Софи Вёрисгофер.

Из Лондона в Австралию



скачать книгу бесплатно

– Маркус! – воскликнул Антон.

– Да, он самый. Я не мог ввести этого человека в почтенный дом дяди, но тем чаще втихомолку видался с ним и поучался у него самым отвратительным теориям. – «Надо только ни с чем не сообразоваться», – поучал он между прочим, «а во всех обстоятельствах действовать по своему усмотрению. Что скажут об этом господа филистеры, это решительно все равно». – Конечно я все это тщательнейшим образом скрывал от дяди и тетки, но в душе моей бушевала буря. Теперь для того, чтобы упасть окончательно, мне недоставало лишь удобного случая, а таковой обыкновенно, в той или иной форме, но всегда не замедлит представиться. И мне он представился, и в ужаснейшей, неслыханной форме!.. Дядя получил совершенно неожиданно огромное наследство в пятьдесят тысяч фунтов. Умер скоропостижно его бездетный брат, который был замечательно скуп и держал свое состояние спрятанным у себя в доме в виде наличных денег. Весь дом у нас пошел вверх дном. Тетка от радости упала в обморок, дядя бросился стремглав в церковь и исполнил на органе благодарственный хорал, причем от времени до времени он нежно кивал нам всем головами и у него вырывались разные относящиеся к данному случаю слова: «Какое счастье!» говорил он. – «Теперь все долги будут заплачены! Том будет учиться, Георг сделается агрономом, Элиза тоже научится чему-нибудь полезному. О, Боже, благодарю тебя!» – И он снова играл и ласково кивал нам головой. «И тебя я не обойду, Корнелий! Хвали Бога, мой милый, за его милости к нам!» Я умел по внешности владеть собою, но внутри у меня кипела беспредельная злоба. Тут, рядом со мной судьба отыскала своего любимца и осыпала его щедрой рукой своими дарами, а меня обошла! Эта мысль душила меня. О, если бы эти пятьдесят тысяч фунтов достались мне! Я думал только о себе и ни на минуту не задумался о человеке, который с отеческой добротой заботился обо мне изо дня в день. Он был теперь богат и счастлив и я возненавидел его за это. Вечером в тот же день я встретился с Маркусом. Мне было страшно тяжело заговорить с ним об этом наследстве, каждое слово застревало у меня в глотке, но я все-таки рассказал ему все и он очень внимательно выслушал меня. «Дядя уже получил эти деньги?» спросил он меня. Я ответил отрицательно. «Он привезет их в будущее воскресенье из города, Маркус. Сосед уж обещал ему дал лошадь и тележку. Да, вот кому повезло!» Маркус как-то странно посмотрел на меня. «Ты говоришь в воскресенье?» переспросил он. «И конечно утром?» – «Этого я не знаю! Но не все ли равно?» Он засмеялся так, что у меня сердце забилось. «Гм!» сказал он, «у французов есть славная пословица, они называют это corriger lа fortune. Знаешь эту пословицу, – Корнелий?» – «Маркус, уж не хочешь-ли ты сказать, что я… что я…» – «Нет: мы!» поправил он меня со смехом. «Неужели у тебя хватит на это совести?» – спросил я. – «Конечно. Случай слеп, надо им руководить.» Я ничего не ответил, и далеко еще не принял никакого решения по этому поводу, но, конечно, Маркус склонил таки меня к тому, что я условился с ним и насчет того места, где я мог бы с ним встретиться, и насчет того, как и где можно было бы захватить дядю на возвратном пути из города.

Дело было зимой и следовательно он будет ехать из города уже в темное время. Все эти дни я притворялся дома больным, чтобы чем-нибудь объяснить мое волнение и возбужденное состояние. То я жаловался на боль зубов, то на ломо?ту во всех членах и таким образом мне удалось совершенно провести моего старика, ничего не подозревавшего и по-прежнему дружественно относившегося ко мне. Перед своим отъездом в город он еще раз весело и сердечно обнял всех нас. «Свари-ка хороший обед для всех бедных стариков и старух нашей деревни, матушка!» крикнул, он тетке на прощанье… «А ты, Корнелий, будь повеселее, мой милый! С первой же почтой я пошлю твоей матери порядочную сумму, а кроме того, я заеду в город к врачу, чтобы он дал тебе что-нибудь против ревматизма. Бог, да благословит вас, дети мои!»

Антон пристально и вопросительно смотрел в бледное лицо голландца. – Он был так добр и мил с вами, сэр… неужели это вас не тронуло и не отвратило от гнусных планов вашего земляка?

Торстратен покачал головой. – Я до такой степени не терпел доброго старика, испытывал к нему такую непримиримую ненависть за его удачу, что он ничем не мог бы меня тронуть. Как, чем объяснить это чувство, я не понимал ни тогда, ни теперь.

Он помолчал немного и продолжал.

– Старик уехал, а вскоре затем и я под каким-то предлогом вышел из дому. Сердце мое билось беспокойно, я не мог смотреть на сияющее лицо тетки, не мог слышать, как она побуждала детей хорошенько благодарить Бога за счастье, которое Он всем им посылает. Ко мне она была особенно расположена и любезна в этот день, и старалась показать, что считает меня в своем доме совсем не гостем, а своим родным сыном…

– О, г. Торстратен! – воскликнул Антон, – г. Торстратен! и вы…

– Тише, тише! Лукавый враг человечества совершенно мной овладел. Стоит ли теперь, об этом печалиться? Что случилось, того не изменить… Я потихоньку прокрался, в то место, где должен был встретиться с Маркусом. Весь остаток дня у нас прошел в составлении всевозможных планов и предположений, в многократном повторении одних и тех же вопросов и ответов. Казалось, целая вечность прошла пока наконец наступили сумерки и мы вышли за деревню и спрятались в кустах при дороге. Старик взял у соседа лошадь и тележку, но без работника, и потому нам, двум здоровым парням, казалось пустым делом остановить и ограбить ничего не подозревающего старика. Маркус показал мне кинжал, которым он запасся. «Остро оточен, неправда ли, Корнелий?» Я испугался. «Неужели ты хочешь убить бедного старика?» Он пожал плечами: «Конечно, лучше обойтись без этого… но необходимо приготовиться ко всякого рода случайностям». – «Я не согласен на убийство!» воскликнул я, содрогаясь… Больше мы об этом не говорили. От холода и беспокойства у меня зуб на зуб не попадал… Мне казалось, что тележка, которую мы ждем, никогда не приедет. И вот довольно уже поздно ночью послышался стук копыт и скрип тележки, «едет!» шепнул Маркус. «Не делай же ему больно?» просил я. Он только посмотрел на меня с насмешкой. «Не лучше ли нам пойти во всем признаться и отправиться за это в рабочий дом?.. Потише! следуй за мной, или ты все равно погиб! Человека, который ввел меня в беду, я… понимаешь?» В это время тележка поровнялась с нами. Дядя сидел в ней один, в новом просторном плаще и меховой шапке, а сзади него высилась делая груда покупок. Словно огонь пробежал у меня по жилам… Очевидно, он получил деньги! Теперь он явится домой настоящим героем, теперь он всюду будет распространять радость и счастье. Наверно везется и мне подарок, какое-нибудь снадобье от моего мнимого ревматизма. Кров во мне кипела!.. в этот момент я не ощущал ни страха, ни сострадания. Сквозь новый плащ дяди мне чудился золотой поток в его карманах и это меня ослепляло. «Мы поделимся поровну!» хриплым голосом шепнул я Маркусу на ухо. «Не дели шкуры медведя…» ответил он мне. «Медведя сейчас убьем!» пробормотал я, задыхаясь от волнения. Мне показалось, что Маркус усмехнулся, но в это время тележка поровнялась с нашей засадой и Маркус вдруг выскочил из неё на дорогу и остановил лошадь. В следующий момент он уже сбросил старика на землю. Ему нечего было прятать свое лицо, ибо пастор все равно не знал его. И вот тут-то случилось еще одно обстоятельство, из-за которого погиб совершенно безвинно один посторонний в этом деле человек. «Иди сюда, Джон!» крикнул мне Маркус… «Помоги мне!» Он назвал меня этим именем, самым обычным во всей Англии, только для того, чтобы не навлекать на меня никаких подозрений… но эта случайность дорого обошлась одному бедному малому… Не буду вам передавать всех подробностей страшного дела, Антон… Довольно сказать, что я прикрыл моему благодетелю лицо полой его же собственного плаща и крепко держал его в то время, как Маркус вонзил ему свой нож в грудь… Минуту спустя деньги были уже у меня в руках и я шатаясь пошел в сторону… «Поделимся!» шептал мне Маркус, не заботясь больше о тяжело раненом старике, плававшем в крови на дороге… Но тут же послышались чьи-то шаги и я пустился стремглав подальше от страшного места… Спустя несколько секунд я был уже в безопасности вместе со всем моим сокровищем. Спрятавшись за деревьями, я издали видел, как Маркус набежал, желая спрятаться, прямо на одного парня из нашей деревни, Джона Дэвиса, который тотчас же узнал его. «Маркус!» воскликнул он в ужасе. «Ради Бога, что здесь происходит?» И он нагнулся к раненому. «Господин пастор!» вырвалось у него невольно. «Господин пастор… убитый!» Маркус, конечно, не замедлил скрыться. Но я видел из своей засады, как подъехал к месту происшествия конный объездчик, еще издали завидевший несчастного Джона Дэвиса над распростертым на земле телом дяди. Несмотря на вее его уверения, беднягу тут же задержали, а на другой день, по его указаниям, выследили и поймали также и Маркуса. Таким, образом вся громадная сумма досталась мне одному… наконец-то я разбогател! Тетке я сказал, что мне удалось получить выгодное место и что больше я уже не буду ей в тягость. И пока несчастная женщина в страшной тоске ухаживала за своим тяжело раненым мужем, я вместе с похищенными деньгами очутился в Лондоне и зажил на широкую ногу. Как мне сказали, Маркусу никогда более уже не видать свободы и потому мне не было надобности и делиться с ним. С другой же стороны я понимал, что он ни в каком случае меня не выдаст, ибо это значило бы рисковать своей долей похищенного богатства. Из газет я узнал, что дядя поправляется. Его допросили и он заявил, что слышал крик: «Иди сюда, Джон, помоги же мне!»… и точно также запомнил рубец на лице Маркуса. Тогда с обычной в Англии волокитой потянулся судебный процесс против Маркуса и Джона Дэвиса. Я остался совершенно вне всяких подозрений, но тем не менее, навсегда утратил свой покой… Маркус когда-то рассказывал мне, что ему дважды уже удавалось уходить из-под самых надежных запоров, почему бы это не удалось ему и теперь? А в таком случае меня ожидало его мщение. Дядя поправился настолько, что всякая опасность для его жизни миновала, но ему пришлось оставить пасторскую должность, так как рана в грудь настолько ослабила его голос, что он уже не мог произносить проповеди. Старших детей его пришлось отдать в чужие люди, младшие вместе с несчастными родителями переселились в дом призрения бедных. Ах, Антон, как больно было все это слышать… это не поддается никакому описанию. Весь мой угар миновал и среди своего богатства я чувствовал себя беднее, чем когда-либо. И вот в один поистине несчастный день передо мной совершенно внезапно явился Маркус. Ему-таки удалось бежать из тюрьмы и он тотчас же разыскал меня, как человека, который обязан ему помочь, если не хочет сам подвергнуться страшной опасности. И наступило время постоянных страхов и опасений. Маркус повелевал каждой моей мыслью, каждым моим поступком, каждым планом. Я превратился в настоящего раба Маркуса, потерял собственную волю, всякие права. Маркус ежеминутно давал мне чувствовать свою власть надо мною. О, сколько горя испытал я за это время, как изнывала моя душа от того унизительного положения, в котором я очутился… Маркус отобрал у меня все деньги и давал мне только-только на пропитание, и при этом он же прятался в квартире, которую я нанимал. Страшная то была пора моей жизни! Я от души возблагодарил Создателя, когда наконец наше богатство стало иссякать, ибо теперь Маркусу приходилось взяться за прежнее ремесло, за фальшивые ассигнации, а так как менять их должен был я, то я мог сколько угодно обманывать его, мог мстить ему, заставлял его голодать, и держал его в таком вечном страхе, что мало-помалу он стал полупомешанным. И чем больше он страдал, тем я был счастливее, тем искуснее играл роль знатного барина, а его держал, как зверя, взаперти в темной берлоге. Такое положение искренно меня радовало. Но и этому скоро пришел конец… меня как-то схватили, когда я менял фальшивую бумажку и с тех пор я оказался под полицейским надзором. В это время мне пришлось встретиться с вами, Антон, я поселился в другой части города, начал носить очки, красить волосы и бороду, жил под чужим именем и только и мечтал о том, как бы найти такого наивного человека, которого я мог бы приспособить для размена фальшивых бумажек. Маркус изготовлял тогда билет в тысячу фунтов… если бы удалось счастливо сбыть его, то мы предполагали оба удрать в Америку; он, по крайней мере, рассчитывал на это. В действительности же я бы не дал ему ни одного пенни, и уехал бы один, а его предоставил бы его участи, поставив в самое безвыходное положение, – до такой степени я ненавидел его, как виновника моего отчаянного положения. Но вы уже знаете, Антон, что все вышло иначе. Маркус, конечно, догадывался о моих планах, и бросив всякие предосторожности последовал за мною в тот ресторан, где вы должны были разменять фальшивый банковый билет. Остальное вам известно… Нас обоих арестовали… а теперь он убит… и счастливее меня, который потерял те деньги… те деньги, что помогли бы мне исполнить единственную цель моей погибшей жизни…

Антон взглянул на него с состраданием. – Какая же это цель? – едва слышно спросил он.

– Я хотел загладить сделанную несправедливость, искупить свою вину…

– О, дорогой г. Торстратен… вы думаете деньгами, да еще крадеными, искупить вашу вину?

Голландец пожал плечами. – Не все ли равно, откуда возьмутся деньги, если я с их помощью выручу бедного старого дядю из ужасного дома для призрения нищих!.. Этим я искупил бы свою вину!

Антон покачал головой. – Никогда! – сказал он решительным тонок. – Вы в сущности еще не раскаялись, г. Торстратен, вы только хотите сделать, так сказать, принудительный заем, с тем, чтобы устранить этим способом то, что вас беспокоит. Но ведь все это не имеет ничего общего с действительным раскаянием!

Торстратен засмеялся. – Да разве это… это ваше… раскаяние доставит моему несчастному родственнику хотя бы пенни?

– Конечно, нет, но оно возвратит вашей душе мир и внутренний покой.

– Никогда, никогда! Достаньте мне денег и я буду счастливейшим из смертных, то есть, конечно, только в этом одном отношении, ибо я все-таки останусь в неволе. Но время еще не ушло… быть может, еще представится случай убежать, и тогда все будет хорошо.

Антон взглянул на него. – Все? – повторил он.

– Конечно. А что же еще?

– А несчастный Джон Дэвис? Разве он не несет ответственность за ваше преступление?

Голландец пожал плечами. – Опасность для его жизни миновала, – сказал он, – а вообще, чем же я виноват, что он тут подвернулся во время грабежа?

Антон поник головой. – В этом вы не виноваты, г. Торстратен, но разве на вас не лежит обязанность выручить несчастного из тюрьмы, откровенно во всем сознавшись?

– И при этом самому погибнуть?

– В этом деле вы не должны думать о себе, сэр!

Голландец снова засмеялся. – Ну, мои понятия о нравственности и чести не простираются так далеко, – заметил он. – Нет, нет, своя рубашка ближе к телу. Найдется ли разумный человек, который бы принес такую жертву?

– Я бы сделал это, – просто ответил Антон.

Торстратен взял его за руку. – Вы и не могли бы очутиться в таком положении, мой молодой друг! – вздохнул он. – Ну, теперь я раскрыл вам мою душу… не приходите вы от меня в ужас?

– Нет! – ответил юноша. – Нет, сэр! Мы теперь не будем разлучаться, часто еще будем иметь случай говорить обо всем этом и о других не менее важных вещах. Даже и не добыв денег для ваших несчастных родственников, вы имеете возможность возвратить себе покой и примириться с вашей совестью, в этом я могу присягнуть.

Но голландец только покачал головой. – Я еще этому не верю, Антон!

– Ну, на это я вам скажу, что время еще не ушло, как вы только что мне заметили… А теперь, покойной ночи… вот уже боцман свистит.

– Покойной ночи, Антон. Все, что я вам рассказал, останется между нами? Это верно?

– Будьте покойны!

И они разошлись, один с тем, чтобы всю ночь просидеть, не смыкая глаз, на своей постели, другой, чтобы спокойно заснуть. Ведь теперь судно уже бежит к Австралии, к свиданию с любимым отцем, к счастью…

Глава XVIII

Переезд в Австралию. – Встреча с дикарями с Соломоновых островов. – Угрызения совести голландца и бессильная, злоба Тристама. – Земля! – В Ботанибее.

Когда показался в виду корабль «Король Эдуард», то все сразу заметили, что корпус его был уже заново выкрашен, паруса были аккуратнейшим образом убраны, а из трубы камбуза вился синеватый дымок. Все работы по ремонту судна были уже кончены и оно могло в каждый данный момент сняться с якоря.

Сперва команда матросов была отправлена на берег пополнить запасы воды и набрать елико возможно больше всяких фруктов. На острове не было нигде ни следа туземцев, а равным образом и из груды пепла на месте прежнего дома белых нельзя было извлечь ничего годного к употреблению… Антон нашел свою образцовую ферму в самом отчаянном виде.

Канава осыпалась, огород зарос бурьяном, прекрасные высокие деревья высохли и обратились в метлы. По всем видимостям, здесь хозяйничала рука человеческая, поставившая себе задачей уничтожить все, что уцелело от разрушительного действия стихий… и очевидно – то была рука дикаря, восстановлявшего здесь нарушенное табу и потому не оставившего, что называется, камня на камне от бывшей колонии белых. Все, что создали здесь белые, следовало стереть с лица земли.

Мертвые были похоронены, но не там, где их оставили наши друзья. Надо было полагать, что останки их были тщательно собраны и преданы земле в марай.

В одно солнечное утро оба фрегата начали выбирать якорь, чтобы отправиться через необозримое пространство Тихого океана в Австралию. Капитан Ловэл снова вступил в управление своим судном; бывшие арестанты, равно как и матросы «Короля Эдуарда» были пересажены на ремонтированное судно; с ними перешел также и Туила, намеревавшийся переселиться в колонию, в качестве мирного земледельца. Ни жены, ни детей у него не было, равно как и земли, а потому расстаться с родиной ему было и не трудно. Только европейское платье все еще приводило его в отчаяние.

– Я хочу привыкнуть к нему постепенно, – говорил он. – Буду учиться носить каждую вещь отдельно, пока не дойду до вот «тех штук».

«Те штуки» были не что иное, как грубые морские сапоги, подаренные ему капитаном и приводившие бедного Туила в ужас.

Он со вздохом расстался со своим лубяным передником и принялся за обученье, начав с той принадлежности, без которой трудно себе представить цивилизованного человека, то-ест с рубашки. Туила беспрестанно засучивал рукава её, чтобы освежиться, как он говаривал. Только по прошествии целой недели, за рубахой последовали и парусинные матросские штаны, причем Туила первое время двигался с большой осторожностью, чтобы не цепляться широкими штанами за все предметы. Он боялся упасть.

Когда он увидал, как матросы лазают в своей узкой одежде по мачтам и реям, он забился в самый отдаленный уголок фрегата. По его мнению, эти люди должны были сейчас же свалиться и сломать себе или шею, или голову.

Но человек ко всему привыкает, даже и к парусиновым штанам, и таким образом спустя несколько недель, почтенный Туила щеголял уже в куртке и с галстухом, но все еще босиком. Сапоги свои он употреблял преимущественно для ловли ими крыс. Охоты на крыс, которые он устраивал при участии некоторых из матросов, были обыкновенно чрезвычайно добычливы, причем добычей пользовался не только разжиревший задумчивый корабельный кот, но и сам счастливый охотник, считавший крыс изысканным лакомством. Туила выбирал самого жирного из пойманных грызунов и поджаривал его на сковородке, специально для этого подаренной ему, и каждой раз утверждал, что давно не едал ничего подобного.

По временам на море показывались темными пунктами вершины гор отдаленных групп островов. Но судно шло с попутным ветром и весь его экипаж проводил спокойные, приятные дни, которые казались особенным блаженством после перенесенных разнородных впечатлений и способствовали исполнению некоторых частных желаний. Так, энергичный умный Туила выучился за это время грамоте. Он сиживал по целым дням, выделывая буквы и цифры, которые с самого начала отлично ему удавались. Дело в том, что – однажды он слышал разговор матросов о «дикарях» и после этого он стал добиваться, чтобы этот эпитет не мог быть к нему применяем. Из моряков было много неумевших ни читать, ни писать, Туила очень хорошо сумел это подметить, и, выучившись грамоте, не упускал случая ставить это на вид неграмотным бельм.

Аскот тоже много писал, но не стихов. Он начал дневник, в котором описывал родителям все приключения этого длинного путешествия, начиная с бегства своего из пансиона. Он предполагал отправить этот объемистый труд свой на родину с первым отходящим в Европу судном, приложив тут же и просьбу о назначении своем в число мичманов «Короля Эдуарда». Даже и теперь после всех бедствий и лишений он не мог примириться с мыслью о спокойной жизни, посвященной наукам, но его упрямое своеволие мало-помалу исчезало. Нередко он просил, где прежде не преминул бы приказывать, и добавлял: – если вы не можете мне этого позволить по чистому сердцу, то я лучше откажусь!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48

Поделиться ссылкой на выделенное