Сергей Витте.

Воспоминания. Том 2



скачать книгу бесплатно


После этого Муравьев, который был крайне недоволен этим назначением, так как считал уже себя министром внутренних дел, вследствие того, что его рекомендовал и за него стоял Великий Князь Сергей Александрович, вполне убедился в том, что я знал о назначении Сипягина, кроме того, он был уверен, что Государь, именно благодаря моему влиянию, назначил Сипягина.

Вследствие этого, с тех пор Муравьев начал относиться ко мне, как к министру финансов, крайне враждебно.

Таким образом Муравьев, с которым я был в самых лучших отношениях, переменился ко мне из за того предположения, что будто бы я содействовал назначению министром внутренних дел не его, а Сипягина.

Плеве, когда был назначен министром внутренних дел Горемыкин, был также убежден в том, что не он назначен министром внутренних дел, а Горемыкин, тоже под моим влиянием и назначен именно потому, что я был против назначения Плеве.

Таким образом я нажил себе двух недоброжелателей, весьма сильных – Плеве и Муравьева, которые были вполне убеждены, что это благодаря мне: первый – в 1895 году, а второй в 1899 году не получили назначения министрами внутренних дел, хотя из моего предыдущего изложения видно, что оба эти предположения, как Плеве, так и Муравьева – были совершенно не верны.


Говоря о Горемыкине, как министре внутренних дел, я должен попутно сказать несколько слов о Рачковском.

Рачковский еще при Императоре Александре III был назначен заведующим тайной полицией в Париже.

Когда мы сблизились с Францией и Император Александр III вошел в соглашение с французской республикой, то параллельно с этим фактом значительно увеличилась и роль Рачковского в Париже. Во-первых, потому, что французы начали относиться совсем иначе к тем нашим революционерам, которые производили террористические акты в России и находили себе приют во Франции. Во-вторых, потому что Рачковский несомненно был чрезвычайно умный человек и умел организовать дело полицейского надзора. Несомненно, как полицейский агент, Рачковский был одним из самых умных и талантливых полицейских, с которыми мне приходилось встречаться. После него все эти Герасимовы, Комиссаровы, не говоря уже о таких негодяях, как Азеф и Гартинг – все это мелочь и мелочь не только по таланту, но и мелочь в смысл порядочности, ибо Рачковский, во всяком случае, гораздо порядочнее, чем все эти господа.

Значению Рачковского содействовало и то, что он был в Париже при послах: Моренгейме и затем Урусове, людях совершенно бесцветных и не могущих иметь никакого значения. Так что Рачковский во многих случаях вследствие своих дарований мог оказывать большее влияние к сближению с Францией, нежели послы. Влияние это он оказывал или непосредственно через министра внутренних дел и дворцовых комендантов, или же при посредстве самих же этих послов.

Насколько Рачковский имел значение, можно видеть из того, что, как я помню, президент французской республики Лубэ говорил мне, что он так доверяет полицейскому таланту и таланту организации Рачковского, что, когда ему пришлось ехать в Лион, где, – как ему заранее угрожали, – на него будет сделано нападение, то он доверил охрану своей личности Рачковскому и его агентам, веря больше в полицейские способности Рачковского, нежели поставленной около президента французской охране.


Когда в 1899 году Государь Император уехал в конце августа за границу, то, – как я говорил, – в скором же времени я предпринял путешествие по России; вскоре также уехал и Горемыкин в качестве министра внутренних дел.

С Горемыкиным поехали: инженер Балинский, сын известного психиатра Балинского, затем полулитератор, полуагент тайной полиции М. М. Лященко, который кончил свою карьеру в сумасшедшем доме, сын кавалерийского генерала и, наконец, в Париже к Горемыкину пристал Рачковский.

Таким образом дальнейшее путешествие они совершали вместе, причем Горемыкин тогда еще был министром внутренних дел.

Они все вместе поехали в Англию; путешествовали по Англии и входили там в какие-то соглашения с различными промышленными фирмами, между прочим, и в соглашение, касающееся сооружения на эстакадах круговой железной дороги вокруг Петербурга.

В то время агентом министерства финансов в Париже был известный Татищев.

Я говорю «известный» по причинам, которые я объясню далее.

Вот этот Татищев мне, как министру финансов, рапортовал, что вот, мол, поехал Горемыкин с такой своей свитой; совершал путешествие по Англии и входил в такие-то соглашения, весьма неприличные, с промышленными фирмами, что он, Татищев, не смеет думать, что об этом знает сам Горемыкин, но несомненный факт (чему он представил доказательства), что вся его свита брала от этих промышленников различные промессы.

Но из описания этого дела Татищевым было ясно, что если сам И. Л. Горемыкин во всех этих промессах и не участвовал, то во всяком случае, ему о них было безусловно известно.

Нужно сказать, что Горемыкин относился весьма симпатично к Рачковскому, как к своему агенту в Париже, и между ними были самые лучшие отношения. Так что, когда впоследствии Горемыкин сделался Председателем Совета Министров, то он сейчас же снова приблизил к себе Рачковского; Рачковский даже поселился у Председателя Совета Министров в доме министерства внутренних дел на Фонтанке.

Это донесение Татищева я положил в архив министерства финансов.

В то время моим секретарем (а может быть, я хорошо не помню, и директором канцелярии) был Путилов, который впоследствии был управляющим дворянским и крестьянским банками, затем ушел с этого места вместе со мною, когда я покинул пост Председателя Совета Министров. Ныне он находится Председателем правления Русско-Азиатского банка.


Я сказал – известный Татищев потому, что Татищев служил прежде в министерстве иностранных дел и был блестящим дипломатом; он был католик и, в сущности говоря, правил посольством в Вене в то время, когда послом там был Новиков.

Когда вспыхнула Турецкая война, то Татищев был большим противником наших близких и дружеских отношений с Германией. Вообще он был против нашего сближения с Германией. Поэтому, как уверял сам Татищев, – и что весьма вероятно, – под влиянием Бисмарка он должен был покинуть пост секретаря венского посольства: тогда он поступил в добровольцы и пошел на войну. На войне он заслужил Георгиевский крест и затем вернулся в Россию.

Нужно сказать, что, с одной стороны, хотя и очень вероятно, что действительно указания Татищева на интриги Бисмарка были правильны, но, с другой стороны, – Татищев вел себя не вполне соответственно своему положению в Вене, так как он жил с известной в то время опереточной певицей, на которой потом и женился. Вообще он вел себя в этом отношении не так, как было бы желательно для столь видного дипломата. Его даже обвиняли в продаже иностранцам документов и этому обвинению верили как Император Александр III, так и Императрица.

Все эта передряги выбили его совсем из колеи и тогда я, зная Татищева, как человека крайне талантливого и способного, предложил ему место агента министерства финансов в Лондоне, которое он и занимал все время до вступления на пост министра внутренних дел Плеве. Когда Плеве занял этот пост, Татищев поступил в министерство внутренних дел.

Кроме того Татищев известен своими различными литературными трудами, статьями в «Новом Времени» и довольно капитальным трудом «История Царствования Императора Александра II».

В то время, когда Горемыкин совершал свое путешествие по Европе, последовало, как я уже говорил, 20-го октября его увольнение и назначение вместо него Сипягина.


По впечатлению, которое произвело это увольнение на жену Горемыкина, которая в это время находилась в Петербурге, можно было заключить и даже быть в том уверенным, что все это было совершенною неожиданностью для Горемыкина, хотя, с другой стороны, впоследствии Горемыкин мне говорил, что будто бы он об этом был предупрежден Государем; – но я этому не верю и думаю, что со стороны Горемыкина такого рода указание являлось необходимостью – faire bonne mine ? mauvais jeu.

После вступления в министерство внутренних дел Сипягина, по-видимому, Горемыкин со своими сотрудниками по путешествию за границей вели против меня какие-то интриги, так как, как то раз Сипягин обратился ко мне с вопросом: Знаю ли я М. М. Лященко.

Я ему ответил, что знаю, и знаю, что этот господин таков, что от него нужно держаться подальше, потому что это величайший негодяй. Он говорит сейчас одно и сейчас же отказывается от сказанного; делает одно и потом божится, что он никогда этого не делал.

Впрочем, я должен отметить, что потом, когда он в скором времени сделался сумасшедшим – я отчасти мог объяснить себе поведение этого господина.

Я между прочим рассказал Сипягину всю историю путешествия Горемыкина с г. Балинским, с М. М. Лященко и с Рачковским.

Тогда Сипягин просил меня дать ему на некоторое время то донесение, которое я получил по поводу поездки Горемыкина в Англию. Я дал Сипягину это донесение. Затем, как то он меня спросил: «нужно ли мне это донесение и можно ли его задержать на несколько недель?»

Я ответил, что мне это донесение не нужно, что оно находилось в архиве министерства финансов и я им ни в каком отношении не пользовался.

Через несколько дней после этого события Сипягин был убит Балмашевым, о чем я буду говорить далее.

Тогда у меня явилась мысль между прочим о том, чтобы получить обратно этот документ.

Документы, оставшиеся после смерти Сипягина, были разобраны особой комиссией, во главе которой стоял, кажется, князь Святополк-Мирский – товарищ Сипягина, или Дурново, также один из товарищей Сипягина. Я обратился к этим лицам с вопросом, не нашли ли они там такого документа?

Они мне сказали, что нашли этот документ, но, не зная откуда он появился у Сипягина, передали его директору департамента полиции Зволянскому. Но затем документ этот я от Зволянского получить не мог под тем предлогом, что документ этот был уничтожен.

Между тем, должен сказать, что Зволянский был интимный друг Горемыкина, потому что оба они, и Горемыкин и Зволянский, были ярые поклонники жены генерала Петрова, который одно время был директором департамента полиции и начальником жандармов. По причинам трудно объяснимым они на этом поприще не только не рассорились, но близость к госпоже Петровой совершенно их между собою связала.

Я очень впоследствии жалел о том, что документ этот пропал, ибо, если бы он находился в моем распоряжении, то, конечно, я бы положил предел всем тем интригам, которые делал Горемыкин в совещании о нуждах сельскохозяйственной промышленности, а в особенности после 1905 года, а также перед 17 октября и после 17-го октября.

Глава тринадцатая
Боксерское восстание и наша политика на дальнем востоке

Как я уже говорил, следуя нашему примеру, Англия захватила Вейха-вей; затем Франция, с своей стороны, сделала захват на юг Китая; Италия тоже предъявила различный требования к Китаю относительно уступок, которые Китай должен был сделать Италии.

Таким образом Германия, а вслед за тем и мы, подали пример к постепенному захвату различных частей Китая всеми державами Европы.


Это положение дела крайне возбудило в китайцах их национальное чувство и появилось, в результате, так называемое «боксерское» движение.

Движение это сначала явилось на юге, затем перешло в Пекин и на север.

Оно заключалось в том, что китайцы набрасывались на европейцев, истребляли их имущество и подвергали жизнь некоторых из них опасности.

Китайское правительство, мало помалу, было вынуждено, если не явно, то тайно, встать на сторону боксеров. Во всяком случае оно не имело ни желания, ни средств противодействовать этому восстанию.

Когда восстание это перешло в Пекин, то там был убит немецкий посланник, что еще более обострило положение. В конце концов, европейские посольства были там как бы в осаде.

Тогда европейские державы, а равно и Япония, вошли в соглашение относительно совместных действий по усмирению этого восстания и наказанию виновных.

Обо всем этом я буду иметь случай говорить более обстоятельно впоследствии; пока замечу только следующее:

Когда началось боксерское восстание, то военный министр Куропаткин находился в Донской области; он немедленно вернулся в Петербург и прямо с вокзала пришел ко мне в министерство финансов с весьма сияющим видом.


Когда я сказал ему: «Вот результат и последствия нашего захвата Квантунской области», он с радостью мне ответил:

– Я с своей стороны этим результатом чрезвычайно доволен, потому что это нам даст повод захватить Манджурию.

Тогда я его спросил: «Каким образом он хочет захватить Манджурию? Что же он хочет Манджурию сделать тоже нашей губернией?»

На это Куропаткин мне ответил:

– Нет, – но из Манджурии надо сделать нечто в род Бухары.


Итак, вследствие захвата Квантунского полуострова, произошли следующие события:

1. Уничтожение нашего влияния в Корее, – для успокоения Японии (что и было оформлено протоколом соглашения 13 апреля 1898 г.).

2. Нарушение секретного договора, состоявшегося с Китаем и заключенного в Москве во время коронации.

3. Начало захвата Китая различными державами, который рассуждали так: если Россия позволила себе захватить Порт-Артур и Квантунский полуостров, то почему же нам также не заниматься захватом? – И начали захватывать отдельные порты и требовать от Китая различных концессий под угрозой принудительного воздействия.


Такого рода расхват Китая возбудил тамошнее население и явилось боксерское восстание, которое проявлялось в 1898 году довольно нерешительно; в 1899 г. – значительно усилилось и, наконец, в 1900 г. вызвало репрессивный меры со стороны европейских государств.

Сначала к этому боксерскому восстанию китайское правительство относилось индифферентно, не принимая никаких мер для его подавления, а, в конце концов, тайно начало ему содействовать. Это и вызвало со своей стороны вооруженное вмешательство иностранных держав.


8 июня 1900 г. последовала кончина министра иностранных дел графа Муравьева. Из предыдущих моих рассказов видно, что по случаю бедственной политики Муравьева на Дальнем Востоке я с ним совершенно разошелся и между нами сохранились только официальные отношения. В мае и начале июня резко выразилось в Китае боксерское восстание. Это было последствие политики, внушенной Муравьевым, захвата китайской территории. Я не сомневался в том, что эта политика приведет к бедствиям. Когда разразилось боксерское восстание и послы европейских держав в Пекине оказались в полуосадном положении, то 7 июня этого 1900 года вечером, часов в десять, приехал ко мне граф Муравьев. Я очень удивился его визиту, так как в последнее время мы частных визитов друг другу не делали.

В это время я жил на даче, в так называемом свитском доме Елагина дворца на Елагином острове. Мой кабинет был в верхнем этаже. Я пригласил Муравьева в кабинет и в это время приехал также курьер из министерства, который мне привез портфель различных бумаг, которые я должен был просмотреть и подписать. Муравьев вошел ко мне и начал с того, что вот, Сергей Юльевич, мы с вами очень разошлись по вопросу о взятии Порт-Артура и Дальнего. Теперь я вижу, что действительно, может быть, вы были тогда правы и что не следовало этого делать, так как это привело к таким значительным осложнениям.

Но, что сделано, то сделано. Теперь я желаю с вами примириться и прошу вашего содействия и энергичной поддержки для проведения тех мер, которые будут вызваны боксерским восстанием и полною смутою в Пекине. Я ему сказал, что для меня это явление совершенно естественное, его нужно было ожидать и что, конечно, мы оба служим одной и той же самой родине и одному и тому же Государю, то конечно, мой долг идти в данном случае с ним рука об руку, причем граф Муравьев мне обещал, что он будет относиться с большим вниманием впредь к моим опытным советам. Этот разговор продолжался почти до 11 часов вечера; затем он встал и уходя спросил: а что, Матильда Ивановна (моя жена), дома или нет. Я ему сказал, что дома, находится внизу в гостиной. Тогда он ушел, а я сказал: извините, что я вас не могу проводить.

Его проводил туда мой человек потому, что я хотел избавиться от бумаг, которые привез курьер. Я просмотрел все бумаги и уже близко к 12 часам – я начал спускаться вниз. Когда я спускался вниз, то я слышал громкий смех Муравьева и моей жены. Муравьев приехал ко мне в 10 часов от графини Клейнмихель с обеда, причем обед этот, очевидно, был сопровождаем и соответствующим питьем хороших вин. Когда я входил в гостинную, оттуда выходил Муравьев, продолжая смяться, он говорил, что когда он приходит к моей жене, так прекрасно проводит время. Затем он сел в коляску и уехал. Я же захотел пить – была большая жара – я сказал, чтобы мне дали воды и потом взял большую бутылку шампанского, думая, что там шампанское, – оказалось, что Муравьев выпил до последней капли. Тогда я обратился к жене и говорю: какой счастливый этот граф Муравьев. Если бы я проделал такую штуку, как он, я к утру был бы мертвый, а ему ровно ничего не значит – подвыпив – на ночь еще выпить. И с него, как с гуся вода.

На другое утро, 8 июня, я рано встал и отправился по обыкновению сделать верховую прогулку. Я обыкновенно ездил в сопровождении солдата пограничной стражи. Возвратясь обратно с прогулки часа через полтора-два, когда я слезал с лошади, ко мне обратился мой камердинер и говорит: граф Муравьев вам приказал долго жить. Я сразу не понял и говорю: что ты толкуешь. Он говорить: граф Муравьев сегодня утром скончались.

Я сел в экипаж и поехал к нему. Он уже лежал в постели мертвый и мне сказали, что он утром встал, сел пить кофе около стола и с ним наверное сделался удар и он упал мертвым на пол.

Тогда явился вопрос о назначении ему преемника.


При моем всеподданнейшем докладе, Его Величество после доклада обернулся лицом к окну, а ко мне спиной и спрашивает меня:

– Скажите, пожалуйста, Сергей Юльевич, кого бы вы мне рекомендовали назначить министром иностранных дел. Я Его, по обыкновению, спросил: «А кого, Ваше Величество, Вы имеете в виду». Он говорит: «никого». Тогда я ему говорю: что это зависит от того, из какой среды Вы желаете назначить – из лиц, который служили в этом корпусе или нет. Если Вы желаете из лиц, который не служили в дипломатическом корпусе, то я бы советовал назначит одного из министров наиболее заслуженных и наиболее уравновешенных – одного из старших министров, потому что, хотя такой министр может быть и не будет знать иностранные дела, но, по крайней мере, он будет осторожен и не будет так легко относиться к различным чрезвычайно важным событиям, как относился отчасти князь Лобанов-Ростовский и, в особенности, граф Муравьев. Если же Вы желаете выбрать кого-нибудь из дипломатического корпуса, то я не вижу из послов никого, кто бы мог с пользою занять это место, и мог бы Вам указать только на графа Ламсдорфа, товарища графа Муравьева. Хотя он в посольстве никогда не служил, но всю свою карьеру сделал в министерстве иностранных дел и представляет собою как бы ходячий архив этого министерства и затем, по своим умственным качествам, человек безусловно выдающейся и достойный.

Его Величеству благоугодно было принять во внимание мою рекомендацию и Ламсдорф был назначен сначала управляющим министерства, а затем и министром иностранных дел.

Я с своей стороны всегда делал упрек этому благородному человеку, графу Ламсдорфу, за то, что он допустил графа Муравьева сделать захват Порт Артура и возбудить ту «бучу», которая затем привела к самым страшным событиям на Дальнем Востоке, разыгрывающимся и до настоящего времени, и которые еще очень и очень долго будут разыгрываться. Мне кажется, что граф Ламсдорф мог бы остановить Муравьева. Вероятно, он его не остановил, не желая ссориться со своим начальником.


В вооруженном вмешательстве мы шли во глав с европейскими державами. Сначала английские, японские и наши суда с адмиралом Алексеевым появились в Чифу, бомбардировали его, а затем английский адмирал Сеймур пошел экспедицией сначала к Тянь-Цзиню, потом к Пекину для того, чтобы освободить посольства, который находились под страхом быть насилованными китайцами.

Сеймур оказался несостоятельным со своим маленьким отрядом, и было решено отправить усиленный отряд под главенством генерал-фельдмаршала Вальдерзэ. Но пока этот генерал ехал в Китай из Германии морем, события в Китае разыгрались не ожидая его и мы приняли на себя инициативу экспедиции в Пекин.

Тут опять произошло полное разногласие между мною и Куропаткиным. Я уговаривал Куропаткина, просил Его Величество оставить Пекин в покое, не двигаться с нашими войсками для подавления беспорядков в Пекине, предоставив эту задачу иностранным державам.

Куропаткин же наоборот настаивал на том, чтобы мы играли доминирующую роль в наказании китайцев в Пекине и на пути в Пекин.


Я убеждал Его Величество, что нам не следует вмешиваться в это дело, потому что мы, собственно в Пекине, да и вообще в Китае, – за исключением Манджурии – не имеем никаких серьезных интересов, что нам нужно защищать наше положение в Манджурии, не раздражая китайцев и Китай. Пусть это делают те державы, который заинтересованы в положении дел в Пекине и южном Китае.


Тем не менее, вопреки моему совету и совету министра иностранных дел гр. Ламсдорфа, наши войска, под начальством генерала Линевича, вместе с японскими войсками были двинуты к Пекину.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52