Софья Лебедева.

Он не просил меня ждать. Рассказы



скачать книгу бесплатно

© Софья Лебедева, 2017


ISBN 978-5-4485-1810-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Он не просил меня ждать

Прощаясь, он не просил меня ждать, да это и не было нам свойственно. Наше прощание ничем не отличалось от тех двадцати, что уже были. Он часто уезжал, пожимая плечами – работа! И на этот раз при виде моего огорчения скупая улыбка осветила его лицо, и он сказал лишь, слегка присюсюкивая, как всегда, когда испытывал ко мне прилив нежности: – Но я ненадолго – недели на две, не больше…

И я затряслась от счастья при виде этой его улыбки. Он так редко улыбался. Он иронично посмеивался, презрительно похохатывал и никогда не смеялся свободным смехом открытого счастливого человека. Для этого он был слишком взрослый и серьезный. Иногда улыбался мне, очень редко, умиленной улыбкой наблюдающего за младенцем старика. Тогда я кожей ощущала, что есть между нами что-то большее легких и необременительных встреч, какими могли бы они показаться взору постороннего. Улыбаясь, он становился моложе, и мне так легко было представить его мальчиком с забавной светлой челочкой и распахнутыми навстречу миру голубыми глазами. Наверное, он был очень славным малышом. Но из того, что он рассказывал мне – один раз – о своем детстве, я поняла, что этого никто не ценил. Именно поэтому, думала я, сейчас его глаза стали такими холодными, и оттого он часто держал их полузакрытыми – то ли стремясь спрятаться от неприветливого мира, то ли просто не желая его видеть.

Когда он улыбался мне, я почему-то всегда вспоминала пушкинского «Скупца». Еще в школе я читала «Маленькие трагедии» и едва помнила, о чем там шла речь, но его взгляд на меня освещал его лицо блеском золота.

Это глупо, но я почти ничего о нем не знала. Мы познакомились случайно, на улице. И я стала ждать. Он так понравился мне сразу. Но я еще холодела от ужаса, вспоминая свой последний «роман».


Он выглядел как настоящий мужчина – мой дремлющий дракон со своими полузакрытыми глазами. Самый красивый из всех моих немногочисленных знакомых, он был широкоплечий, длинноногий и в пару мне высокий. Как откровенно говаривала одна моя подруга, еще более высокая, чем я: «В наше время не так-то просто найти мужика, который не дышал бы тебе в пупок». И я соглашалась с ней, потому что те двое, с которыми я встречалась до Него, едва равнялись со мной даже без каблуков. Какая уж тут может быть романтика – в макушку его целовать, что ли, пока коротышка сопит, уткнувшись носом тебе в грудь. С Ним я чувствовала себя хрупкой – чтоб заглянуть Ему в лицо, мне приходилось запрокидывать голову.


В Его облике не было ничего мужланского, но и интеллигентность в ее распространенном представлении отсутствовала напрочь. Все же что-то заставляло предположить о наличии определенного уровня интеллекта – может быть, речь… богатый словарный запас, произношение и особое построение фраз – этого достаточно чуткому уху, как и отсутствие мата «для связки слов».

И эти нервные тонкие пальцы, которыми он перебирал и ощупывал все, на чем останавливался взгляд, особенно когда он опаздывал, а я задерживала его. Но в те первые дни меня привлекло в нем именно мальчишество – Он так заинтересованно смотрел на меня, так увлеченно навязывал мне свое общество, от которого я отнюдь не уклонялась, Он был так нежен, как не был нежен до него никто никогда. Не знаю, может быть, мне так мало было нужно, что я уцепилась за эти крохи нежности и довольствовалась ими. Я не знаю… В то время мой мир был полон Им до краев, он искрился и переливался всеми цветами радуги, как мыльный пузырь.

Позже я увидела Его с другой стороны. Я узнала, как Он умеет кричать, злиться, даже материться, я узнавала его пугающе неподвижный взгляд, когда он был сильно пьян. Я поняла, что в жизни, своей настоящей жизни, он совсем иной – совсем другой человек, чем со мной. Он мог быть груб и мелочно низок. И все же я думаю, что он был одним из немногих, наделенных природной внутренней добротой. Никогда я не узнаю, что заставило его, подобно ракушке, сомкнуть створки, сломаться и очень редко показывать эту черту своего характера. Для меня, несмотря ни на что, он останется непонятой душой. Что-то изменило его, да так сильно, что с тех пор он очень редко и неохотно бывал добрым. Но я-то знала, что за разочарованным лицом, саркастическими смешками, подчеркнутым равнодушием ко всему на свете прячется маленький мальчик с милой щербатой улыбкой. Этот мальчик рисовал на меня безобразные и все же схожие с оригиналом карикатуры, кидал в меня подушки, щекотал, легонько щипал, спрашивая затем с поддельным испугом: «Больно? Больно?» Пинал консервную банку, то и дело поглядывая на меня, чтоб я видела, как ловко он это делает. Смотрел на меня шаловливо и тревожно, как на очень большую, но хрупкую игрушку, тогда мне мнилось, что я видела в его глазах настоящее счастье. Или это мои глаза отражались в нем? Я чувствовала себя его матерью… Часто роли менялись, и уже я выступала в роли обиженного ребенка – сердилась, когда он приезжал ненадолго, всегда торопился, постоянно уезжал. И тогда уже он уговаривал меня «не баловаться». В нем было то сочетание силы и ранимости, которое каждая женщина хочет видеть в любимом мужчине. И еще, может быть, большую роль играло то обстоятельство, что я никогда не могла удержать его надолго. Я слишком часто видела в его лице отблеск дорог, новых встреч, иных собеседников, проблем и дел. Как будто он искал что-то, чего не было у меня.


Я познакомилась с несколькими его приятелями, ничего не зная о них, кроме имен. Я не знала толком, где и с кем он живет. Наши самые первые дни, когда двое как бы присматриваются друг к другу и задают первостепенные вопросы, прошли очень бурно, и вдруг обнаружилось, что мы знакомы тысячу лет. Возможно, я забыла прояснить ситуацию, может, меня мало волновало в те дни, что я могу услышать, или же я просто подсознательно боялась прямых ответов, но сразу я ничего не спросила, а потом спрашивать было глупо. Все равно, что интересоваться у родной матери, когда у нее день рождения – некрасиво. Так все и понеслось. Первая ссора, его озадаченное хмыканье, мои надутые губы. Первый поцелуй, его руки, его сосредоточенный взгляд – как многие мужчины, он занимался любовью так, будто не любил женщину, а в битве завоевывал ее тело, оставаясь при этом чарующе ласковым… это невозможно описать словами. Первая разлука, истощение ожиданием, обкусанные ногти и крестики на календаре, дрожь наркомана в ломке – а наркотиком были наши ежедневные до того свидания. Для него – тогда – это значило не меньше, чем для меня, если судить по нашей встрече после двухнедельной разлуки. Забыв обо всем, мы целовались яростно и неудержимо, мои руки вцепились в его плечи, а его ладони скользили по мне чуть ниже талии, и я встала на цыпочки, чтоб было удобнее, но шаги по лестнице прервали эту идиллию. Мы торопливо сделали вид едва знакомых людей, должно быть, щеки мои горели. Но после этого мне было трудно взглянуть на него отчужденно, а затем отвернуться, как планировала я, ломая пальцы от злости, когда он осмелился уехать не прощаясь. Он был у меня третьей серьезной привязанностью, я у него – триста восемнадцатой, но сказать, что в то лето оба мы любили не первый и последний раз в жизни, значило бы предать то лучшее, что было у нас двоих… предать нас самих.

Дальше все происходило менее романтично, более обыденно, более жестко. Мы ссорились. Мирились. Любили друг друга. Не виделись неделями. Не расставались сутками. Купались в одной ванной. Я бросала трубку, когда он звонил. Он обещал приехать и не приезжал. Я хлопала дверцей машины и, не оглядываясь, вбегала в свой подъезд, чтоб под защитой двери сползти на пол, вне себя от переполнявшей меня бури эмоций. Он кричал, что больше никогда не приедет. Я смеялась. При случайной встрече его друзья лицемерно сочувствовали мне, и я опять смеялась, скрывая горечь. Он «целовал дверь», приезжая, потому что я, не оставив записки, умчалась с друзьями в ночной клуб. Зная, что он в городе, я спала с телефонным аппаратом в изголовье. Он не звонил. Он звонил, а я делала вид, что не узнаю его голос. Подруги фальшиво убеждали меня в том, что он меня не достоин. Он появлялся на пороге с такой трогательной неуверенностью в том, что я ждала его, после ссоры, и я протягивала ему руки ладонями вверх в знак того, что сдаюсь. Мы снова были вместе, мы снова смеялись, и вдруг в его смехе я чувствовала чужого… Иногда наши отношения были так же чисты и искренны, как, скажем, любовь Ромео и Джульеты. Иногда мы ненавидели друг друга, будто не менее двадцати лет прожили в законном браке, в одной квартире, под одним одеялом. В целом же все было далеко не так бурно, как я описываю, а иногда даже скучно. В своем поиске неведомого он никогда не ждал меня. Только злился, не застав меня дома, но и то не так сильно, как я надеялась.

Бывало, что он уезжал без всяких предупреждений, чаще же я знала задолго, в какой день он собирается покинуть город и когда вернется. Я очень смутно представляла, чем он занимается – о это безликое слово «дела», за которым может скрываться все, что угодно, от мафии до столь распространенного в настоящее время «купи-продай». Меня это совсем не интересовало. Мне хватало того, что он резко отличался от тех своих приятелей, которых я знала, самоуверенных и невыносимо серых, кичащихся благополучием, которое сверкало тонированными стеклами иномарок, кожей барсеток, звонками мобильных телефонов.


Он как будто хотел чего-то другого. Он как будто понимал, что счастье не в этом.


Он никогда не говорил при мне о каких бы то ни было, женщинах в своей жизни, исключая мать. Подозревать, что у него может быть жена и тем более – дети, было нелепо, если только он не освоил искусство Штирлица в совершенстве. Как-то очень малопонятно, еще более запутав вопрос, он проговорился о какой-то тетке, ну и, разумеется, у него были родители – как-то при мне он звонил отцу, так что я решила, что с ними он и живет. Тем более что в городе он не жил постоянно, а лишь останавливался у каких-то своих родственников. Да изредка ночевал у меня… Если иногда я и представляла себе, что он может быть женат, то жена его казалась мне совершенно мистическим, абстрактным существом. И когда же общалась эта супружеская пара при постоянном отсутствии супруга, было неразрешимой загадкой, оспаривающей реальность существования брачного союза в его жизни. Спрашивать прямо я не решалась.

А если честно – и волновало-то это меня только тогда, когда он где-то задерживался. В наших отношениях проблемы закрепления уз не существовало. Я… слишком боялась потерять его, чтоб предъявлять претензии. Он… слишком быстро ускользал, явно не желая перемен в своей жизни, большая часть которой протекала за пределами меня. И мне оставалось только надеяться, что однажды он устанет в своих поисках и согласится на то, что я могла ему предложить – мягкий свет настенного бра, кофе в постель и возможность курить, где вздумается, а не только на балконе. Мне еще помнилось, как в одну из наших первых ссор я необдуманно вопила, что, в конце концов, не требую предложения руки и сердца, а просто прошу, чтоб он вел себя, как человек. Так я и жила – в счастливом неведении.

Я так любила его! Любовь встречается на свете много чаще, чем мы думаем, она многолика и многогранна, она птицей Феникс то и дело восстает из пепла, жизней у нее больше, чем у кошки, она ежесекундно является нам в тысяче обличий и каждое из них – истинно. Я научилась его ждать. Я помню одну ночь, когда я отказалась от попыток развеять тоску среди друзей или утопить ее в алкоголе, и встречала рассвет в одиночестве. Выкурив пачку сигарет, я смотрела, как падает за окном необычно теплый для этого времени года дождь. Я страдала каждой клеточкой своего тела, и физическая боль не могла бы доставить мне такого мучения, как в ту ночь, когда я скучала по Нему. А спустя неделю он ввалился ко мне вдрызг пьяный, замученный неизвестными мне проблемами, и я была счастлива. Вообще-то (но он этого не знал) я всегда была счастлива рядом с ним.


Это может показаться странным, если не более, но мне нравилось, когда он был пьян. Дело в том, что в эти редкие моменты влекущий, бурный и жестокий мир отступал для него на задний план, и я оставалась единственной существующей реальностью. Он пил очень много, не приходя в бессознательное состояние – алкоголь сказывался лишь некоторой заторможенностью движений. Пьяный, он сосредотачивался на чем-нибудь одном – а если рядом была только я… Тогда мы шутили, и смеялись, и открывали друг другу души, говоря немыслимые глупости. К моему сожалению, он редко так расслаблялся.


У нас был один совершенно незабываемый вечер, когда сначала меня испугало его состояние – настолько он был пьян. Лишь поэтому я смогла преодолеть извечные комплексы, которые заставляют нас молчать, когда самым близким всего-то и надо, что спросить: «Как ты?». Тогда – я спросила. Хотя он не стал исповедоваться, меня не смутило его нежелание обсуждать со мной свои неприятности, и я предложила ему свою помощь. Кажется, это потрясло его. Сочувствие без попыток залезть в душу, которую он столь тщательно охранял от посягательств, пробило стены. Не умея иначе выразить своих чувств, в ту ночь он постарался дать мне все, что мог – а это было немало… Как я не понимала, что этот человек оплачивал свои долги сразу, потому что не любил обязательств. Сколько же нужно было ему любви, если моей явно не хватало – то ли в количественном, а, скорее всего, в качественном (и тут уж я ничего не могла поделать) отношении.

Итак, мы распрощались в очередной раз. Он уехал. Я ходила на работу, коротая вечера перед телевизором, посвящала часы красе ногтей, и мне периодически не хватало дня – я всегда была чем-то занята. Когда прошло две недели, я не забеспокоилась. Я уже привыкла, что он мог и не явиться сразу по приезду, он мог задержаться, он мог сразу же уехать куда-то снова. Но через полтора месяца я стала волноваться. В этот раз мы не ссорились, а стало быть, он знал, что я буду его ждать. Ненужные мысли лезли в голову – могло произойти что угодно, а я и не узнаю никогда. Разве что случайно встречу кого-нибудь из его приятелей, как это уже бывало. Большинство из них знало, где я живу, но не номер моего телефона. Кто выступил бы в роли гонца с печальными вестями? Постепенно я пришла к мысли, что мне остается только ждать.


И вся моя занятость улетучилась в один миг. Много, слишком много вечеров я провела, пытаясь сделать что-то – и забывая, что именно, замирая в ванной над не достиранным бельем или в кухне над перекипающим супом, в уме все разбирая по косточкам нашу последнюю встречу и пытаясь понять, почему он исчез, почему не звонит. Из широкого круга моих подруг и друзей, приятельниц и знакомых почему-то осталась лишь одна, но и с ней я старалась разговаривать как можно короче – вдруг Он не сможет дозвониться? Она-то, Ленка, со свойственной ей бесцеремонностью, и высказала предположение, что он попросту меня бросил. Этот вариант чем-то перекликался и с моими мыслями по поводу. Все же я безболезненно выслушала ее – потому что не принимала всерьез. Меня еще не бросали, я не знала, как это бывает. Мне казалось, что при этом должны произносится какие-то слова. Не мог же он уйти, как ни в чем не бывало – и все? Ведь, в самом деле, я не цветок и не письмо. Я также не чувствовала себя транзитным пассажиром или запасным аэродромом.

Поэтому я продолжала жить и ждать. Все так же ходила каждый день на работу, где с утра до вечера меня осаждали студенты, сами не намного младше меня. Ксерокс ломался, непроизвольно отключался принтер, телефон звонил, не умолкая, и я, вся в мыле, металась между чудесами техники. Пытаясь одновременно отвечать поминутно возникающим со своими проблемами студентам и преподавателям. А деканша, суровая дама внушительных габаритов с кроваво-красными губами, сверлила меня взглядом, в котором читалось: «И зачем мы взяли эту дурищу?». Я прилагала максимум усилий, но мне, как самой младшей, неизменно доставалась роль «мальчика для битья». Перипетии моей «карьеры» затеняли пустоту личной жизни, но не настолько, чтоб я совсем ее не ощущала.


Однажды летом, не смирившись еще с тем, что Он бросил меня, я пошла на свидание, убедив себя в том, что мне необходимы развлечения. Отвергнув притязания поклонника, вернулась поздно, не вполне трезвая, долго сидела на диване, не включая света. Совсем не удивилась, когда зазвонил телефон – так хорошо этот звонок вписывался в мои надежды и чаяния. Подняла трубку и ответила нетвердым голосом:

–Да? В три часа ночи какой-то идиот признался мне, что ошибся номером. Это, конечно, неприятно в такое время, но отнюдь не смертельно, если вспомнить, какими отчаянными рыданиями я разразилась, едва положив трубку…

Я бросалась из крайности в крайность. С утра начинала убеждать себя в том, что с ним непременно случилось что-то плохое, иначе он обязательно дал бы о себе знать. К вечеру с той же категоричностью решала, что он просто забыл меня, выкинул из своих мыслей и жизни, нашел себе какую-нибудь роскошную диву. Предполагаемая соперница рисовалась мне непременно в норковой шубе и с бриллиантами в ушах. Теперь он трется возле ее ног наравне с кастрированным персидским котом. А я жду его звонка, страдая от хронической бессонницы и столь же постоянного недосыпа.

Я делала громадное количество попыток забыть его. Я встречалась с другими, я нашла новых друзей, вернула старых, мне опять не хватало времени, порой я терзалась раскаянием оттого, что не могу равномерно осчастливить своим обществом весь мир, я три месяца посещала курсы вязания крючком, я… Я как могла, заполняла досуг. Я только не могла заполнить то пустое пространство в себе, возникшее в тот день, когда я впервые подумала: «На этот раз я жду его слишком долго». Эта черная дыра была без дна и бездумно поглощала все, что я, боясь, что и меня туда затащит, кидала в нее с размаху. Я радовалась, когда хотя бы час мне удавалось провести в одиночестве и забыв о терзавших меня демонах. Час проходил, и я понимала, что опять обманулась – я продолжала ждать.

Время лечит, и понемногу я успокаивалась. Но каждый, кто любил, знает, как легко рушится это полное внешне спокойствие от самого малозначительного происшествия. Взгляд вдруг натыкается на знакомый жест в чужом исполнении, слух улавливает характерный смешок в разговоре незнакомых людей, случайный собеседник произносит свойственное только Ему словечко. Болезненная маята возвращается на свое привычное место, говоря: «Наивная, ты думала, что избавилась от меня? Я с тобой!». Я часами ходила по улицам, надеясь увидеть такие знакомые летящие очертания его машины. Сотни автомобилей мчались мимо, с таким же значком на бампере и просто похожие, но среди них не было Его.

Осенью я встретила одного из его приятелей. Мои надежды увяли, когда приятель признался, что сто лет его не видел.

Безумие подкрадывалось ко мне ночью, после двух часов, когда стихали шаги на лестнице и шум за стенкой, когда переставали сигналить автомобили и по телевизору гнали старые фильмы или музыкальные программы. Рецепт сумасшествия на самом деле прост – надо взять одну часть любви, одну часть одиночества, добавить разлуки и то, что получилось, доверху залить алкоголем, чтоб результат не замедлил себя ждать. Этот рецепт я многократно использовала на себе с немалым успехом. Все кружилось в голове, и я кружилась по квартире… трогала вещи… напевала вслух стихи:

Жди меня, и я вернусь, Только очень жди, Жди, когда наводят грусть Желтые дожди…

Дальше я не знала. Желтые дожди, желтый цвет измены, желтый дом – так в старину называли психушку, куда я готова была угодить без малейшего сопротивления, в желтом халате я провожала его до порога. И он наклонился и потерся щекой о его желтый бархатный рукав, чтобы вытереть возможный след оставшейся после поцелуев помады.


Пережив в воскресенье похмелье, к понедельнику я была уже молодцом. Натягивала узкую юбку, наносила боевую раскраску, и эти латы держали меня, не давая рассыпаться, до субботы. Если я не успевала расписать выходные до минуты – тем хуже для меня. Потому что рецепт сумасшествия очень прост…

Самым невыносимым было то, что я ничего не могла поделать с той агонией ожидания, в которую превратилась моя жизнь. Я только надеялась, что вот-вот что-то произойдет и разрушит ее, но ничего не происходило. Все было, как было, только он исчез. Пустое пространство во мне замерзло и превратилось в кусок льда, и этот лед вжился в меня, пророс ледяными когтями-щупальцами в руки и ноги, он не таял во сне и не растворялся в алкоголе, я чувствовала его медленное шевеление, его призрачную жизнь. (Постоянными упражнениями я постигала искусство безумия в тонкостях.) Я почувствовала этот ледяной кол, когда почти перестала его ждать и почти поверила в то, что он меня бросил. Он ушел, мой дремлющий дракон, мое чудо-чудовище, он оставил мне только воспоминания, только лед и ужас внутри. Все эти месяцы, когда мы ругались, мирились и любили, я, оказывается, строила песочные замки из словечек, улыбок и взглядов. Фокусник ушел, и рухнул, погребая меня отнюдь не воздушной громадой, целый мир.


А я никак не могла в это поверить, даже задыхаясь под тяжестью мокрого песка. Я до сих пор надеялась, что финалом печальной истории будет его появление в дверях моей квартиры, пусть без букета роз, но с жадным блеском в глазах, означающим, что он соскучился. Шли дни, недели, в конце концов, счет пошел на месяцы. Он не появлялся.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное