Софи Вёрисгофер.

Из Лондона в Австралию



скачать книгу бесплатно

Фитцгеральд кивнул головой. – Я об этом постараюсь, насколько будет возможно, – обещал он. – расскажите же капитану обо всем, что случилось.

– Прощайте! прощайте!

– Идите с Богом, ребята!

Оба юноши скользнули в кусты и хотели уже навострить лыжи; чтобы забежать подальше от островитян, когда перед ними словно из-под земли выросли два дикаря и с той же приветливостью и теми же усмешками, но вполне решительно, загородили им дорогу. «Нет, нет, белые должны оставаться здесь».

Лейтенант с отчаянием опустил руки. – Неужели прибегнут к силе? – воскликнул он. – Быть может, наше огнестрельное оружие обратило бы этих приятелей в бегство!.. Мы могли бы легко пробиться к берегу.

– Тише, тише! – успокаивал его унтер-офицер. – Будьте уверены, что Ловэл пошлет людей разыскивать нас.

– Напротив, он будет вынужден отпустить преступников на волю, иначе им угрожает голодная смерть.

– Мы не будем за это в ответе, – сказал Мульграв. – Мы и сами лишены свободы и не можем действовать по собственному усмотрению.

Лейтенант замолчал, опустил голову и решил покориться своей судьбе. Голые дикари кишели, как муравьи, всюду, сколько можно было окинуть их взглядом, и немыслимо было обмануть их бдительность.

Мясо осталось там, где его сложили и весь огромный отряд островитян и белых двинулся через лес, причем несколько человек туземцев, наигрывали левой ноздрей на флейтах, сделанных из зеленых стеблей, нечто вроде марша. Иногда к этому присоединялись резкие звуки, извлекаемые из раковин тритонов, а иногда островитяне затягивали свою боевую песнь, заглушая хор пернатых обитателей леса. Они одержали победу и радовались этому, быть может, в их настроении играла известную роль также и тайна, облекавшая появление Лоно, и это в особенности ясно выразилось, когда после двухчасового пути отряд стал подходить к деревне.

Еще радостнее зазвучали раковины тритонов и из рядов войска выскочили вперед и пустились в пляс человек двенадцать дикарей. Волосы их были украшены цветами, гирлянды цветов обвивали их руки и стан, женщины и дети усыпали путь победителей цветами и даже самих воинов осыпали букетами цветов.

Селение дикарей, состоявшее из соломенных шалашей, больше похожих на открытые навесы, чем на хижины, было расположено среди хорошо возделанных плантаций. Под этими навесами не видно было почти никакой утвари, кроме тыкв, которыми туземцы черпали воду из реки, да раковин, отточеных в виде ножей, пил, долот и топоров.

Очаг представлял собой четырехугольное возвышение, сделанное из плоских камней перед порогом шалаша; тут же лежали и связки сухих дров. Кругом все деревья были покрыты спелыми плодами. Островитяне; видимо, жили здесь, как наши праотцы Адам и Ева в раю, не зная ни труда, ни бедности, пользуясь лишь готовыми дарами роскошной природы.

Под деревьями виднелась не одна сотня шалашей. Река, вытекавшая из отдаленной цепи гор, образовала близ селения большое озеро, берега которого были покрыты целыми лесами таро.

На воде плавали большие водяные розы, в перемежку с огромными стаями уток.

Из одной хижины, казавшейся больше других и обвешанной кругом пестрыми циновками, вышла молодая женщина и, увидав короля, бросилась перед ним на колени лицом к земле. Тоже самое проделывали и другие женщины, появлявшиеся с разных сторон. Но услыхав заветное словечко: «Лоно!», все они в испуге вздрагивали, словечко это передавалось из уст в уста, вызывая у всех тот же таинственный ужас, как и среди их мужей.

Король отвел унтер-офицера в свою хижину, указал ему на ложе, сделанное из цыновок, на развешанные по столбам, на которые опиралась крыша хижины, драгоценные экземпляры всякого оружия и боевых палиц, на связки раковин, и сделал грациозный жест, по-видимому, означавший: «Все это принадлежит тебе!»

Мульграв только кланялся в ответ. Он пригласил короля остаться с ним, но тот отрицательно, покачал головой. В деревне уже сооружали новые шалаши, которые очень скоро могли быть для него готовы, а до тех пор он должен был приютиться с своей семьей в доме кого-либо из знатных приближенных.

Всем белым были отведены квартиры. Женщины разбивали для них кокосы, ловили рыбу корзинами и приносили охапки круглых, темного цвета корней, которые тщательно вымывались.

– Что бы это могло быть? – спросил Аскот. – Дети грызут эти корни прямо сырыми.

– Попробуй и ты, лакомка!

Аскот, не заставляя себя долго упрашивать, последовал совету. – Чудесно! – воскликнул он. – Никогда еще не едал нечего вкуснее!

Пример его нашел многих подражателей и все находили сок мягкого корня чрезвычайно вкусным. – Аскот немедленно был снаряжен к женщинам, занятым печеньем и вареньем, выпросить у них порцию вкусного корня, да побольше. Чтобы заслужить у них, он посыпал рыбу солью, взятой из запаса белых, и предоставил в распоряжение островитянок свой топор.

Островитянки с любопытством ощупывали пуговицы его кафтана, кольца, которые он носил на пальцах, карманный нож. Все это были для них невиданные диковинки.

А он тем временем потрошил и резал на части рыбу, раскладывал огонь на очаге и расспрашивал названия всех предметов. Потом он, словно случайно, справился у женщин о взятом в плен предводителе мятежников. – Ту-Ора?… Где он?

Он делал вид, что ищет его глазами, а пальцами давал понять: – Мои глаза его не видят!

Женщины показывали ему на лес. – Марай! – шептали они таинственно.

– Что это значит?

Вопросительный тон его был понят. Одна из женщин провела пальцем по шее, схватилась за голову и потом сделала жест, словно бросила что-то на землю.

– О, горе! – прошептал Аскот, – Марай называется у них жертвенный камень.

– И Ту-Opa завтра должен будет взойти на этот эшафот.

– Надо бы взглянуть на это сооружение, – сказал Аскот. – Почем знать, может быть, где-нибудь по дороге к нему удается убежать.

Антон немедленно вызвался идти с ним. – Но где мы разыщем этот самый марай? – заметил он.

Женщины поняли и этот вопрос и указали более точно направление, по которому тотчас же и двинулись Аскот и Антон. Повсюду островитяне кишмя кишели, повсюду виднелись их хижины. Во многих из них стонали раненые воины и женщины, ломая руки и со слезами на глазах, ухаживали за ними.

За самыми крайними шалашами деревни оказалась поляна, тщательно выровненная и выметенная. Здесь каждая травка была выдернута, а на всех окружавших деревьях виднелись знаки табу из двух скрещенных веток: Плоды, висевшие; на них, принадлежали богам. На задаем плане этой площадки среди густой чащи хлебных дерев, под тенью их, возвышалось каменное сооружение. С двух сторон его были высокие стены, между которыми шли до самого верха сооружения каменные ступени, и все это было обнесено кругом живой колючей изгородью.

Аскот обратился к одному из дикарей, не отстававших от белых ни на шаг, с вопросом, что это за сооружение. «Марай?» спросил он.

Дикарь ответил утвердительно.

Аскот показал на Антона, потом на себя и в заключение на храм. Жесты эти должны были означать: «Можно ли нам подойти поближе?»

И на это получился утвердительный ответ, причем дикарь подскочил к изгороде и встал возле неё. Распростертая рука его выразительно говорила: «Дальше внутрь ходить не позволяется!»

Молодые люди знаками поблагодарили его и стали рассматривать, насколько было возможно, внутренность храма, но первый же беглый взгляд, брошенный туда, заставил их с ужасом отшатнуться. У нижних ступеней храма, лежал Ту-Opa, предводитель мятежников, туго перевязанный по рукам и по ногам бечевками; несчастный не только был не в состоянии пошевельнуть пальцем, но даже и произнести слово, так как рот его был заткнут. Глаза его с, выражением страшной муки обратились на белых. Ту-Opa прекрасно знал, что его ожидает, и безнадежность и злоба душили его.

– Какой ужас, – шепнул Антон.

– Даже не смыта с бедняги пыль и кровь!.. Я бы перелез через изгородь и вынул у него затычку изо рта!

– Ради Бога, не делай этого! За это ты сам будешь обречен в жертву ботам, да, пожалуй, и нас всех погубишь.

– Разве я не понимаю!.. Идем!.. Я не могу равнодушно видеть этих глаз.

Оба молодые человека отошли немного и издали продолжали рассматривать ступени храма. На каждой из них возвышалась на четырех жердях деревянная доска, предназначенная для возложения на нее жертвы; доски эти были разных размеров, большие размешались на нижних, меньшие на верхних ступенях. На них стояли вырезанные из дерева фигуры, небольшие лодочки и утварь, лежали сухия ветки от священных дерев и метелки из длинных белых перьев. Каждая ступень была завалена этим добром.

– Верно здесь и происходят жертвоприношения? – прошептал Аскот. – Ну, я буду держаться подальше отсюда, это страшное зрелище.

Антон долго смотрел на храм и на эти доски, потом недоверчиво покачал головой. – Во всяком случае, жертвенного огня здесь не разводят, иначе видны были бы его следы.

Они вошли в лес, но всюду за кустами, словно тени, двигались темные фигуры дикарей. О бегстве, очевидно, нечего было и думать.

Антон был грустен – и едва удерживался от слез. – Никогда мы не доберемся до Австралии! – сказал он с горечью.

– Почем знать? Но, послушай, что это за голоса?

Они очутились возле некоторого количества нисеньких шалашей без боковых стенок, и здесь вся семейная жизнь дикарей открылась перед ними. На ложе из листьев в одном из этих шалашей лежало тело убитого воина и вокруг него на корточках сидело несколько женщин; оживленно жестикулируя, они пели погребальный гимн. Слезы струились по их коричневым лицам, по временам они запускали руки в волосы, то простирали руки к небу, то били себя в грудь. Каждое слово, каждый жест ясно говорили об их горе.

Труп и самое ложе, на котором он покоился, были усыпаны белыми цветами, из которых словно выглядывало мертвое лицо; на столбах хижины также виднелись знаки траура, в виде белых цветов, дети тоже держали в своих ручейках белые розы. Иногда к одру смерти пробиралась большая собака и печально глядела на закрытые глаза своего господина; потом она начинала выть, задрав голову кверху, и женщины тотчас же ее прогоняли. Бедное животное разделяло горе всей семьи, но не имело права вслух заявлять об этом.

В одном из шалашей между двумя трупами одиноко сидела старая женщина. Здесь не было ни украшений, ни посетителей, не слышно было печального пения… Эти воины принадлежали к низшему, всеми презираемому классу неимущих, и не имели права на торжественные похороны.

Только старуха мать сидела возле них, отмахивая мух, облеплявших холодное чело покойников. её морщинистое лицо было в слезах, но несмотря на свое горе она не произносила ни звука. Она уже убедилась, что всякое слово замирает у неё в груди.

Оба наши друга были глубоко потрясены этим зрелищем. Бедная мать! Она потеряла все, что было у неё самого дорогого в жизни, и даже была не в состоянии выразить этого ничем.

– Давай, нарвем белых цветов, – сказал Антон, – это чересчур печальное зрелище.

– Я и сам подумал об этом. Но не рассказывай об этом Мармадюку, а то он опять скажет нам по этому поводу проповедь в аршин длиною. А я этих поучений терпеть не могу! Все это я давно уже слышал и это давно уже не производит на меня никакого впечатления.

– Аскот, зачем ты представляешься таким бесчувственным?.. ведь, я знаю, что сердце у тебя теплое и любящее.

– Папперлапапп!.. Идем, мы хотели нарвать цветов!

Они вдвоем принялись обирать деревья хуту и кустарники роз. Не прошло и четверти часа, как оба трупа были также прекрасно убраны, как тела благородных воинов, а может быть даже и еще более пышно, так как у белых оказалось больше вкуса, чем у дикарей. Бедный шалаш, благодаря их чувству изящного, превратился в роскошную выставку цветов. Все это вскоре привлекло сюда толпу любопытных женщин, которые наблюдали за белыми и перешептывались.

Старуха по-прежнему отмахивала мух, и только взгляды, полные благодарного чувства, и какие-то неясные звуки, долетавшие до белых, показывали, что доброе дело белых произвело на нее глубокое впечатление.

– Мне кажется, – шепнул Антон, – что ей хотелось бы, чтобы мы запели.

– Это немыслимо, – ответил Аскот, – что скажет Мармадюк, если услышит.

– Гм! ну, об этом я не беспокоюсь, но у меня есть выход. Наверное эти женщины поют за известное вознаграждение.

Аскот сунул руку в карман. – Что же им дать? У меня нет ничего, кроме перочинного ножа.

– А у меня уцелела гинея, которую мне дал еще твой отец при отъезде из Англии. Я не прочь пожертвовать ее на доброе дело.

– Как и я свой перочинный нож!.. Пожалуйте-ка сюда, миледи! Если вы ходите без чулок и башмаков, то это не может повредить нашей дружбе.

Он прикоснулся к плечу одной из островитянок и показал ей употребление ножа на ветке первого попавшегося дерева. – Видите ли, сударыня, ведь этим лучше орудовать, чем вашими раковинами?

Женщина всплеснула руками от изумления. «Табу?» спрашивала она, указывая на нож.

– О, с какой стати! Самое большое, что мои сердитый родитель не заплатил за него лавочнику, у которого я его купил, но ведь какое же вам до этого дело?

Затем он потихоньку запел и указал на хижину. «Вперед, почтеннейшие леди, присядьте-ка там, да спойте что-нибудь, а я за это подарю вам этот нож».

Островитянка быстро поняла его желание, она скользнула под навес и запела мелодию погребального гимна, не сводя, однако, глаз с лица Аскота. её пение и плач должны были окупиться, иначе она тотчас же прекратила бы их.

– Теперь предложи ты свою гинею! – шепнул Аскот.

Антон вытащил свою драгоценность и немедленно одна из островитянок согласилась выказать за нее свое музыкальное дарование. Монета и нож не замедлили перейти в руки коричневых дам – плакальщиц, и под их пение слезы бедной старухи-матери лились как-то легче. Религиозный обряд был выполнен, телам её убитых сыновей воздавалась последняя почесть, – а это уже облегчало грусть.

Но зато у прочих женщин, толпившихся возле шалаша, проснулась зависть. они теснились, протягивая руки в нашим друзьям, а когда они мимикой стали уверять, что у них больше нет ничего, островитянки. стали навязчивее и настойчивее. они указывали коричневыми пальцами на пуговицы кафтанов и жилетов, одна из дам даже заявила претензию на все полукафтанье Антона, другая потребовала шляпу Аскота, и дело уладилось только тем, что приятели назвали все эти вещи «табу». Тогда только коричневые дамы отдернули свои руки, точно они боялись обжечь их.

Теперь гимн в честь воинов, павших в последней битье, раздавался уже в большей части хижин, и этим открылась предстоявшая на утро похоронная церемония. В иных шалашах возле одра болезни раненных стояли жрецы, проделывая всякого рода свои обряды с целью облегчит страдания от ран. Всюду жизнь кипела ключем. Белые, утоливши свой голод, группами прохаживались по деревне и по берегу озера, на, котором покачивалось множество лодок с боковыми брусьями. Гостям не запрещалось браться за весла и разъезжать среди диких уток и водяных роз, но при этом каждый раз и дикари следовали за ними в своих лодках, совершенно так же, как и на суше, они не отставали ни на шаг от белых.

Только один из белых оставался настоящим узником в хижине короля, Мульграв, несчастный Лоно, у которого смазка на лице медленно превращалась в сухую кору, и на которого при этом возлагалась обязанность есть и пить то одно, то другое, пока, наконец, он не начал с содроганием отворачиваться от всего съестного и не обнаружил желания вскочить и выдти прогуляться. Но и тут Ка-Мега и Идио шли по бокам, а весь народ не сводил с него глаз.

Он в отчаянии вернулся в хижину и бросился на циновку.

– Кто бы ни был этот самый Лоно, – вздохнул он, – я его ненавижу. Он меня погубит.

– Утешьтесь, старина! – засмеялся Фитцгеральд. – Капитан Ловель не оставит нас в беде.

– Но пока товарищи выручат нас, меня закормят до смерти. Вот уж подходит еще один негодяй с целой посудиной кокосового молока! Эта гадость положительно расстроит мне желудок раз навсегда!.. Чорт бы тебя добрал, образина ты этакая! – со смехом обратился он к подошедшему к нему островитянину. – Уже сотню раз я собирался свернуть шею тебе и всем твоим землякам, мучители вы этакие. Вот, я, по крайней мере, теперь излил свою душу, и то хорошо!

И с покорностью судьбе он прислонился к столбу хижины. Засохшее на его лице тесто образовало корочки, которые осыпались, попадали ему то в рот, то в глаза, то за галстух, пока, наконец, он не вышел из терпения, и не начал отколупывать всю оставшуюся на лице кору.

– Пусть меня повесят, – сказал он, – но я не могу больше терпеть… Опять эта скотина тащит мне сладкие коренья!.. Вот наказание!

Лейтенант только отворачивался, чтобы не хохотать. В листьях на земле в хижине он нашел огромного черного журавля и чтобы не спать в таком неприятном соседстве, он распорядился устроить для себя и своих товарищей гамаки из одеял. Вскоре циновки, заменявшие собой боковые стены хижины, одна за другой стали опускаться, в лесу под деревьями стало совсем темно, птицы замолкли, насекомые забрались на сон грядущий, каждое в свой уголок, и даже проворные лазящие животные позасыпали. Только погребальное пение еще раздавалось в селении диких: оно должно было продолжаться вплоть до окончательного погребения. Мелодия гимна была однообразна, но совсем не неприятна; это не были дикие крики, не было повторения одних и тех же слогов, как у малайцев; скорее это было очень выразительное пение и в нем, казалось, можно было различит некоторое содержание.

«Ты был таким храбрым воином, верным и нежным другом. Твоя рука доставляла мне спелые плоды, ты добывал мне перья с самых редких птиц и ловил для меня самых быстрых рыб. И теперь тебя нет и мне остается лишь плакать… плакать»:

Пение это убаюкало наших друзей. Когда же все затихло, они выглянули из своих гамаков и не замедлили убедиться, что кругом чуть не под каждым деревом сидело на корточках по коричневой фигуре островитянина. О бегстве нечего было и думать.

На утро все женщины с рассвета принялись, убирать все улицы и площадки. Тягостное безмолвие господствовало в деревне, не произнося ни слова, дикари подали белым завтрак, все собаки оказались привязанными к деревьям, дети засажены в хижины с опущенными боковыми циновками. Все плясуны, флейтщики и трубачи с их раковинами собрались перед хижиной короля. За ними стали в порядке в полном боевом убранстве сперва благородные, затем простые воины. Когда женщины изготовили обед, то тоже скрылись по своим хижинам; ни одной из них не было теперь видно на улицах.

– Сегодня происходит жертвоприношение, – сказал лейтенант. – Вероятно и нам придется присутствовать.

– Прежде всего последует казнь Ту-Оры, – заметил Антон.

– Так ли, иначе ли, все это ужасно.

– А что будет с старым Мульгравом? Выведут ли и его? Намажут ли его снова клейстером?

– Вот уж идет один из этих парней с посудиной, – шепнул Аскот, – Так и есть! Опять это кокосовое тесто.

– Бедный Лоно!

– Ах, мне совсем не по себе, – жаловался один из солдат. – Без мяса и соли я не выдержу!

– Где-то наше чудное жаркое!.. Его наверное теперь пожирают крысы.

– Право я подстрелю себе курицу или голубя и сжарю на нашем очаге. От этой растительной пищи у меня совсем живот подвело.

– Тише, вот открывается палатка короля!

– Лоно выходит из неё!

– В плаще из перьев!

– И снова вымазан клейстером!

Действительно, из-за циновочной занавески выступил наш унтер-офицер в сопровождении Ка-Меги и Идио. Высохшую мазь с него смыли и покрыли ему лицо и руки свежею; с седой головы его свешивалась и волочилась сзади по земле циновка ярко-красного цвета, а на спину был наброшен плащ из перьев. Но старик имел при всем этом великолепии такой жалкий вид, как будто именно то его и вели на заклание.

При появлении высоких особ из хижины раздались звуки флейт. Музыканты играли носами нечто в роде не то марша, не то боевой пеени, которой нельзя было отказать в известной благозвучности. В то же время двенадцать плясунов начали свой танец. Они высоко задирали свои голые, ноги, трясли головами и размахивали руками, словно задавшись целью оторвать от туловища и то, и другое, и третье.

Шествие тронулось. – Вслед за музыкой шли три царственные оообы, за ними благородное воинство с деревянными разукрашенными луками и стрелами и, наконец, простые воины.

– Может быть мы могли бы остаться дома! – шепнул лейтенант.

– Не думаю!.. Посмотрите-ка в ту сторону.

К ним подходили многие благородные воины, жестами приглашая всех белых следовать за ними. Они не должны были принимать участия в самой церемонии, но присутствие их в качестве зрителей было все-таки обязательно. Никакое сопротивление не помогло, они должны были отправиться за церемониальной процессией.

Таким образом они пришли к марай. Впереди танцоры и флейтщики, сзади белые с их почетным караулом.

На ступеньках храма стояли два жреца с каменными топорами в руках. У ног этих мрачных фигур, одетых в белые одежды, возвышалось нечто вроде плахи из камней. Приговоренного к казни нигде не было видно. Когда процессия остановилась, трубачи исполнили на своих раковинах в высшей степени неприятный и громогласный туш, после чего живая изгородь была снята и Ка-Мега жестом пригласил унтер-офицера войти во внутренность храма. Мульграв отшатнулся.

– Что они, совсем с ума сошли? – подумал он. – Неужели я должен играть у них роль божества?.. Перестрелять бы вас всех, канальи!.. Не пойду! – энергично крикнул он им зычным голосом.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48