный зверёк, а эти двое с хохотом и причмокиванием носились за перепуганной барышней, которая растеряла все свои коробки. Когда один из преследователей нагнал её и схватил за руку, Ляля поняла, что сейчас умрёт и дико завизжала.

Визг пронёсся в ночи протяжный и жалобный и тут же откликнулся эхом. Хулиганы начинали злиться. Они, наступая на коробки, хватали Лялю за руки и пытались уволочь в самый тёмный угол переулка, ведущий в один из старых двориков центра. А Ляля визжала и плакала.

Вдруг в поле зрения Ляли мелькнула белая длинная куртка, и хулиганы со стонами начали рассыпаться от неё в разные стороны. Всё произошло не просто быстро, а в буквальном смысле слова – молниеносно.

Ляля видела, как удирали парни, перескакивая через жиденький штакетник в конце переулка. Она стояла одна в звенящей тишине среди покалеченных коробок, а, напротив, в воздухе висела белая куртка, а над ней расплывались в улыбке белые зубы. Ляля физически уже готова была к глубокому обмороку, но куртка вдруг заговорила человеческим голосом:

– Ну, узпокойтезь, девушка, не бойтезь! Взё хорошо! Давайте зоберём ваши вещи, и я Ваз провожу!

Русский язык двухметрового негра был почти безупречен. Несколько растянутые гласные не портили общего впечатления. Единственным, показавшимся Ляле даже симпатичным недостатком было отсутствие буквы «с» в его фонетических познаниях. Для него существовала только буква «з», она же и «с».

– Я провожу Ваз до дома. Давайте зобирать коробки! Да! Меня зовут Каромо Балла. Я учузь в инзтитуте на пятом курзе. А Ваз как зовут?

– Ляля! – она обречённо протянула чёрному спасителю свою маленькую ладошку. И ладошка утонула в огромной тёплой руке. Легла в неё как бриллиант в сафьяновую коробочку, обитую розовым шёлком изнутри.

Страх, сжимавший сердце, таял как мороженое. В жарких ладонях огромного спасителя ручка Ляли чувствовала себя так, как будто родилась в ней, и с самого своего рождения в этих розовых ладошках и жила, как живёт жемчужина в раковине.

Быстренько собрали коробки и помчались на троллейбусную остановку. Но все троллейбусы уже отправились спать в депо.

Каромо вышел на середину проезжей части и поднимал свою длинную как шлагбаум руку до тех пор, пока очередной частник не остановился. Частник долго кружил по ночному городу, а Ляля молчала и рассматривала своего нового знакомого.

Она его совсем не боялась. Он был не просто большой, он был огромный. Но от него исходила такая добрая и нежная мужская сила, что душа рядом с ним упелёнывалась спокойствием.

У него было симпатичное лицо, губы, конечно, были те ещё! А вот нос был аккуратный, не сплюснутый даже нисколечко. Очень живые тёмно-карие глаза на голубовато-белом белке и волевой подбородок с ямочкой.

До странности удивительным было то, что когда Каромо улыбался, ямочки расцветали и на его щеках, но он не становился от этого женственным. Просто был ещё симпатичнее, чем без ямочек. Улыбка красила его необыкновенно. А улыбался он постоянно.

За время поездки он успел рассказать Ляле, что родом из Доминиканской Республики, но уже много лет живёт с родителями во Франции, где у его отца свой бизнес. Скоро он окончит институт и вернётся домой, в Париж, чтобы помогать отцу в бизнесе, который отчасти принадлежит и ему, Каромо, как старшему сыну в семье.

А всего в семье два брата и сестра – три родных души. И все учатся и будут учиться дальше для участия в процветании семейного дела.

Когда подъехали к дому, Ляля попросила Каромо из машины не выходить.

– А как же коробки? Как ты их донезёшь, Лялечка? И когда я тебя увижу?

– Не знаю, не знаю! – торопилась Ляля. Больше всего она боялась, что негра увидит бабушка, приплюснутая носом к слепому ночному окну.

Но парень был настырный, несмотря на мягкость в разговоре и поведении.

– Я завтра должен тебя увидеть! Или я умру! Зовзем умру! Давай пойдём в кино!

– Хорошо, хорошо! Позвони мне завтра утром, и пойдём!

И Ляля скороговоркой назвала Каромо свой номер телефона, соврав всего-то только одну циферку.

Уже лёжа в постели и ловя на потолке блики фонарей, Ляля сожалела, что не увидит больше Каромо. Ещё не в силах разобраться в своих чувствах, она подсознательно чувствовала душевную зависимость от этого волшебного, ни на кого не похожего чужеземного великана.

Счастливо потянувшись, она уснула бессознательно счастливой девушкой, а проснулась уже женщиной беспокойной и влюблённой. Женщиной с необъяснимой никогда и никому женской логикой, заставляющей её страдать и ждать звонка от Каромо.

Она всё утро бродила по квартире неприкаянная, как Офелия и ждала звонка, к обеду она уже пылала возмущением. Ну как же так? Ну да, конечно, она перепутала одну цифру, но он же обещал позвонить! Обещал! Неужели он не может угадать как-то, что-то придумать с этой несчастной цифрой? Он же обещал! Она ждёт. Ну как так можно? Как можно быть таким вероломным?

К обеду Ляля развинтилась вконец! Из кухни в комнату вплыла бабушка:

– Шо ты ходишь по дому, как шмындричка, в пижаме, нечёсаная, не мытая? Скоро папа придёт, будем обедать, а в доме хоть шаром покати! Ни крошки хлеба!

«Хоть шаром покати» означало, что при двух забитых под завязку холодильниках, обнаружилась нехватка хлеба.

– Сходи в булочную, купи халу! Нет! Две халы и поляныцю! Шо ты, я не понимаю вообще, себе думаешь?

Ляля натянула брюки, свитер, вдела ноги в старые удобные сапоги, накинула выцветшую старинную шубейку, и выпорхнула в магазин, размахивая на ходу пустой авоськой.

Она прошла через двор и собиралась уже свернуть за угол к булочной.

– Ляля! Ляля!

Сердце мягко опустилось в живот. Ляля повернула голову и на скамейке увидела вероломного Каромо, в белой куртке и в невыносимо ярком шарфе. Именно не белую куртку и яркий шарф, а Каромо в белой куртке и в невыносимо ярком шарфе.

– Ляля! Здравзтвуй! Ты перепутала номер звоего телефона! Я звонил взё утро, а потом прибежал зюда. У меня билеты в кино на шезть чазов. У наз только чаз. Надо зпешить!

– Жди меня на остановке. Я через пятнадцать минут буду!

И Ляля помчалась в булочную. Влетела в дом, бросила на руки бабушки авоську, шмыгнула в ванную комнату, оттуда вихрем к шкафу, одевалась в спешке, провела щёткой по волосам, глянула в зеркало – одни глаза на совершенно белом полотне лица!

Метнулась в мамину комнату, мазанула её помадой по белым щекам, сбрызнула волосы и свитер мамиными французскими духами и умчалась, оставив после себя бабушку в облаке тревоги и французского парфюма.

Потом, много позже они вдвоём с Каромо пытались вспомнить, о чём был фильм, ну не фильм, шут с ним! Но хотя бы название! Но ничего не помнилось из этого сумасшедшего вечера кроме четырёх сплетённых в мёртвый узел рук и жарких ищущих губ в кромешной тьме кинозала.

Ляля теперь жила как партизан в тылу врага. Она опасалась всех и вся. Сокурсников, родителей, педагогов и, конечно, бабок, несших круглосуточную вахту у подъезда.

Сердце трепетало двадцать четыре часа в сутки. Страх бежал за ней по пятам и наступал на эти самые пятки. Успокаивалась она только когда опускала лицо в беззащитно-розовые ладошки Каромо.

Каромо много рассказывал ей про свою семью, они строили совместные планы на жизнь, но дальше поцелуев и объятий не заходили. Каромо трепетно любил свою белую девочку. Он собирался жениться на ней и увезти во Францию, в Париж. Родители будут счастливы, получить в невестки такую красавицу и умницу, как его Ляля. В этом он не сомневался ни секунды.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное