Софья Сладенько.

Четыре в одном. Лирика, пародии, байки Лопатино, Жы-Зо-Па



скачать книгу бесплатно

© Софья Сладенько, 2016


ISBN 978-5-4483-4388-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Большинство из того, что собрано в разделе «лирика», «пародии», «юмор», а также в энциклопедии «Жы-Зо-Па» и «Пособии для новичка на Стихи.ру» – всё это написано в бытность моего пребывания в качестве зарегистрированного автора на сайте Стихи.ру (руководитель Дмитрий Кравчук).

Сейчас ни стихов, ни пародий, ничего на сайте нет. Мои страницы удалены Кравчуком в 2014 году.

Честно говоря, я сожалею, что озвучивая это интернетное, псевдолитературное болото, я невольно делаю рекламу ему и его хозяину. Хоть и отрицательную, но рекламу.

Тем не менее, из истории моей виртуальной жизни нельзя выкинуть факт пребывания на Стихи.ру.


Несмотря на колоссальное количество убогих и агрессивных графоманов на кравчуковском сайте, я благодарна судьбе за то, что среди гигантских залежей стихонавоза мне иногда попадались действительно талантливые стихи. Так я познакомилась с несколькими потрясающими авторами.

Горько осознавать, что некоторых из них уже нет в живых…

Вечная им память.

Увы, но я не успела сохранить нашу переписку. Не только две моих основных, но даже конкурсная страницы уничтожены по хотению многочисленных стукачей, продажных модераторов и по велению самого Кравчука.


Надо сказать, сайт Стихи.ру устроен таким образом, что при блокировке страницы, для автора становятся недоступными те стихи, которые были в данное время на доработке… Одним словом, я их потеряла.

Также исчезают все написанные и полученные рецензии. Большинство из нескольких десятков тысяч были стихотворными откликами, экспромтами. Именно таким образом мне оборвали единственную ниточку, связывающую меня с ушедшими поэтами…

Андрей Кропотин, Евдокия Дозорная, Андриян Синявский, Ольга Христолюбова, Елена Горская, Владимир Поднебеснов, Юрий Кулик, Владимир Лахно… Простите меня, что не смогла уберечь ваши стихи и рассуждения на своих страницах… Пусть это останется на совести Дмитрия Крвчука.

Все обращения а администрацию ни к чему не привели. Реакция модераторов и главного редактора – тупой игнор.


Вообще-то я и раньше слышала о том, что Кравчук, мягко говоря, человек своеобразный. Но даже предположить не могла, насколько своеобразен организатор, которого в жизни, по всей видимости, волнует только одно – деньги, которые он стрижёт с авторов. Поэтому сайт, созданный им и заявленный, как поэтический – полная профанация поэзии.

Стихи.ру – скопище убогих графоманов, с упоением дискредетирующих само понятие «российсая поэзия».

Стихи.ру – потворство вольготно расхаживающим по просторам сайта стукачам, которые прощёлкали метод виртуального уничтожения неугодных им авторов: писать челночные жалобы на якобы нарушения. Критическая масса анонимок – 50. После этого миссия павликов морозовых считается удачно завершённой: аккаунт, атакованный всяческими мразями, успешно блокируется.

Именно так вышло и с моими страницами…


Я допускаю, что в реальном мире вся эта виртуальная нечисть – прекрасные бабушки и дедушки, профессиональные токари, продавцы, менеджеры, заботливые родители, хорошие друзья… Но тогда мне, тем более, не понятно: что происходит с этой братией в тот момент, когда они попадают в интернет? Чем вызвана чудовищная, сатанинская трансформация сознания после включения компьютера?


Чтоб составить своё мнение о сказанном мною, читателю достаточно набрать в поисковике организованный мной сайт – «Клуб тёти Вали Сидоровой».

Там в рубрике «форум» есть категория: «личные письма Софьи Сладенько». Можете полюбопытствовать, какие уродливые формы иногда принимает неприязнь к вашей слуге…

Типа лирика


Ю.

Свободой не надышишься – её пары тяжёлые.

Она была да вышла вся с глазами обожжёнными.

Снеговиками-бабами декабрь подытожится…

Ты девочка забавная, ты солнцу корчишь рожицы.


Свобода – вещь коварная. Даруя волю, высекла.

Сидят в гостиной варвары, а близкие – на выселках.

Свобода – не статичная: то нищая, то значима.

Плевать ей на приличия: летит вприпрыжку мячиком.


Вчера была в агонии, кричала «Богу – Богово»…

За нею не угонишься. И не старайся пробовать.

Но ты, мой свет, особенна: за всё воздастся сторицей.

На звёздные пособия твоя судьба устроится.


Всё стерпится и сдюжится, взовьётся флаг над башнею

и отразится в лужицах весенней бесшабашностью.

Пройдёт пора дождливая и в лето пазлы сложатся…

Ты девочка счастливая. Ты солнцу корчишь рожицы.

ну и?..

Мне с-три короба соврать – дело плёвое,

а вдогонку вру ещё коробок.

Голова моя бедово-соловая —

колобок на перекрёстке дорог.


Ветер гонит рвань свобод вдоль обочины,

жизни у?мерших метёт за сарай.

У моей любви глаза заколочены…

Покарай меня, Господь, покарай.


За грехи друзей-врагов и подельников,

за безумство да вселенский раздрай,

за судьбу, в которой счастья и денег нет,

хоть кого-нибудь, прошу, покарай.


Начинаешь ты не с тех, да и способы

не сказать, чтоб гуманизма полны…

А чему тут удивляться, коль спроса нет

на свободу несвободной страны.


По ночам гулять на крыше заманчиво,

с лунной тропки никуда не свернуть.

Гончий Пёс, один их двух – это мачо мой.

проложил к себе наверх млечный путь.


Со щенков на тех галактиках рос, поди.

Ну и где он, твой расхваленный рай?

Где тот старец, что выслушивал «Господи,

всех обманутых, прошу, не карай»…

тебе, или питерская зарисовка…

Ты не суди меня, промозглый день,

ломающий сюжет осенней призмой.

Сойти с ума: наипервейший признак —

обидеться на собственную тень.

Где дама пик меняет масть на треф,

там шпиль проткнёт расквашенную землю.

Вселенскому кошмару тихо внемлет

сбежавший из кумирни грозный лев.


Ах, только б не сорваться, не пропасть…

Я прошепчу таинственное слово.

Мой милый мальчик жизнью избалован.

Не той, что растопыривает пасть,

а той, в которой не было войны.

Где запредельность фраз «пора проститься»

в морщинах перечёркивала лица

и честностью страдали пацаны.


Ломают ход привычного кино

семёрка, туз и глупая шестёрка,

готовка, стирка, глажка и уборка.

И всякого побочного полно:

замена пробок, в смысле, на щитке,

побелка стен и вантузные плюхи.

Преображенье «кирхе, киндер, кюхен» —

матрёшечная девочка в пике.


Работа, дом, неполная семья.

Долдонит мысль назойливою мухой:

«на мо?ре? вот те раковина в ухо»…

Эх, доля горемычная моя,

когда ты бредишь – ангелы молчат.

Им, бедолагам, грустно и тревожно.

Вгоняют страх инъекцией подкожной

мифические птицы на плечах.


Держись меня… По краю, вдоль стены.

И не пытайся вниз смотреть, не надо.

Где чертенята гордо носят «Прадо» —

предательства и козни сатаны.

Ты лжёшь? – Угу. – А я тобой живу.

Ношу, как дура, в хоспис передачи.

От идиотских мыслей часто плачу…

Палатно-непростое рандеву.


Раскрепощённый Родиной изгой,

солдатик оловянный, но не стойкий,

по битым кирпичам извечной стройки

спускается в придуманный забой.

Судьба моя – мешок, в нём сто заплат.

Пред кем ещё склониться в реверансе?

Не покидай, Господь, прошу: останься,

согласна я на шах. И пат. И мат…


Над нами гул и топот башмаков,

фанатами «Зенита» в город вмяты.

Все запахи бензина душит мята.

Хоронимся в секретный наш альков…

Мосты разводят. Снова. И везде.

Но что с того, когда в уединеньи

над покорённой силой притяженья

смеёмся мы на питерской звезде.

Родина…

За что мы любим грешную,

являясь в жизни пешками:

до самой смерти нам не распознать.

А как помрём под лестницей —

заплачет, перекрестится…

Какая-никакая —

всё же, мать.


В избе давно нетоплено,

и утирает сопли нам,

и слёзно провожает до ворот.

Вчера была нетрезвая,

так правду-матку резала,

а трезвая с три короба соврёт.


На барский дом служанкою

ворчит, беззубо шамкая:

«Ломать – не штроить, штроить – не ломать».

Никто ей не противится,

не гонит жить в гостиницу:

какая-никакая —

всё же, мать.


Палит Москву пожарами

и низкорослых жалует,

усаживая каждого на трон.

По всем законам физики

перепадает низеньким

в достаточном количестве корон.


А мы всё по-хорошему,

к ней, полуукокошенной,

бездомным, но заботливым подстать.

Со всей сердечной жалостью:

«Мамаша, полежала бы»…

Какая-никакая —

всё же, мать.

фотоснимок

Где тянулись года и казалось, что жизнь бесконечна:

мы не ведали, как обернутся дела и слова.

Полагали, что плачет с оторванной лапой кузнечик.

Он и вправду рыдал. Даже голос, бедняга, сорвал.


Там где солнце ложилось в обнимку с мальчишкою рыжим,

а соседка при всех пострелёнышу: «Шобы ты сдох»,

но в молитвах Всевышнему: «Господи, сделай, чтоб выжил!

Напои, накорми, отложи кислорода на вдох».


Только битые жизнью с лихвой дураки и дороги

друг без друга ни шагу, повязаны общей бедой…

Уместилась лихая судьба в обезличенный логин,

в желтизну фотоснимка, где мама была молодой.

эта девочка, что отмотала достаточный срок

Полигон для событий в графе ежедневника чист,

дни рождений в своей череде всё важней и важнее.

Значит я неизбежно и как ни прискорбно, старею,

констатируя с горечью: «Ну и фуфло сценарист!»


Электрический чайник случайно поставлю на газ,

снова спутаю парки Карелии с морем в Корее.

Это первый звонок на спектакль с названьем «старею»,

впереди исполнение роли, поклон на заказ.


Как подачку швыряет мне осень кленовый пятак,

хмурит озеро лоб недовольно морщинами-рябью.

И уходит старуха раскрашенной, яркой, но дряблой,

проворчав напоследок, что всё в этом мире не так.


Раздражает сосед – выпивоха, позёр, балагур.

И зовёт одиночество ночью бродить по аллее.

Это значит, что я суетливей, чем раньше, старею.

С данным фактом поделать, увы, ничего не могу.


Если где-то в небесных потоках мне видится рай,

если нитка зависит внизу от воздушного змея —

это я, ностальгией раздавлена, тихо старею.

Королева роднее и ближе, чем Герда и Кай.


Где невежество мясом на голых костях наросло —

обнуление, как ни забавно, в соседстве с любовью.

Принимаема кругом друзей клоунессой любою,

эта девочка, что отмотала достаточный срок…

post mortem tunc tua non sunt…

Не пригнувшись, не достать до небес,

не подпрыгнув, не познать катакомб.

На кого петлю? накидывал бес,

тот нешапочно и с Богом знаком.


Невесомая летаю во сне,

а под утро, взгромоздившись на стул,

замечаю, что рубец покраснел.

От верёвки, видно… Значит расту.


За патронами – ни свет, ни заря

отмечаться. Вся ладонь в номерах.

Тридцать первой посчитайте меня:

я стреляю не за совесть. За страх…


«Победили беспризорность и грязь.

Строго в будущее верным путём», —

пред боярством хорохорится князь,

да несвежие кальсоны на нём.


Да зачитаны указы до дыр,

и лохматится сафьян голенищ.

Скоморохи обжимают лады

в окружении голимых дурищ.


Кока-кольный перезвон на Руси

заглушает колокольный набат.

Как всегда, тому, кто больше просил,

достаётся от хозяйских лопат.


Ох, прописаны законы хитро?.

Крикнешь «дышло», а в ответ – по морда?м.

И вздымается, как юбка Монро,

целомудренность гнилых пуритан.


А куда ни ступишь – стёкла да хлам,

обнимает то ли друг, то ли тролль.

И ломает спину напополам

взгромоздившийся на плечи король.


Где фундаментом киты для слонов —

ненадёжно равновесье Земли.

Где смешливых да лукавых полно —

обострённо в подреберье болит.


Руки ко?ротки, а ноги длинны.

Ограничены суровым шнурком.

Только в мыслях – за пределы страны

в полуприсядь, на коленях, ползком.


Так и шастаем в расщелинах скал,

гордецы, считая дни да часы.

А кого из нас Господь приласкал,

тот жалеть себя вовек не просил…


Под ногами ложь как мартовский наст.

Вижу девочку: лицо, будто мел.

Поклониться б ей – так гордость не даст,

а покаяться – язык онемел.

мой Париж

Солнце щурилось манерно,

был закат багряно-рыж.

Многослойная фанера

облетала мой Париж…

Хорохорился волчонок:

«Кто тут с нами не знаком?

Всё с братишкой нипочём нам,

лес под жёстким каблуком!»


Жизнь – фортуна, Бог – случайность.

Я – рулетка в казино.

То на чёрное – с печалью,

то мне красное дано.

Раз отмерю, семь отрежу,

дважды Стикс переплыву.

Кто во сне летает реже —

много чаще наяву.


Сенька шапку нахлобучит,

шмыгнет в сени чёрный кот.

Ничему судьба не учит.

Всё течёт наоборот.

Скачет мальчик босоногий,

только раки так же вспять.

Время нанотехнологий,

мне – доклады через «ять»…


И меня тут как прошило:

жизнь собачья, значит – бой!

Я ж навроде стаффордшира:

хоть скули, хоть волком вой.

Прихватив судьбу за горло,

предлагаю обменять:

«Независимой и гордой

сделай глупую меня»…

тот же самый Христос… и ребёнок… и бес за плечом

Илия-модератор сжигает огнём поднебесным,

авторучкою крыжа убитых, бормочет: «Зачёт».

Постреляет, устанет, присядет в потёртое кресло

и раскурит от собственной молнии свой табачок.


Громовержец-чудак впопыхах не того покарает.

Разобраться б ему, да куда там! Вдогонку добьёт.

Под горячую руку бабахнет по ангельской стае

и попа?дают на? землю особи, сбитые влёт…


Мне не сложно глаза разлеплять по утрам спозаранку,

но за окнами, как и всегда, трепотня ни о чём.

И мужик так же крестится, в сторону бросив вязанку,

подпирая фундамент растёртым от лямки, плечом.


Что ни башня в России, то крен много круче Пизанской,

что ни терем – лохмотьями время былых позолот.

Возведённый на царство, подумав, в четверг отказался,

мотивируя тем, что не любит народных острот.


Позалеплены рты чем-то слабо похожим на пластырь,

каждый третий придавлен к паркету веригами лжи.

Отвалился кусок от большой рококошной пилястры

и за ней как-то сразу осыпалась странная жизнь.


С виртуальных молитв не припухнут глаза и коленки.

И не ропщет душа, ублажая безумный каприз.

Мне и выпить – не грех, и по пьянке забацать фламенко,

отзываясь послушно на «эй», «синьорита» и «кис».


Из наушников – сладкоголосая «бесамемуча».

Водит в памяти фотоотчёт бесовско?й хоровод,

где Христа на кресте окровавленном бес сам и мучил,

призывая в помощники праздный, ленивый народ.


Где толпа, ошалев от жары и прокисшего пива,

колыхнулась вперёд, а потом отшатнулась назад.

И ребёнок сказал в тишине: «Этот дядя красивый.

Но избитый, голодный и видно, что жизни не рад»…


Эй, правитель, седлай бронепоезд, выстраивай танки.

Я почти отомкнула замок золочёным ключом.

Вижу ангелов полупрозрачных и чьи-то останки.

Тот же самый Христос… И ребёнок… И бес за плечом.

договоримся

Ты не будешь зачинать

драк,

я не буду городить

лес.

И давай-ка, порешим

так:

тот кто выше – у того

вес.


Дело, видишь ли, мой друг,

в том:

кто-то «под» живёт, а мы —

«над».

Бьёмся в райские врата

лбом,

а ногой толкаем дверь

в ад.


Если пятками назад —

марш.

Замахнулся? Так давай —

бей.

Перекручивай судьбы

фарш

в череду моих шальных

дней…


На краю земли живёт

Бог

в окружении крутых

слуг,

но от старости чудак

плох.

Прибирает всё к рукам

внук.


Так заманчив колдовской

трон.

О наследстве позабыл

Сын…

Вот и видит Бог в ночи?

сон,

как он по? небу идёт

с ним…

Cудьба

Восседает Cудьба на подушках скрипучего трона,

па?рит ноги в тазу и пар?ит над людской суетой.

И бросает небрежно в костёр чьи-то души-патроны,

отдавая отчёт, что не каждый патрон холостой.


Если тик искажает ей лик, значит будет ненастье.

Как не в духе, болезная – пяткою в тучу: ба-бах!

То ли снег, то ли град на безбожников: вот вам и «здрасьте»…

Только право же, странно, что власть наказанья слаба.


Не подъехать к Cудьбе ни на сраной козе, ни на чистой.

Никаким разносолом её ублажать не моги.

Хоть стократ распинайся пред ней говоруньей речистой:

избежать не удастся с рожденья растущих могил.


Ворожат сторожа на крови?, загустевшей в закатах,

ничего никому не исправить – потей-не потей.

Не жалеют задёрганных бытом подбитых, поддатых…

Только право же, странно, что могут обидеть детей.


Поднебесным бухгалтером сводится дебет и кре?дит,

прибывают хранители с высших, элитных полков.

Год от года состав за составом всё едет и едет…

Только право же, странно, что любит Cудьба дураков.

дурёха…

Беда ворвётся с утренним звонком

и выпотрошит вечную усталость.

Зевнут на верхней полке за стеклом

три слоника. Четыре потерялось.


Разбиты родословные гербы,

сбежали львы, тускнеет позолота.

Фактически, все сильные слабы,

все слабые бесстрашны отчего-то…


Когда-нибудь устану, а пока

бегу вперёд дурёхой виноватой.

Всё то же утро. Снова день сурка.

Экскурсия по Аду. Круг девятый.

у придорожного камня… Алексею Котельникову

Пойдёшь направо: станешь знаменит.

Но предстоит усиленно работать,

горбатиться полжизни до икоты,

размазывая сопли от обид.


Тернистый путь всегда приводит к славе,

туда, где прокричат тебе «ай ла? вью».


А если ты настойчиво вперёд

намылился, не слушая советов —

там лавры знаменитого поэта

и муза сладострастная поёт.


Но прежде, чем освоишь амфибрахий,

коллеги тыщу раз отправят нахер.


Решил налево? Кроется подвох:

два года – кайф, но плаха – вот расплата

за краткий миг веселья и разврата.

Под локоток поддержат Нах и Пох.


Там ждут тебя гулянки, пьянки, девы…


И он, вздохнув, отправился налево.

без названия…

Улетай к зашифрованным в детстве чужим городам,

упакованным слоем спрессованной временем пыли.

Одинокая чайка моя, Ливингстон Джонатан,

год от года тебя обижали, шугали, травили.


Год от года учили летать, отведя полигон.

То под левым крылом, то под правым ходил соглядатай,

но всегда находила причину покинуть загон,

и тихонько на цыпочках. Ночью. В шестую палату.


С полоумными проще: покладист ударный отряд,

что намного умней и разумней убогих собратьев.

Сколько здесь по России забито под горло палат,

на которые царь ни копейки с казны не потратил.


Кто дарует свободу – взимает жестокий оброк,

обрывая когтями монеты, одежды, желанья.

И бывает порой неоправданно зол и жесток,

в межсезонье пустые початки с полей пожиная.


По июльской траве, по снегам, по осенним листам

пальцы-крестики живописуют цепочку тропинок.

Не забуду тебя, мой чудак, Ливингстон Джонатан,

не приученный с детства выламывать шею и спину…


Как ребёнок, калачиком сжался в сосновом гробу,

ветер пух шевелил на красивых, безжизненных крыльях.

Кто-то ржал невпопад, поминая святых наобум…

Звонко лопнула тонкая грань между явью и былью.

муза и Джон. Английская баллада

Подсела муза на кровать:

– «Грустишь? Душа болит?

Смотрю, да ты ни дать, ни взять —

обиженный пиит.

Нутро сканирую насквозь:

гордыней поражён,

для всех затычка, в жопе гвоздь»…

– «Угу», – промолвил Джон…


– «Гляди внимательнее в рот

и повторяй за мной:

я изменился, я не тот

вчерашний поломой.

Мне можно пукать и рыгать,

размахивать ножом,

поотшибаю всем рога»…

– «Ага», – промямлил Джон…


– «Однажды стану знаменит

в гаремной ласке жён,

себя поставлю всем на вид».

– «Да, да», – поддакнул Джон…


Но музам свойственно летать

и плюнув на паркет,

вспорхнула бабочке подстать,

а Джон вдогонку: «Нет!»

постскриптум

В бесконечных тревогах за волка, козу и капусту

ошалевший паромщик о собственном счастье забыл.

При посредстве «авось» в огородном остатке «не густо»…

Где «абы» да «кабы» – в результате кресты да гробы.


Пыль столбом за окном, в завихреньях читается вензель,

в облаках монограмма любви из молекул воды.

И опять божество для кого-то окажется сrazy,

а удел сумасшедших – всегда умирать молодым.


Однокомнатной камерой лечит судьба одиночек.

Где живёт толерантность, в итоге один результат,

да и тот на заре человечества Бог напророчил:

«…будет резво на брата доносы состряпывать брат».


Указующий перст направленье покажет неверно

и опять в сотый раз, будто кегли, попадает люд.

Предпоследним окажется тот, кто оступится первым,

тут и там мародёры во тьме деловито снуют.


Налетая на столбики-вехи крутых поворотов,

оставляя зарубки на судьбах дверных косяков,

разболтался народ, потому что неплотно намотан,

загрустил государь от извечной нехватки оков.


Пропылил тарантас по ухабам июньского пекла,

а за ним на верёвке – консервная банка-душа.

От шипящих согласных почтение к змеям не крепло.

Поклоняться гадюкам мангусты пока не спешат…


Попрошайкою трётся у ног одинокая псина.

Закольцованность дней отразилась в глазах, как итог.

– «Ах ты, бедная девочка. Где ж тебя столько носило?..

Не дождался и помер смышленый, блохастый щенок».

всесезонное

Если юбки все короче,

а штаны стремятся вниз,

если страсти рвутся вклочья,

а потом опять «на бис»,

в недостатке витаминов

я гормонами полна —

это значит, накатила

догожданная весна.


Если раз по сорок на? день

приглашают на шашлык,

ощущаю взгляды сзади,

слышу «дэвушка, пашлы»,

если к югу все дороги

протоптали поезда,

если женщины – дотроги:

это лето, господа.


Если хлюпает под носом,

под ногами и в глазах,

и всё чаще знак вопроса

вижу в ликах-образах,

если сверху небо бросит

листья на? голову мне:

всё понятно – это осень,

значит скоро быть зиме.


Если я в анабиозе

мало ем и много пью,

заморачиваюсь в прозе,

а стихами говорю,

если выйду в босоножках

и по щиколотку в снег,

а навстречу по дорожке

в полушубке человек —

догадаюсь я сама:

на дворе уже зима…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Поделиться ссылкой на выделенное