Софи Вёрисгофер.

Из Лондона в Австралию



скачать книгу бесплатно

Ка-Мега еще настоятельнее повторил приглашение и произнес несколько слов, очевидно означавших: «Как хотите, это необходимо!»

– А я все-таки не пойду! – стоял на своем Мульграв. Он нахмурился, насколько это допускал клейстер, покрывавший его лицо и бросил на молодого короля наивозможно более строгий и повелительный взгляд, причем прикоснулся кончиками пальцев к своей груди и выразительно повторил несколько раз: «Лоно!», желая дать понять этим: «Берегись, я твой повелитель».

Это так и было понято. Король почтительно отошел в сторону, и торжество началось. Выступили вперед стрелки из лука и с своим оружием в руках исполнили медленный торжественный танец, под протяжные звуки флейт.

Сильные, гибкия фигуры дикарей извивались самым странным образом, причем самые лица их сохраняли серьезное выражение, да и по всем телодвижениям видно было, что это происходит не забава, или увеселение, но религиозный обряд. Во время этой пляски один из жрецов сорвал, с дерева ветку с большими белыми цветами и положил ее. на землю среди танцоров…

Ни одна нога не наступила на эту ветку, и когда танец был кончен, жрец поднял ее и вручил королю, который, приняв ее, держал в руке.

Тогда стрелки натянули свои луки и начали один за другим пускать свои стрелы высоко на воздух, без определенной цели, скорее всего, может быть, по направлению к солнцу, в виде воинственных приветствий со стороны смертных могущественному владыке мира. Кругом все сохраняли глубочайшую тишину. По-видимому, эта часть церемонии имела для бедных язычников наибольшее значение.

После того как каждый воин пустил по три стрелы, король медленно приблизился к каменной плахе, сел на нее, и бросил ветвь с цветами на ступеньки храма. Все глаза с напряженным вниманием следили за тем, как и куда упадут цветы. Ветка перевернулась в воздухе, тяжелые чашечки цветов перевесили вниз, и она, не задевши ни за, что, упала на нижнюю широкую площадку алтаря.

Крик радости, вырвавшийся из тысячи глоток, огласил воздух. Предположенная жертва оказалась приятной богам. Король встал, подошел к алтарю и прикоснулся к красным перьям, украшавшим идолов.

– Таро! Таро! – воскликнул он.

За ним подошел Идио, а затем и все благородные воины. Они также кричали, как исступленные: – Таро! Таро! – и прикасались к красным перьям.

– Бедный Ту-Ора! – шепнул Аскот. – Теперь участь его решена.

– Неужели он так и оставался связанным и без всякой пищи?

– Наверное! – решил Аскот. – Ведь узы имеют значение унизительного оскорбления и это вместе с воздержанием входит, как тебе известно, в состав церемонии. Точно также я уверен, что и жрецы в последние сутки ни к чему не прикасались.

После общей молитвы с постоянным повторением слова: «Таро!» последовала снова пляска, но теперь уже в другом роде. Громко свистели флейты, раковины визжали же переставая, танцующие скакали, как бесноватые, пока пот не начинал градом лить с их лбов. При этом они обрывали на себе куски своей и без того скудной одежды, бросали на землю свое оружие, кричали и вопили изо всей мочи.

В несколько минут все выбились из сил и бросились, едва переводя дух, на землю.

Жрецы видимо этого только и ждали. Они сошли со ступеней алтаря и приблизились к своей несчастной жертве, по-прежнему лежавшей с заткнутым ртом и туго перетянутыми членами внутри изгороди. Теперь Ту-Opa подняли, и вынули у него изо рта затычку.

Когда его подвели к роковой плахе, его темные глаза с беспокойным блеском немедленно обратились на короля и из уст его вырвался звук, заставивший усиленно забиться сердца у белых зрителей страшной сцены. Звук этот не мог означать ничего иного, кроме проклятия, злого, жестокого, ужасного проклятия, на которое король ответил смехом.

Жрецы принесли длинную гирлянду из кокосовых листьев и укрепили один из её концов на связанных руках приговоренного, а другой дали держать Ка-Меге. Ту-Opa с презрением взглянул на эту гирлянду и сделал движение, словно желая сбросить ее с себя. Затем один из жрецов вооружился острой раковиной, громким голосом произнес несколько слов и одним взмахом рассек гирлянду пополам.

– Это, наверное, означает уничтожение всякого кровного родства между осужденным и особою короля, – шепнул Фитцгеральд. – Посмотрите, как они похожи друг на друга! Наверное, они братья!

– Тем хуже!

Ка-Мега отбросил гирлянду в сторону, приговоренный бросил на него еще один взгляд, дышавший ненавистью, и затем его опрокинули на плаху, жрец высоко взмахнул каменный топор, раздался глухой удар… и голова Ту-Оры накатилась на землю. Правосудие дикарей свершилось.

Мульграв стоял, закрыв глаза от ужаса. Старый воин участвовал не в одном сражении, сотни раз в течение своей жизни глядел в глаза смерти, на море и суше, но этого зверства не мог видеть равнодушно. Сам не зная, что он делает, он стирал мазь со своего горячего лба.

Ка-Мега и Идио обменялись взглядом. Только теперь, когда мятежный любимец низшего масса их народа лежал мертвым у их ног, они могли считать победу окончательной. Один из жрецов поднял голову Ту-Оры, положил ее между двух камней и начал вырезывать у неё правый глаз.

– Мне противно смотреть, – шепнул, отворачиваясь, Фитцгеральд.

– Но Ту-Opa уже ничего не чувствует, Мармадюк.

– Все равно… это невольно в дрожь бросает.

– И меня тоже! – вздохнул Антон. – И среди таких людей мой бедный отец осужден провести остаток своей жизни.

– Что это затевает жрец? – спросил Аскот.

– Его помощник подал ему свежий лист!

– И он положил на него глаз Ту-Оры! Смотрите, смотрите, он подносит королю это страшное угощение!

– Господи, помилуй! Чуть-ли он не хочет проглотить его!

Но это оказалось неверно. Молодой король сделал только вид будто хочет отведать ужасного кушанья, а затем возвратил его жрецу и главная часть торжества этим закончилась. Жрецы положили тело казненного на алтарь, музыка и танцы возобновились и шествие направилось в том же порядке обратно в деревню.

Здесь боковые стенки шалашей были уже подняты, погребальное пение раздавалось отовсюду и местами уже происходили приготовления к похоронам.

– Вот уже двое суток, как мы покинули корабль, целых два дня минуло и мы не подаем товарищам никаких признаков жизни и оттуда никаких не получаем… Чего доброго там произошло еще новое несчастье! – заметил, качая головой, Фитцгеральд.

– Быть может, дикари напали на корабль!

– Это едва-ли, но помешать высадке на берег и не допустить послать нам на помощь, это они могли.

– Но в таком случае, капитан Ловэль никогда не добудет провианта! – воскликнул Антон. – Корабль не доберется до Австралии!

Все призамолкли. Замечание Антона было совершенно верно, будущее было действительно мрачно и сколько ни высказывалось планов и предположений, все они казались мало утешительными.

– Будут-ли сегодня хоронить убитых? – задал вслух вопрос кто-то из наших друзей, чтобы только отвлечь мысли в другую сторону.

– Надо думать. Трупы уже и без того изменились до не узнаваемости.

– Вот идут женщины с пищей. От всех этих сладостей меня просто тошнить начинает. Сегодня после обеда попробую наловить рыбы. Нам необходимо завести собственное хозяйство, добыть мяса и, если возможно, выручить Мульграва из его почетного рабства.

– Это не легко сделать, но не следует унывать. Пусть только кончатся их похороны и я настреляю диких кур.

– И я! – воскликнул Аскот. – И знаете чем я хочу еще заняться? Поучиться их языку, счислению и прочему.

– Лишь бы что-нибудь делать! – заметил Антон. – Сидеть сложа руки и предаваться своим печальным думам я не могу.

Они кое-как наглотались приевшихся им плодов таро и хлебного дерева, и затем лейтенанте направился в шалашу, где сидел бедный Мульграв, которого по-прежнему закармливали с двух сторон Ка-Мега и Идио.

– Вам следует хоть немножко прогуляться, старина, – сказал лейтенант, – сделайте мне честь, пройдитесь со мной.

Унтер-офицер отодвинул в сторону кушанья, которыми его обставили.

– Я только опасаюсь за вас, сэр, и за других моих бедных товарищей! – сказал он утомленным голосом, – иначе я давно бы уже разделался с этими язычниками. Я просто расколол бы им их противные головы. Но, должно быть здешния божества по части обжорства представляют собою нечто ужасное! Этакий Лоно в состоянии один лишить всякой пищи население целой провинции! Саранча пустяки по сравнению с ним!

– Да вы видали-ли когда-нибудь саранчу, Мульграв? – засмеялся Фитцгеральд.

– Разумеется, сэр! это было… это было… в Египте, конечно. Там она постоянно водится и достигает величины взрослого воробья, уверяю вас.

– Чорт побери! Как же их уничтожают?

– О, это делается очень просто. Я влезал на мачту и подставлял подлетавшим прожорливым бестиям полную чумичку самой крепкой водки. Передовые… вы знаете, впереди стая всегда летят самые крупные экземпляры!.. наглотаются водки, начнут метаться из стороны в сторону, спутают, все ряды и расстроят всю колонну. И не проходило и десяти минут, как полет этой нечисти направлялся в другую сторону!

– Наверное она возмущалась нетрезвым поведением своих предводителей?

– Надо думать, что так, сэр! Во всяком случае мы избавлялись от неё, а это самое главное!

– Конечно! – согласился лейтенант. – Ну, теперь я вижу, что события последних дней ничуть вам не повредили, – прибавил он смеясь. – Идем же со-мною!

Ка-Мега и Идио знаками просили унтер-офицера остаться на своем месте, но тот строго покачал головой и обоим князьям оставалось только почтительно нести сзади Лоно его плащ из перьев и достаточный запас пищи, чтобы в каждый момент иметь возможность удовлетворить его аппетит. В деревне уже составлялась погребальная процессия, одуряющее благовоние цветов наполняло атмосферу, громче прежнего раздавались похоронные гимны.

Почти все белые присоединились к процессии, желая присутствовать при обряде погребения и таким образом ближе познакомиться с нравами и обычаями островитян. Антон и Аскот уже успели побывать и на самом кладбище.

– Для каждого покойника сложена хижина из камня, – сообщили они, – и перед нею вырыта яма, в середину которой вбит столб. Зачем это?

– Я знаю, – объяснил лейтенант. – Капитан Кук писал об этом обычае, и я сам читал его донесение. В яме закапывают грехи покойника, а столб прикрепляет их к земле, для того, чтобы они не могли вредить душе умершего на небе.

– Это довольно поэтический обряд! – заметил Аскот.

– Я также думаю. Но дальнейшее, насколько оно касается отношений душ к вечным божествам, не отличается тонкостью чувства.

– Как так? – спросил Аскот.

– Гм! Дело в том, что верховные боги поедают души, принадлежавшие хорошим людям, а души дурных людей отдают на съедение низшим богам.

– Надо полагать, – заметил унтер-офицер, – что это дело обходится не без участия Лоно. Наверное он числится у них первым едоком; по крайней мере во время его земного странствия по острову ему полагается рацион, которого хватило бы человек на пятьдесят матросов.

– Однако, слышите, какой бессмысленный крик подняли эти господа, – заметил лейтенант. – Можно подумать, что это празднество, а не похороны.

– Слышите, барабан!

– Вот несут какое-то осьминогое чудище!

– Это называется «пагу», – объяснил Антон. – Мне сказал мальчик, отец которого носит эту штуку во время процессий.

– Оно обтянуто кожей акулы! – добавил Мульграв.

– Останемся немножко сзади! Странные похороны! Все явились с оружием и ведут между собой примерный бой в честь умерших воинов. Смотрите, как они колют и рубят воздух, как кричат и наскакивают друг на друга!

– Да, во всем этом мало уважения к смерти.

– Тише! вот идут женщины с какими-то заостренными палочками в правой руке… что это такое?

– Зуб акулы! – пояснил Мульграв.

– Они наносят ими себе раны по лицу и по шее. Вот когда начинается самая церемония.

К боевым кликам, мужчин, теперь присоединился плач женщин. По лицам их текла кровь, которую они умышленно размазывали по лицу, и таким образом все они вскоре приняли вид беснующихся демонов мщения, яростно метавшихся с развевающимися по ветру волосами.

Процессия приблизилась к озеру, по которому разъезжали взад и вперед два жреца, каждый в отдельной лодке; они гребли веслами, что было мочи. Поравнявшись с которым-нибудь из трупов, которые, несли берегом, жрец несколько раз махал на него правой рукой с зажатым в ней красным пером, и затем тотчас же усердно принимался действовать веслом. И каждый раз, при виде пера, провожавшие мужчины усиливали свои крики и кривлянья, а женщины – свой плач. Этот обряд означал, вероятно, что душа покойника милостиво принята богами; и съедена ими. В одном случае жрец, помахал на покойника дымящейся головней, и это заменило собой проклятие, так как провожатые осужденного грешника замолкли.

В месте, предназначенном для погребения, оказались нисенькие, спереди открытые, каменные постройки, обвитые всевозможными цветущими вьющимися растениями. Постройки эти стояли длинными правильными рядами, многие из них уже послужили для погребения и были замурованы, другие же ожидали своих жильцов. Перед каждой находилась яма с торчавшим из неё колом.

Когда покойники были уложены каждый в свой каменный ящик, где трупы должны были оставаться в течение года, после чего кости их вынимались и переносились в марай, к могилам приблизились женщины, все с окровавленными лицами. Теперь они уже не кричали и не неистовствовали; каждая принесла к своей могиле на деревянной дощечке свою жертву, состоявшую из орехов, цветов, плодов хлебного дерева, апельсинов и рыбы.

Тихо нашептывая ласковые слова, они подносили эти яства к каменным ящикам, а весь народ в это время молился и рыдал, причем жрецы прикасались красными перьями ко всем родственникам погребенных.

– Теперь души усопших кушают! – объяснил лейтенант. – Их кормят таким образом ежедневно в течение года.

Когда последняя могила была закрыта, процессия стала мало-помалу расходиться, но крики и примерные поединки долго еще не прекращались. Все население участвовало в этих боях, и потому никого не поразило, когда и белые взялись за свое оружие и сделали вид, что хотят принять участие в церемонии.

Островитяне, не имевшие ни малейшего понятия о действии огнестрельного оружия, смеялись, глядя на англичан, взявшихся за свои ружья. Мульграв внимательно зарядил свою винтовку, причем Ка-Мега и Идио не сводили глаз с его рук, очевидно, считая это оружие каким-то волшебным жезлом, но не догадываясь, что он в состоянии сделать.

Высоко по небу неслась, сверкая в лучах солнца, стая голубей. Мульграв указал на лук в руках Ка-Меги и на птиц. «Стреляй!» означал этот жест.

Король пожал плечами и рассмеялся. «Это невозможно!»

Мульграв поднял винтовку, прицелился и выстрелил. Громко прокатилось эхо выстрела по соседним горам, и когда дым рассеялся, то оказалось, что четыре голубя трепетали, обливаясь кровью, у ног стрелка.

Мертвая тишина внезапно сменила оглушительные крики дикарей. Коричневые лица их словно окаменели от страха и удивления, женщины попадали на колени и уткнулись лицом в землю.

– Лоно! – переходило из уст в уста. – Лоно!

Теперь и другие белые начали стрелять. Один сбивал кокосы с вершины высокой пальмы, другой свалил пролетавшего дикого петуха.

В одно мгновение вся толпа мужчин и женщин рассеялась. Все циновки хижин были спущены и дикари в ужасе лежали ни живы, ни мертвы в своих домах. Даже Ка-Мега и Идио предоставили своему Лоно добираться как знает до своего дворца. Теперь они не осмеливались изъявлять своего уважения к волшебнику и всей его свите, иначе, как на почтительном расстоянии.

Антон, хозяин от природы, ощипал и выпотрошил убитую птицу. Аскот развел огонь и принес воды; в суп положили соли и овощей.

Некоторые из детей первые осмелились подойти к невиданному зрелищу и увидав, что вода кипит в горшке, бросились со всех ног рассказывать своим матерям об этом чуде. По их словам, вода в горшке чужеземцев, сделалась живой, подскакивала и шипела, а когда очень злилась, то и выскакивала из горшка через края. Вскоре и стар, и мал пришли смотреть удивительное зрелище.

Когда же суп поспел и англичане весело принялись уплетать его за обе щеки, то ужасу и удивлению туземцев не было пределов. Белые поедают свое волшебное изделие!

В этот знаменательный момент Ка-Мега не мог внутренно не трепетать за свой престиж главы племени, и потому, пересилив свой страх, он подошел к белым, которые немедленно очистили ему место у котелка и предложили металлическую ложку.

Тарелок не было и потому его величеству ничего не оставалось, как подобно чернорабочим в цивилизованных странах хлебать суп из общей посудины, и он проделал это не дрогнув ни одним мускулом лица. Женщины бросились в рассыпную. Зрелище короля, принимающего пищу лично, стоит жизни каждой из них, и они отлично это знали.

– Не устроить-ли нам завтра новый пир из общего котла? – болтал неугомонный Аскот. – Или, пожалуй, поищем здесь глины и займемся гончарным делом… Я начинаю чувствовать себя хозяином и ремесленником. Право, я сегодня же примусь складывать обжигательную печь по всем правилам искусства.

– Как будто мы останемся здесь надолго! – вздохнул Антон. – У меня просто земля горит под ногами, мне бы хотелось иметь крылья, чтобы улететь отсюда.

– Да и каждому из нас хочется того же, – заметил лейтенант. – Но пока это решится, почему нам не заняться полезными ремеслами. Завтра застрелим свинью, но не более одной, ибо в такую жару мясо быстро портится. Быть может, наши ружья внушат таки дикарям спасительный страх, а они чаще будут, нас оставлять наедине, а это поможет нашему бегству. Надо никогда не терять головы, милый Антон.

Наш друг вздохнул, но не нашелся ничего возразить.

Глава XI

Нравы и обычаи дикарей. – Эмиграция. – На горной возвышенности. – Под мнимой охраной богов. – Охотники за невольниками. – Отчаянный бой за свободу. – Известие с «Короля Эдуарда». – Конец островитян.

Аскот повесил свое полукафтанье и жилет на ветку дерева и заменил их огромным фартуком из циновки. Этот костюм, по его словам, превратил его в «малого на все руки», а потому, он то усаживался у вертела и вырезывал из только-что убитой дикой свиньи куски сала, чтобы, посолив его, употреблять впоследствии вместо масла при приготовлении всяких блюд из рыбы, птицы и яиц, то собирал лук и другие коренья, то копал ямы или строил шалаши, или, наконец, приготовлял вместе с другими снаряды для уженья рыбы и ловли птиц. В сущности все это делалось под руководством Антона, который находил удовольствие во всякой работе.

Прошла целая неделя, а с корабля «Король Эдуард» не было получено никаких известий. Затерявшиеся в лесной глуши моряки уже перестали прислушиваться и всматриваться в даль: все пятнадцать пленников признали за лучшее покориться своей участи, хотя каждое утро надежды их как будто оживали. Жизнь, вроде той, которую им приходилось здесь вести, постепенно усыпляла душу и, в конце концов, угрожала подорвать и физические силы.

По утрам туземцы обыкновенно отправлялись собирать то, чем природа наделяла их в таком изобилии и совершенно даром. Потом, когда жар становился невыносимым, они укладывались на свои циновки, вставляли в левую ноздрю дудочку и усыпляли себя музыкой; это продолжалось почти до самых вечерних сумерек. Тогда подавался обед, а после него начинались игры.

Высушенный и немножко заостренный орех кукуй зажигали с верхнего конца, и пламя его освещало всю площадь деревни, на заднем плане которой возвышался марай, и при этом освещении происходили пляски, состязания в беге, прыжках, борьбе и фехтовании. Играли также в большие мячи, скатанные из таны и лыка, катались на лодках, музыка раздавалась за каждым кустиком.

В шалашах в это время оставались только старики и больные, которые вообще не пользовались особенным вниманием. Эти люди, в свое время, теряя своих близких, также смеялись и плясали на площади, теперь другие смеются и пляшут вместо них, а они лежат в муках. Это было в порядке вещей, с которым все давно уже примирились.;

Только когда наступали последние минуты такою страдальца, о нем вспоминали показывали ему последнюю дружескую услугу, отгоняя злых духов от его постели. Злые духи, вероятно, караулили душу больною, чтобы пожрать ее, как только она освободится из своей бренной оболочки, и этому, конечно, следовало по возможности помешать. С этою целью родственники умирающего раскрашивали себе лицо, руки, грудь, волосы самим страшным образом, рассчитывая своим видом разогнать злых ночных духов. Волосы красили в белый цвете, лицо в красный и черный, грудь и руки – в желтый. В таком виде родные умирающего поднимали вопль, не уступавший вою диких зверей, они кричали и в самой хижине, и возле неё, били в барабаны и шумели, сражались с своими невидимыми противниками, прыгали и кривлялись, как полоумные, и это продолжалось вплоть до последнего вздоха умирающего. Тут уж цель считалась достигнутой и все возвращались к прерванному сну или к играм.

Все это повторялось изо дня в день без всяких изменений. Каждое утро женщины неизменно относили пищу к каменным могилам, чтобы души их покойников могли бы подкрепиться ею: в этом пиршестве живые, однако, не имели права принимать никакого участия. Точно также пища, приготовленная мужчинами, для женщин была «табу» и они не смели ни прикоснуться к ней, ни даже глядеть на нее. Боги наказали бы за такое преступление неминуемой смертью.

У белых жизнь шла несколько иначе. Для них, служителей «Лоно», никакого «табу» не существовало.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48