Сергей Витте.

Воспоминания. Том 1



скачать книгу бесплатно

Таким образом, можно сказать, что в царствование Императора Александра III сделался полный переворот в железнодорожном деле, как с точки зрения практической, так и теоретической. Поэтому уже в царствование Императора Александра III мною, когда я был министром путей сообщения, а потом министром финансов, был начат, с одной стороны, последовательный выкуп железных дорог из рук частных обществ, а с другой стороны, преимущественное сооружение железных дорог казною. Затем, в полном объеме эти государственные взгляды были мною проведены и осуществлены уже в царствование Императора Николая II.

Этот взгляд на железный дороги, равно, как и вся система железнодорожного дела твердо держатся и по настоящее время.

Можно иметь различное мнение о преимуществах той или другой системы железнодорожного строительства и эксплоатации, но те люди, – а таких теперь в континентальной Европе едва ли не большинство – которые находят решительные преимущества в казенной эксплоатации и строительстве, не могут не признать громадной заслуги в этом отношении царствования Императора Александра III.

Этот взгляд на железные дороги, – с одной стороны, был вполне сроден натуре Императора Александра III-го, – самодержавного Государя, пекущегося преимущественно об интересах слабых и о массах; а, с другой стороны, ускоренного осуществления этой идеи, т. е. проведению ее в жизнь, способствовало то, что, конечно, Императора Александра III не могло не шокировать такое положение вещей, что в государстве создались как бы особые царства, железнодорожные, в которых царили маленькие железнодорожные короли в роде: Полякова, Блиоха, Кроненберга, Губонина и пр. и пр.

Когда было Главное Общество Российских железных дорог, то Петербурго-Варшавская, а равно Николаевская и Нижегородская железные дороги принадлежали этому обществу. Во главе этого главного общества стоял Половцев, бывший сенатор (брат того Половцева, который был женат на Штиглиц, о котором я уже говорил), так как у этого Половцева было громадное количество акций главного общества, то он и имел в этом обществе преобладающее значение.

На второй год по вступлении Императора Александра III на престол, когда кончился траур, как-то в Гатчине был вечер; после вечера все приглашенные, – а их было очень много, – отправились на вокзал, где для лиц, которые уезжали с этого вечера должен был быть приготовлен экстренный поезд. Вдруг вместо этого поезда был подан другой – очень легкий поезд, в который сели статс-секретарь Половцев с своей супругой и, пригласив с собою еще несколько знакомых, перед носом всех уехал и таким образом задержал поезд, приготовленный для лиц, приглашенных Царем, задержал царских гостей.

Очевидно такого рода поступок со стороны Половцева был, по меньшей мере, в высшей степени бестактным. Так как главное общество было, можно сказать, почти в его кармане, то он и счел возможным поступить так невежливо, если не сказать, просто нахально.

Глава семнадцатая
О моей поездке на Мурманское побережье

Император Александр III имел влечение к русскому северу.

Влечение это основывалось с одной стороны на том, что русские люди на севере – крестьянство – представляют собою тип чисто русских людей, как по крови своей, так и по истории; а с другой стороны, Император чувствовал влечение к северу по причине случайной.

Когда Император был Наследником, то на севере был большой голод, и Он состоял председателем комитета, который имел в виду помощь голодающим и вообще помощь местностям, в которых был голод, – это еще ближе столкнуло с севером Наследника, будущего Императора Александра III.

Затем случайно, или не случайно, но явилось Мурманское пароходство. В Мурманском пароходстве принимали наибольшее участие лица, близкие к Наследнику; так например, между прочим, Шереметьев – очень близкий к нему человек, бывший начальником конвоя Императора Александра III в Его царствование.

В то время я не был в Петербурге, а потому не могу наверно сказать, основали ли это пароходство близкие Императору люди, или же они вошли в это пароходство случайно, но факт тот, что Император Александр III также симпатизировал Мурманскому пароходству.

В это время народилась идея о возрождении нашего флота. Черноморский флот, как известно, возродился в царствование Императора Александра III, когда после Берлинского конгресса было уничтожено запрещение России по Парижскому трактату иметь флот на Черном море.

При Императоре Александре III зародилась также мысль и о создании флота в Балтийском море.

Само собою разумеется, что для того, чтобы иметь флот, необходимо иметь порть, вот и явился вопрос: где основать главный морской порт?

Императора Александра III наталкивали на мысль, чтобы основать порт, главную морскую базу, в Либаве. Это была мысль начальника главного штаба генерал-адъютанта Обручева и так как Обручев имел сильное влияние на управляющего морским министерством Чихачева, то они, соединившись вместе, проводили мысль об устройстве базы нашего Балтийского флота в Либаве и, следовательно, об устройстве, там главного морского порта.

Император несколько поддался этим идеям, но только не настолько, чтобы строить там нашу основную военно-морскую базу, а лишь не был вообще против мысли основания в Либаве более или менее приличного морского порта.

Вначале, когда этот порт начал строиться, по мысли морского и военного министерств, предполагали сделать из этого порта главную нашу морскую базу, но у Императора Александра III возникли сомнения.

У него была мысль устроить порт в таком месте, где бы, с одной стороны, была гавань незамерзающая круглый год, а с другой стороны, – гавань эта должна была быть совершенно открыта, т. е. чтобы это был такой порть, из которого можно было бы прямо выходить в море.

Императору говорили, что подобный порт можно найти только на Мурманском берегу, т. е. на нашем дальнем севере.

Вот Император и поручил мне поехать на Север, познакомиться с ним и узнать, нельзя ли найти там такого рода незамерзающую гавань, где можно было бы строить большой военный флот, такую гавань, которая послужила бы нам главною морскою базою.

Я тогда уже был министром финансов, и это дело до меня, т. е. до моей компетенции, не относилось; обратился же Император ко мне, вероятно, с одной стороны, по личному ко мне доверию; он понимал что министр военный или морской относятся к этому совершенно отрицательно, ибо они вполне остановились на мысли, что такой морской порт нужно строить в Либаве, и на эту мысль они толкали и Императора Александра III; а с другой стороны, – он мог дать мне это поручение, так как в то время министр финансов был и министром торговли и промышленности, а потому в его ведении находились все коммерческие и частные пароходства; следовательно, и Мурманское пароходство также в порядке ведомства относилось к департаменту торговли и мануфактур министерства финансов. Таким образом, Мурманское пароходство было, так сказать, в моем ведении, а поэтому с этой точки зрения моя поездка в северные моря и Ледовитый океан не представляла собою ничего ненормального.

Во исполнение такого поручения, данного мне Императором, я и решился отправиться туда летом 1894 года.

Конечно, я должен был взять с собою лиц, компетентных в морском деле; и я взял с собою Илью Ильича Кази и Конкевича. Кроме этих двух лиц, я взял с собою директора моей канцелярии, теперешнего члена Государственного Совета и председателя бюджетной комиссии Государственного Совета – Петра Михайловича Романова, затем журналиста из «Московских Ведомостей» Кочетова (который был очень близок к Каткову), известного публициста писавшего во время нашей последней восточно-турецкой войны под псевдонимом «Евгений Львов».

Мы по железной дорог дохали до Ярославля, затем в Вологду; через Вологду проехали в Великий Устюг, потом выехали на Северную Двину и поехали пароходом на Архангельск.

Когда я отправлялся туда, то Император указывал мне на то, что когда был голод на севере, то было очень трудно бороться с голодом и многие умирали только из за невозможности доставки туда хлеба; при этом Император высказывал мне такого рода мысль, – свою мечту – чтобы на севере была проведена железная дорога; чтобы край этот, интересы которого он принимал очень близко к сердцу, не был обделен железными дорогами. Он говорил мне о том, что как бы он был рад, если бы ему удалось видеть там железные дороги, которые обеспечили бы этому краю подвоз хлеба на случай будущих голодовок.

По речной системе мы доехали до Котласа, а из Котласа мы поехали по Северной Двине, которая представляет превосходнейший водный путь – в Архангельск.

В Архангельске в это время был губернатором Энгельгардт. Архангельск, как город, мне очень понравился. Остановился я в дом губернатора; оттуда, сев на пароход Мурманского общества (очень хороший пароход) – мы двинулись далее в путь – и приехали, прежде всего, в Соловецкий монастырь.

Я уже указывал лиц, ехавших со мною, – но, кроме них, в самый последний момент я прихватил еще одного молодого человека – Борисова, который год, как учился рисованию в здешней Академии художеств.

Борисов был сын одного архангельского мужика. Попал он в Академию художеств из Соловецкого монастыря; он имел влечение к живописи, и отец как то пристроил его в Соловецкий монастырь, в тамошнюю живописную, в которой рисуют образа. В Соловецком монастыре его нашел генерал Гончаров, который обратил внимание на то, что у этого крестьянского мальчика большой талант. Гончаров притащил его в Петербург и поместил его здесь в академию Художеств, причем за Борисова в академию художеств в складчину платило несколько человек; Кази, между прочим, обыкновенно обращался и ко мне для ежегодного за него взноса в академию художеств.

Вот поэтому, я этого крестьянского мальчика Борисова, находившегося уже один год в академии художеств, и взял также с собою.

В Соловецком монастыре мы провели два дня; монастырь этот произвел на меня превосходное впечатление.

Мне в моей жизни приходилось немного бывать в монастырях. Я помню, когда я был мальчиком, то в Тифлисе мне приходилось ходить на охоту и иногда я проводил ночь в монастыре (название этого монастыря я забыл – кажется Мангоби), находящемся на горе. Монастырь этот довольно известный.

Затем, живя в Киеве, я часто бывал в тамошних монастырях и в Лавре, но должен сказать, что Соловецкий монастырь произвел на меня большее впечатление именно вследствие своей суровости, простоты жизни и всею своею обстановкою, которая вполне соответствует аскетическому образу жизни монахов. Наконец, своею природою – величавою и очень суровою.

Мы выехали из Соловецкого монастыря и доехали до Мурмана; причем заранее уже было нам известно, что там одна из лучших гаваней – это гавань Екатерининская. Мы заходили во все гавани, почитающаяся там лучшими, но заранее нам было указано, что самая лучшая гавань – Екатерининская.

Ранее, чем продолжать свой рассказ, я должен сказать, кто такие Кази и Конкевич.

Кази я знал еще из Одессы. Директором Русского Общества Пароходства и Торговли, как я уже говорил, был Николай Матвеевич Чихачев – я был одним из его помощником по железной дороге, а Кази был его помощником по пароходству; по пароходству его правою рукою был Кази, а по железным дорогам – я.

Кази в Одессе в Русском Обществ Пароходства и Торговли играл очень большую роль. Он по воспитанию был моряк, но он кончил курс не в здешнем петербургском морском корпусе, а в морском училище города Николаева, откуда он вышел в штурмана, а затем и в капитаны частных пароходств. Оттуда он и сделал свою карьеру. Так что, как военный, он был, в сущности в положении только морского юнкера.

Впоследствии Кази был управляющим кораблестроительного завода от Русского Общества Пароходства и Торговли в Севастополе.

После он разошелся с Н. М. Чихачевым, и разошелся с Чихачевым от того, что у Кази был характер с большою склонностью к интригам; в этом отношении он был настоящим греком, а известно, что для настоящего грека интрига – это жизнь.

Поэтому Кази перешел на службу в морское министерство и сделался директором здешнего кораблестроительного завода морского министерства. Таким образом, Кази играл здесь довольно видную роль.

Кази был человек весьма большого ума, с большими способностями.

По наружности Кази представлял собою тип грека, но грека очень красивого; он очень хорошо говорил, бывал много раз за границею и особенно в Англии, так как там присутствовал при постройке различных пароходов Русского Общества Пароходства и Торговли. Вообще, это был человек по своим способностям выдающийся; отлично владел пером, но имел, как я уже говорил, склонность к интригам.

Таким образом, Кази, в некоторых отраслях морского дела, был человек очень компетентный.

Вот этот то Кази и поехал со мною.

Я знал, что к Кази благосклонно относился и Император Александр III, хотя в личных сношениях с ним и не состоял. Император Александр III, как человек совершенно прямой и откровенный, не любил и никогда не практиковал сношения с лицами подчиненными известному начальству, т. е. иначе говоря, подчиненных лиц не принимал с заднего крыльца и вообще терпеть не мог всяких закулисных сношений, что, к несчастью, составляет слабость некоторых монархов.

Таким образом, Император Александр III, как я уже говорил, не состоял ни в каких прямых сношениях с Кази, так как Кази был служащим морского министерства, но Государь слыхал о нем, читал некоторые его статьи и был о Кази очень хорошего мнения.

Другое лицо из морского ведомства, которое я взял с собою, был Конкевич.

Конкевич кончил курс в морском корпусе и прямо делал карьеру морского офицера. Но затем, так как он расходился во взглядах со своим начальством и писал различные статьи против морского министерства, то он должен был выйти в отставку. Вообще, это был человек с большим морским опытом, много плававший, очень умный.

Итак, когда Конкевич вышел в отставку, он должен был зарабатывать себе хлеб какими-нибудь занятиями, так как одним пером, – хотя он писал довольно много, под псевдонимом Беломор – он все же заработать себе хлеб не мог, а потому, в конце концов, он сделался полицеймейстером в Либаве.

Когда я, будучи министром финансов уже в царствование Императора Николая II, делал путешествие по Балтийскому краю, то я встретился с Конкевичем в Либаве, где он, как я уже сказал, занимал должность полицеймейстера; но вскоре я взял его оттуда и определил чиновником департамента торговли и мануфактуры по морскому отделу. Затем, когда было образовано главное управление торгового мореходства и портов под главенством пресловутого Великого Князя Александра Михайловича, то и этот отдел также перешел к Великому Князю Александру Михайловичу. А теперь, после того, как мною было образовано министерство торговли и промышленности и главное управление торгового мореходства и портов – включено в министерство торговли и промышленности, – Конкевич служит в министерстве торговли и промышленности и состоит членом совета этого министерства, и я иногда его вижу.

По наружности Конкевич представляет собою тип «морского волка», настоящего моряка. Он очень много и хорошо пишет в газетах.

Конкевич – прекрасный, умный, замечательно прямой и честный человек; естественно, что благодаря таким своим качествам он, как подчиненный, не мог быть в особо хороших отношениях со своим начальством, Великим Князем Александром Михайловичем. Они, кажется, друг к другу относились отрицательно и, насколько мне приходилось слышать отзывы Александра Егоровича Конкевича о Великом Князе, – то отзывы эти совершенно совпадают с моим мнением о Его Высочестве, мнением, которое я, хотя в очень деликатной форме, все таки имел случай высказать в настоящих моих воспоминаниях.

Конкевич, по мнению многих, считался, да и до настоящего времени считается компетентным моряком и даже компетентным моряком военным.

В Соловецком монастырь все узнали приехавшего со мною молодого человека – Борисова, который еще так недавно был там – мальчиком-иконописцем. – В течение всей нашей поездки он все время рисовал.

Этот самый Борисов сделался теперь одним из известных художников; все его картины большею частью изображают север. Борисов родился на севере, это его стихия. Он каждый год ездил туда, и несколько лет тому назад был на Новой Земле. Теперь он пользуется довольно большим именем в художественном мире.

Я всегда несколько содействовал карьере Борисова; содействовал устройством выставок картин его, как в Берлине, Лондоне, так и в Америке, так как в Америку он приехал через несколько лет после Портсмутского договора, когда еще мое имя пользовалось там большою популярностью и, так как я ему дал рекомендательное письмо к президенту Рузвельту, вследствие чего Рузвельт принял Борисова весьма радушно – и это все послужило тому, что его выставки всюду имели блестящий успех.

Выехали мы прямо в Северное море, а потом в океан; останавливались в различных гаванях, а. затем, направились прямо в Екатерининскую гавань.

Действительно, Екатерининская гавань представляла собою замечательную гавань, как по своему объему, полноводью, так и по своей защищенности. Эта гавань никогда не замерзает, вследствие теплого морского течения – Гольфстрема.

Такой грандиозной гавани я никогда в своей жизни не видел; она производит еще более грандиозное впечатление, нежели Владивостокский порт и Владивостокская гавань.

Мы эту гавань подробно осматривали; стояли там несколько суток, а оттуда проехали в маленький монастырь, скорее русский монашеский скит, который находится на границ Норвегии.

Затем оттуда мы пошли к Нордкапу, обогнули северный Норвежский мыс и спустились по берегам Норвегии до берегов Швеции, останавливаясь попутно в нескольких городах Норвегии, в том числе и в Христиании, а затем приехали в Стокгольм. В Стокгольме остановились на несколько суток и оттуда поехали к берегам Финляндии.

В Финляндии взяли поезд и, проехав через Финляндию, вернулись в Петербург.

Еще дорогою я начал писать доклад о поездке на север, так что, когда я вернулся в Петербург, то этот доклад мог быть через несколько дней напечатан и представлен Государю.

По возвращении в Петербург в первую же пятницу (т. е. в обыкновенный день докладов) я имел всеподданнейший доклад (Это было в Петергофе.) у Государя.

И в тот день я видел Императора Александра III в последний раз в моей жизни.

Государь, ранее почти никогда не болел; в последнее же время вообще имел вид очень болезненный, как будто налитый водою; Император от природы имел бледный цвет лица.

Еще раньше, до того, как я ухал на север, болезнь Его была явной для всех лиц, имевших счастье видеть Его в обыкновенной обстановке.

К Императору Александру III был уже вызываем Захарьин, который даже некоторое время жил в Аничковском дворце.

Известно, что Государь в Зимний дворец не переезжал; еще будучи Наследником, он занимал Аничковский дворец и так все свое царствование Он и пробыл в Аничковском дворце.

Говорили, что у Государя болезнь почек; многие приписывали эту болезнь тому, что Он себя надорвал во время катастрофы в Борках при крушении Императорского поезда.

Как я уже говорил, тогда же на место крушения поезда я был вызван в качестве эксперта и мне было известно из рассказов, которые я там слышал, что во время крушения поезда Государь с царской семьей был в столовой комнате; когда вагон разбился и крыша вагона накрыла сидящих, то Государь удержал эту крышу на своих плечах, что он мог сделать благодаря своей гигантской фигуре.

С тех пор, как говорят, Он и начал болеть почками, но не обращал на это внимания.

В конце концов, от этой ли или другой причины, но тем не менее, Он еще за год до смерти был явно чрезвычайно сильно болен.

Но Император Александр III крайне не любил лечиться и не обращал никакого внимания на свою болезнь.

Вызванный к Императору московский профессор Захарьин, которого я знал лично, очень жаловался на то, что вообще Император Александр III не исполняет того режима и лечения, которые ему предписаны, т. е. что он мало придает значения советам и указаниям докторов.

Вот тот последний раз, когда я имел честь докладывать Государю Императору – этот день я помню так, как бы это было сегодня. Император Александр III жил в Петергофе в маленьком дворце; этот маленький дворец, в сущности, – простой буржуазный, домик. Государь занимал наверху две очень маленькие комнаты; причем лица, являвшиеся с докладом к Императору для того, чтобы пройти в его кабинет, должны были проходить через его уборную, где находились костюмы Государя и вообще все принадлежности уборной.

Обыкновенно по одну сторону стола сидел Император, а по другую сейчас же садил докладчика.

И вот, посадив таким образом меня, Государь стал слушать мой доклад; но, при всей Его терпеливости и спокойствии, Он, видимо, волновался; Он хотел, очевидно, увидеть, что находится у меня в папке.

Когда я дошел до конца, и Государь увидел у меня в папке печатную записку, то Он, как будто бы, обрадовался и говорит:

– Это, наверное, ваш доклад, я с таким нетерпением его жду. Впрочем, Я, – говорит, – так и знал, что раньше чем вы придете с докладом, вы его напечатаете, поэтому я все время терпеливо ждал и не спрашивал, пока вы не кончили ваш доклад. Я очень вам благодарен за ваш приезд и, главным образом, за то, что вы доклад этот Мне доставили, пока я еще не уехал.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42