Сильвия Симмонс.

Леонард Коэн. Жизнь



скачать книгу бесплатно

Розенгартен вспоминает: «Леонард всегда очень хорошо говорил и умел выступать на публике». В отзыве из лагеря Ваби-Кон (август 1949 года) отмечалось: «Ленни – лидер в своём коттедже, все товарищи по коттеджу относятся к нему с уважением. Он самый популярный мальчик в смене, со всеми дружелюбен, [и] его любят все сотрудники»[6]6
  В том же отзыве говорится о «личных и гигиенических привычках» Леонарда: «… опрятный и чистый. Он внимательно относится к одежде и всегда хорошо выглядит». Также был отмечен его интерес и способности к яхтенному спорту («один из лучших шкиперов смены») и его «прекрасное чувство юмора». – Прим. автора.


[Закрыть]
. В то же время школьные товарищи вспоминают Леонарда как застенчивого мальчика, занятого уединённым делом – поэзией – и стремящегося скорее избежать внимания к своей персоне, чем получить его. Нэнси Бэкол, близкая подруга Леонарда, знавшая его с детства, вспоминает его в то время как «незаурядного человека, но особенным, тихим образом. Это кажется противоречивым: для него естественно быть лидером, но одновременно он остаётся невидимым. Его мощь и сила действуют на глубине». Действительно, в натуре Леонарда публичность любопытным образом сочеталась с приватностью, но, судя по всему, эта смесь работала. Во всяком случае, со временем она никуда не делась.

* * *

Большой взрыв в жизни Леонарда, когда поэзия, музыка, секс и духовные устремления впервые столкнулись в нём и сплавились в единое целое, произошёл в 1950 году, на шестнадцатом году жизни. Он стоял перед букинистической лавкой, рылся в ящиках и вдруг наткнулся на «Избранные стихотворения Федерико Гарсиа Лорки». Листая страницы, он нашёл «Газеллу об утреннем рынке» [10].

От этих строк у Леонарда стали дыбом волоски на руках. Он уже знал это ощущение – его вызывала в нём красота и сила священных текстов, которые читали в синагоге, ещё одном вместилище тайн. Лорку – испанца, гомосексуала, открытого противника фашизма – убили члены националистической милиции, когда Леонарду было два года. Но Леонарду «вселенная, которую он открывал, казалась очень знакомой», его слова рисовали «ландшафт, по которому ты, как тебе казалось, шёл один» [11]. Частью этого ландшафта было одиночество. Как Леонард пытался это объяснить три с лишним года спустя, «когда что-то было высказано определённым образом, казалось, что оно объемлет вселенную. Не только моё сердце, но все сердца были захвачены этим, и одиночество рассыпалось в пыль, и ты ощущал себя страдающим существом посреди страдающего космоса, и это страдание было в порядке вещей. Не просто в порядке вещей – только так ты и мог объять солнце и луну». По словам Леонарда, он «подсел» [12].

Лорка был не только поэтом, но и драматургом и собирателем испанских народных песен, стихи он писал мрачные, мелодичные, элегические и эмоционально интенсивные, он был честен и в то же время создавал о себе миф.

Он писал так, словно музыка и поэзия суть одно и то же дыхание. Через его любовь к цыганской культуре и меланхоличный склад ума Леонард узнал печаль, романтику и гордость фламенко. Через его политическую позицию Леонард узнал печаль, романтику и гордость Гражданской войны в Испании. Оба эти знакомства были ему чрезвычайно приятны.

Леонард начал писать всерьёз. «Я хотел как-то отозваться на эти стихи, – рассказывал он. – Каждое стихотворение, которое трогает тебя, это зов, требующий ответа, и ты хочешь ответить своей собственной историей» [13]. Он не пытался копировать Лорку («Я бы не осмелился», говорил он). Но Лорка как будто дал ему разрешение найти свой голос, а также научил, что с ним делать, – «никогда не жаловаться всуе» [14]. В последующие годы на вопросы журналистов о том, что побудило его заняться поэзией, Леонард давал более практический ответ: он хотел привлекать женщин. Женщин манило подтверждение своей красоты в стихах, и до появления рок-н-ролла поэты имели на это монополию. Но в реальности для юноши его возраста, поколения и происхождения «всё оставалось в моём воображении», говорит Леонард. «Мы не могли насытить свой голод. Тогда было не так, как теперь, если у тебя была девушка, вы не спали вместе. Я просто хотел обниматься» [15].

В те же пятнадцать лет, когда Леонард открыл для себя поэзию Лорки, он купил в ломбарде на Крейг-стрит испанскую гитару за двенадцать канадских долларов. Прежде он пробовал играть на укулеле (как загипнотизированная девушка в «Любимой игре»), и благодаря этому у него почти сразу получилось взять несколько простейших аккордов на первых четырёх струнах гитары. Игре на укулеле – как и гипнозу – он учился по книжке, а именно по знаменитому самоучителю 1928 года, который написал музыкант по имени Рой Смек, прозванный «Кудесником струн». «Я упомянул об этом в разговоре с кузеном Лаззи, который был очень добр ко мне после смерти отца: он брал меня с собой на бейсбол, мы смотрели игры «Монреаль Ройалс» – первой команды Джеки Робинсона. Однажды он сказал мне: «Рой Смек будет играть в El Morocco (был такой ночной клуб в Монреале), хочешь с ним познакомиться?» Я не мог пойти на концерт, потому что несовершеннолетнего не пустили бы в ночной клуб, но он отвёл меня к Рою Смеку в номер в отеле, и так я встретился с великим Роем Смеком» [16].

В 1950 году, отправляясь в очередной летний лагерь (Кэмп-Саншайн в Сент-Маргерит), Леонард взял гитару с собой. Там он начал петь фолк-песни[7]7
  Термин фолк шире, чем термин народная музыка. Фолк также включает в себя песни современных авторов/исполнителей, которые мыслят себя продолжателями народной традиции, свободными от влияния как «высокой», так и «низкой» (популярной) культуры. Изучение и популяризация народной музыки часто ангажированы политически: так, в XIX веке народная музыка привлекала внимание теоретиков национализма, что получило своё развитие в «официальной народной музыке» тоталитарных режимов следующего столетия (СССР, Китай); с другой стороны, лидеры начавшегося в 1940-е гг. американского фолк-возрождения (например, Алан Ломакс и Пит Сигер) рассматривали свою деятельность в контексте левого активизма. – Прим. переводчика.


[Закрыть]
и впервые обнаружил, какие возможности музыкальный инструмент открывает перед ним в плане социализации.

– В пятнадцать лет вы всё ещё ездили в летний лагерь?

– Я был вожатым. Это был еврейский общинный лагерь для детей, чьи родители не могли себе позволить более дорогие лагеря, а директором они наняли американца, который совершенно случайно оказался социалистом. Только что началась война в Корее, и он был на стороне северян. В то время только социалисты играли на гитаре и пели фолк-песни: они чувствовали, что идеология обязывает их учить эти песни и исполнять их. Так у нас появился экземпляр «Народного песенника». Знаете такой? Отличный сборник, с аккордами и табулатурами[8]8
  Табулатура – схематическая запись музыки, приспособленная к конкретному инструменту и показывающая не ноты, которые должны прозвучать, а требуемое расположение пальцев (аппликатуру), что особенно удобно для начинающего музыканта. – Прим. переводчика.


[Закрыть]
, и тем летом я много раз сыграл его целиком вместе с Элфи Магерманом, племянником директора: у него была надёжная социалистическая репутация (его отец организовал профсоюз) и собственная гитара. Я начал учиться гитаре тем летом, снова и снова играя этот песенник от корки до корки. Меня очень трогали тексты этих песен. Многие из них были переписанными заново стандартными фолк-песнями. Например, «Боевой гимн Республики» социалисты переделали так: «В наши руки отдана власть сильнее, чем накопленное ими золото, сильнее, чем мощь Адама, даже помноженная на миллион. Из пепла старого мира мы создадим мир новый, ибо союз даёт нам силу. Солидарность навсегда! Солидарность навсегда! Солидарность навсегда! Ибо союз даёт нам силу»[9]9
  Эта переделанная песня называется «Solidarity Forever», автор текста – Ральф Чаплин (1887–1961). – Прим. переводчика.


[Закрыть]
. Там было много песен уоббли – вы слышали о таком движении? «Индустриальные рабочие мира», международный рабочий профсоюз. Чудесные песни. «Одна девушка, член профсоюза, ничуть не боялась ни громил, ни глупых подлецов, ни штрейкбрехеров, ни помощников шерифа и их облав… Нет, вы не испугаете меня, я – с профсоюзом». Прекрасная песня.

Если по длине ответа на вопрос можно судить о степени энтузиазма, то Леонарда энтузиазм буквально переполнял. Через пятьдесят лет после поездки в Кэмп-Саншайн он цитировал песенник наизусть[10]10
  Тогда же, в Кэмп-Саншайн, Леонард выучил песню «The Partisan». Впоследствии она станет первой чужой песней, которую он запишет на пластинку. – Прим. автора.


[Закрыть]
. В 1949 или 1950 году гитара ещё не имела тех сильных визуальных ассоциаций и ореола сексуальности, которые приобретёт впоследствии, но Леонард быстро заметил, что девушек игра на гитаре ничуть не отталкивает. На групповой фотографии из летнего лагеря юный Леонард всё ещё мал ростом, пухловат и одет так, как никому не следует появляться на людях: белые шорты, белая рубашка-поло, чёрная обувь, белые носки, – но рядом с ним сидит шикарная блондинка, которая касается его колена своим.

Вернувшись домой в Уэстмаунт, Леонард продолжил интересоваться фолк-музыкой: Вуди Гатри, Лед Белли, канадские фолк-певцы, шотландские баллады, фламенко. Он вспоминает: «Именно тогда я начал находить музыку, в которую влюбился» [17]. Однажды он увидел, как у теннисных кортов в Мюррей-Хилл-парке черноволосый юноша играет на гитаре тоскливую испанскую мелодию. Вокруг него собралась стайка женщин. Таинственным образом «он приманивал их» своей музыкой [18]. Леонард и сам был очарован. Он стоял и слушал, а потом, улучив момент, спросил у юноши, не возьмёт ли тот его в ученики. Юноша оказался испанцем и по-английски не понимал ни слова. Перейдя на ломаный французский и активно жестикулируя, Леонард сумел получить телефонный номер пансиона в центре города, где остановился испанец, и тот пообещал, что придёт дать урок по адресу Бельмонт-авеню, 599.

В свой первый визит испанец внимательно осмотрел гитару Леонарда и признал её неплохой. Настроив её, он сыграл быструю последовательность аккордов в стиле фламенко: Леонард никогда не думал, что этот инструмент может издавать такие звуки. Вручив гитару хозяину, испанец дал понять, что теперь его черёд играть. У Леонарда теперь не было ни малейшего желания сыграть одну из разученных им фолк-песен, и он отказался, объяснив, что играть не умеет. Юноша поставил пальцы Леонарда на гриф и показал ему несколько аккордов. Затем он ушёл, пообещав вернуться на следующий день.

На втором уроке испанец объяснил, как играть аккордовую прогрессию в стиле фламенко, показанную им накануне, а на третьем уроке Леонард начал осваивать приём тремоло[11]11
  Тремоло – многократное быстрое повторение одного или нескольких звуков. Коэн нередко использовал этот приём. – Прим. переводчика.


[Закрыть]
. Он прилежно занимался, стоя перед зеркалом и стараясь держать гитару так, как её держал учитель. На четвёртый урок учитель не пришёл. Леонард позвонил в пансион, и ему ответила хозяйка, сообщившая, что юного гитариста больше нет в живых: он совершил самоубийство.

«Я ничего не знал об этом человеке: ни почему он приехал в Монреаль, ни почему стоял в тот день у теннисных кортов, ни почему покончил с собой, – рассказывал Леонард шестьдесят лет спустя перед аудиторией из высокопоставленных членов испанского общества[12]12
  На церемонии вручения Коэну Премии принца Астурийского за литературные заслуги в 2011 году. – Прим. переводчика.


[Закрыть]
, – но эти шесть аккордов, этот гитарный паттерн – основа всех моих песен и всей моей музыки» [19].

В 1950 году в домашней жизни Леонарда произошли перемены: его мать вышла замуж во второй раз, за фармацевта по имени Гарри Остроу. «Очень приятный, непрактичный человек, настоящий миляга», – таким вспоминает его кузен Леонарда Дэвид Коэн. С отчимом Леонард, по-видимому, не сблизился, но они хорошо относились друг к другу. По странному совпадению второй муж Маши тоже вскоре получил неутешительный диагноз. У матери все мысли были заняты заботой о тяжело больном человеке, сестре уже исполнилось двадцать, и она тоже обращала мало внимания на брата-подростка – в результате Леонард оказался предоставлен самому себе. В свободное от уроков и прочих школьных дел время он либо писал стихи у себя в спальне либо – всё чаще – слонялся по Монреалю вместе с Мортом.

Морту уже исполнилось шестнадцать, в этом возрасте закон уже позволял водить машину, и он брал один из двух семейных «кадиллаков», спускался с холма и подъезжал к дому Леонарда. «Одним из наших любимых занятий было часа в четыре утра кататься по улицам Монреаля, особенно по старым кварталам, мимо гавани и дальше на восток, там, где нефтеперерабатывающие заводы», – вспоминает Розенгартен. «Мы искали девушек – мы думали, что в четыре утра по улицам ходят прекрасные девушки, которые ждут не дождутся встречи с нами. Конечно же, там не было ни души». Они катались даже в самые снежные ночи, по пустым улицам – включали печку и ехали на восток, в сторону Восточных кантонов, или на север, в сторону Лаврентийских гор, и Морт, сидя за рулём «кадиллака», прорезал в снегу чёрную линию, словно Моисей, тренирующийся перед тем, как провернуть свой знаменитый трюк с Чермным морем. Они разговаривали о девушках и вообще обо всём на свете.

«Они были ничем не связаны. Они могли испробовать все возможности. Они за доли секунды проносились мимо деревьев, которые росли сто лет. Они мчались через города, где люди проводили всю свою жизнь… А в родном городе их семьи росли, как виноград… Они бежали от большинства, от настоящей бар-мицвы, настоящей инициации, от реального и беспощадного обрезания – от несвободы и тоскливой рутины, которую им уготовило общество, этот нацелившийся на добычу коршун». Так Леонард описывал свои ночные поездки с Мортом в художественной форме. «Пустынное шоссе. Лишь они двое пустились в бега, и это знание делало их дружбу ещё крепче».

3
Двадцать тысяч куплетов

Улицы вокруг университета Макгилла носили имена выдающихся британцев – Пиля, Стэнли, Мактэвиша[13]13
  Роберт Пиль (1788–1850) – британский политический деятель, член Консервативной партии, дважды премьер-министр и дважды министр внутренних дел Великобритании. Эдуард Смит-Стэнли (1799–1869) – британский политический деятель, лидер Консервативной партии в течение двадцати лет, трижды становился премьер-министром Великобритании (правда, в общей сложности занимал этот пост менее четырёх лет). Саймон Мактэвиш (1750–1804) – уроженец Шотландии и канадский бизнесмен: торговал мехами и основал Северо-Западную торговую компанию. – Прим. переводчика.


[Закрыть]
, – а корпуса его были построены из крепкого шотландского камня крепкими суровыми шотландцами. Дух Оксбриджа витал в его великолепной библиотеке и Корпусе искусств, на куполе которого реял флаг университета: его приспускали, если кто-то в университете умирал. Просторный прямоугольник его территории был обсажен тонкими высокими деревьями, не сгибавшимися под весом даже самого обильного снега. Пройдя через железные ворота, человек оказывался среди зданий викторианской эпохи – в некоторых из них были устроены общежития для студентов. Если бы кто-то сказал, что в Макгилле находится центр управления всей Британской империей, ему было бы вполне простительно поверить. В сентябре 1951 года, когда Леонард (в свой семнадцатый день рождения) начал учиться в Макгилле, этот университет был городом в городе – лучшим городом девятнадцатого века во всей Северной Америке.

За три месяца до того Леонард закончил школу Уэстмаунт-Хай. В альманахе Vox Ducum, который он помогал издать, есть две его фотографии. Одна из них – групповой снимок; шестнадцатилетний Леонард в центре первого ряда, широко улыбается, внизу – непривычно фамильярная подпись: «Лен Коэн, президент ученического совета». Вторая, более формальная фотография (костюм, взгляд в никуда), помещена рядом с его личной анкетой. По традиции школьных альманахов анкета начинается с воодушевляющего афоризма: «Мы не можем победить страх, но мы можем поддаться ему таким образом, чтобы стать больше его». Из дальнейшего мы узнаём, что Леонарду ненавистнее всего («автомат с газировкой»), какое у него хобби («фотография») и любимое развлечение («пение хором на переменах»), а также его цель в жизни – стать «Всемирно Известным Оратором». Свой образ («прототип») Леонард определил так: «маленький человек, который всегда рядом». В заключение следует внушительное резюме его деятельности в школе: президент ученического совета, член редколлегии альманаха Vox Ducum, член Клуба Меноры[14]14
  Менора – светильник, один из символов иудаизма. – Прим. переводчика.


[Закрыть]
, Клуба искусств, Клуба текущих событий и Юношеской ассоциации иврита, а также чирлидер [1]. Анкета рисует портрет шестнадцатилетнего юноши, щедро наделённого как уверенностью в себе, так и необходимой канадцу склонностью к самоиронии. Но в целом – амбициозный молодой человек. Такому прямая дорога в Макгилл, главный англоязычный университет Квебека.

Вначале Леонард взял общий курс искусств, затем изучал математику, бизнес, политологию и юриспруденцию. На самом деле, по своим собственным словам, он читал, выпивал, играл музыку и старался пропускать как можно больше лекций. Судя по среднему баллу при окончании университета (56,4 %), в этом случае он не старался, как ему бывало свойственно, преуменьшить свои заслуги. Успехи Леонарда в его любимом предмете, английской литературе, были весьма скромны, и с французской литературой дела обстояли не лучше: как вспоминает его приятель Арнольд Стайнберг (ныне – канцлер Макгилла), этот курс они выбрали, «потому что мы слышали, что по нему легко сдать экзамен. Я провалился, а Леонард практически не знал французского языка. Мы никогда не относились к нему серьёзно». В программу этого курса не входили ни Бодлер, ни Рембо. Целый год студенты штудировали пьесу о русском аристократе и его жене, которые эмигрировали в Париж после революции и устроились работать прислугой во французской семье. Пьеса, которую написал Жак Деваль, называлась русским словом «Товарищ» – так мать Леонарда когда-то хотела назвать скотчтерьера Тинки[15]15
  В описываемое время Тинки был ещё жив. Он погиб в шестнадцать лет, уйдя в одиночестве в метель. – Прим. автора.


[Закрыть]
.

Подобное равнодушие к языку, на котором говорила половина города, было распространено далеко не только в кругу друзей Леонарда. Англоговорящие жители Монреаля (особенно в привилегированном Уэстмаунте, внутри которого одним из самых привилегированных мест был университет Макгилла) почти не соприкасались с франкоканадцами, если не считать горничных – деревенских девушек, устремившихся в Монреаль во время Великой депрессии 30-х. Отношение общества к двуязычию (не имевшее, впрочем, религиозной подоплёки) не слишком отличалось от мнения Ма Фергюсон, первой женщины-губернатора Техаса: «Раз английский язык достаточно хорош для Иисуса, то он достаточно хорош для всех»[16]16
  Эта фраза (в разных вариациях) – анекдот, впервые зафиксированный не позже 1881 года, когда Мириам «Ма» Фергюсон ещё не исполнилось шести лет. Возможно, это поддельная цитата, хотя нельзя исключать, что Фергюсон могла просто процитировать известную шутку. – Прим. переводчика.


[Закрыть]
. В то время французский язык был для монреальцев-англофонов таким же иностранным языком, каким он является для любого английского школьника, и преподавали его англоговорящие учителя, потому что франкоговорящие педагоги не могли работать в английских школах (и наоборот).

«Французы были невидимыми, – рассказывает Морт Розенгартен. – В то время в Монреале было два департамента школьного образования, католический (французский) и протестантский (английский), и евреи, у которых одно время был собственный департамент, решили сотрудничать с протестантами. Дети не просто ходили в разные школы – у них были разные расписания, так что они даже не оказывались на улице в одно и то же время, и ты никогда с ними не встречался. Это было очень странно».

Морт и Стайнберг уже провели в Макгилле год, изучая, соответственно, искусство и бизнес, когда Леонард появился в университете. Как и в школе, в Макгилле главные успехи Леонард делал в общественной деятельности. Словно готовясь к роли дедушки Лайона, он вступал в различные комитеты и общества и возглавлял некоторые из них.

Как и все студенты Макгилла, Леонард был автоматически записан в дискуссионный клуб. В дебатах он блистал. Он имел врождённый талант и вкус к точности в языке. Имея поэтический слух, Леонард с лёгкостью писал тексты, которые могли выражать его собственные мысли, а могли и не выражать их, но звучали убедительно или хотя бы складно и могли захватить аудиторию. Застенчивый характер совершенно не мешал Леонарду выходить на сцену и говорить перед людьми. Ораторское искусство – единственный предмет в университете, за который он получил высшую оценку. На первом курсе он выиграл для своей команды медаль Бови, на втором курсе стал секретарём клуба дебатов, на третьем – его вице-президентом, а на четвёртом – президентом.

Леонард и Морт вступили в еврейское братство Дзета Бета Тау[17]17
  «Братства» (fraternities) и «сестринства» (sororities) – студенческие клубы и общественные организации, распространённые прежде всего в США, но также в Канаде и некоторых других странах. Традиционно называются комбинацией букв греческого алфавита. Членство в таких клубах обычно пожизненное. – Прим. переводчика.


[Закрыть]
, и Леонард очень скоро и в нём стал президентом. Подтверждающий его избрание сертификат датирован 31 января 1952 года – то есть всего через четыре месяца после начала учёбы [2]. Как и у других братств, у Дзета Бета Тау был свой хоровой канон, набор весёлых маршеобразных песен, какие лучше всего петь и слушать под хмельком, – и Леонард знал все слова. Студенческое братство, президентские посты – казалось бы, юноша с симпатиями к социализму и тягой к поэзии мог бы и не делать всех этих уступок истеблишменту, но, как отмечает Арнольд Стайнберг, Леонард «не противник истеблишмента и никогда им не был, хотя он никогда не делал всего того, что предписывает истеблишмент. Но это не делает его врагом истеблишмента. Из всех моих знакомых Леонард был больше всего склонен к формальности. Он не был сух с людьми: он очень обаятельно держался, совершенно очаровательно. Но в манерах, в одежде, в речи он был очень традиционным».

Характеристика из летнего лагеря описывала Леонарда как юношу чистого, опрятного и вежливого, и именно таким он и был. «Так нас воспитывали, – говорит его кузен Дэвид Коэн. – Нас всегда учили хорошо себя вести, говорить «да, сэр» и «спасибо», вставать, когда в комнату входит взрослый, и так далее». Что касается внешней элегантности, то уже тогда Леонард имел репутацию человека, всегда одетого «на все сто» (впрочем, сам он с обычной скромностью говорил, что одет «на все девяносто девять»). Морт тоже любил хорошие костюмы. Они оба выросли в семьях, где одеждой занимались профессионально, и могли потакать своему вкусу.

«В юности мы сами придумывали себе одежду и одевались не так, как другие, – говорит Розенгартен. – В целом мы любили более консервативные вещи, чем тогда было модно. У меня был портной, и я говорил ему, каким, на мой взгляд, должен быть костюм, и Леонард делал то же самое. Мне даже рубашки шили на заказ, но это потому, что у меня была тонкая шея и взрослые рубашки мне не подходили». Дэвид Коэн вспоминает Морта в бильярдной комнате студенческого клуба – в уголке рта зажата сигарета, рукава шитой на заказ рубашки закатаны и держатся при помощи повязок. «Отчасти, – продолжает Розенгартен, – благопристойных людей в нашей общине раздражало, что мы занимаемся искусством, что мы нонконформисты и не ведём себя, как принято, – но у нас всегда были хорошие костюмы. И Леонард всегда одевался безукоризненно».

По словам Стайнберга, необычность Леонарда проявлялась в другом. «Он постоянно что-то писал и рисовал, ещё даже когда учился в школе, и не выходил из дома без блокнота. Он делал бессчётное число набросков, но главным образом писал. Записывал идеи, приходившие ему в голову, и писал стихи. Писательство было его страстью – неотъемлемой частью личности. На уроках французского мы сидели вместе, и там была англичанка по имени Ширли, которую мы считали самой красивой девушкой на свете. Он был без ума от этой Ширли и на уроках писал о ней стихи».

Девушки и стихи делили первое место среди юношеских интересов Леонарда, и в обеих сферах он по сравнению с школьными годами добился значительных успехов. Правда, масштаб этих успехов был разный: любовь ещё не стала тем триумфальным маршем, о котором он напишет в «Любимой игре», где главный герой, его альтер эго, только что покинувший объятия своей первой возлюбленной, идёт домой, вне себя от восторга, и ему не терпится похвастать своей победой и досадно, что жители Уэстмаунта крепко спят и не сыплют из окон конфетти. Но на дворе было начало пятидесятых, когда белые, словно деревянные заборы в респектабельном пригороде, панталоны доходили до самой груди, где смыкались с неприступным, как крепость, бюстгальтером. Юношам было доступно немногое. «В конце концов ты мог взять девушку за руку, – вспоминал Леонард. – Иногда она позволяла себя поцеловать». Всё остальное было «под запретом» [3].



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13