Сергей Витте.

Воспоминания. Том 1



скачать книгу бесплатно

В ведении министерства финансов была и палата мер и весов; начальником этой палаты был Менделеев. Его назначил на этот пост Вышнеградский. Но палата эта мер и весов была в большом запущении, и сам Менделеев был в большом загоне.

Я, конечно, не мог не оценить того обстоятельства, что управляющим этой палатой мер и весов состоит такой выдающийся ученый, как Менделеев. Поэтому, как самому Менделееву, так и учреждению, находящемуся в его ведении, я оказывал всякую поддержку. Мне удалось поставить это учреждение на ноги, конечно, благодаря только Менделееву, так как я сам в научную часть этого дела не вмешивался и не мог вмешиваться, по неимению надлежащих для этого познаний.

С тех пор как было организовано министерство торговли и Промышленности (которое было организовано по моей инициативе, когда я был председателем совета министров) палата мер и весов находится в ведении этого министерства.

Я забыл упомянуть о директоре департамента железнодорожных дел, Максимове.

После того, как я покинул место директора департамента железнодорожных дел, должность эту занял Максимов, бывший при мне членом тарифного комитета от министерства финансов. Почему-то Вышнеградский не хотел сделать директором департамента моего вице-директора Романова, который впоследствии был моим товарищем, а теперь он член Государственного Совета и председатель бюджетной комиссии (Гос. Совета), – а назначил директором Максимова.

Максимов человек способный, знающий, гораздо более живой, нежели Романов, но любил различные аферы и запутался в деле постройки дороги, которое вел Мамонтов. Я не могу судить: запутался ли он из интереса или просто из увлечения, но тем не менее во всяком случае, он скомпрометировал себя. Поэтому я должен был с ним расстаться. Максимов вышел в отставку. В настоящее время он занимается различными частными делами; между прочим, он, кажется, состоит председателем общества подъездных дорог.

Когда управляющий Государственным Банком Жуковский был сделан сенатором, так как его здоровье было расстроено, то я решился представить к назначению (на место Жуковского) директора кредитной канцелярии Плеске; при этом у меня явился вопрос: кого же назначить директором кредитной канцелярии? – Мне хотелось назначить Малишевского.

Этого Малишевского я знал давно. Я познакомился с ним еще когда служил на Одесской жел. дор., а он в то время служил на Киево-Брестской жел. дор. заведующим контролем. Это был искренний поляк, но весьма честный и благородный, как в материальном, так и в моральном отношении. Будучи поляком и поляком патриотом, он тем не менее был истинный верноподданный Государя Императора.

Малишевский был человек большого ума и математического образования; по натуре своей он принадлежит к тому классу людей, которые имеют в своем уме нечто особенное, что отличает их от обыденных людей, но что эта особенность их ума с другой стороны, ставит таких людей на грань между нормальным человеком и сумасшедшим, – это обыкновенное свойство почти всех гениальных людей.

Возьмем из другой области – Льва Толстого и Достоевского, они тоже были отмечены Богом своею гениальностью и часто в своих поступках и суждениях находились совершенно на грани между людьми нормальными и свихнувшимися.

Поэтому я Малишевского всегда, будучи его товарищем по службе на жел.

дороге, называл не Малишевским, а Умалишевским.

Малишевский кончил курс в кадетском корпусе в то время когда директором корпуса был Ванновский – (будущий военный министр при Императоре Александре III). Еще когда Малишевский был кадетом, его знал Драгомиров, который мне говорил, что, когда Малишевский был кадетом, он был очень способный и очень честный мальчик, но тоже умственно не вполне уравновешенный.

По окончании кадетского корпуса Малишевский поступил в Варшавский университет и кончил там курс. Потеряв в молодости родителей, Малишевский был на попечении г. Затлера, главным образом, почтенной женщины госпожи Затлер. (Это тот Затлер, который был интендантом в Севастопольскую войну и был судим за злоупотребления в интендантстве. Хотя сам Затлер, как это свидетельствуют все лица, знавшие его, не оставил после себя решительно никакого состояния, что служит доказательством, что сам Затлер – совершенно честный человек.)

Когда Малишевский кончил курс Варшавского университета, он поступил к Блиоху на службу.

В это время Блиох уже начал заниматься писанием своих различных сочинений и вместе с тем строил Либавскую железную дорогу на подрядных основаниях. Потом Малишевский сделался начальником контроля Киво-Брестской жел. дор. а впоследствии начальником контроля сборов юго-западных дорог.

Когда Малишевский был начальником контроля (сборов) юго-западных дорог, то он жил в Петербурге, так как правление жел. дорог находилось в Петербурге.

Заслуга Малишевского в железнодорожном деле та, что благодаря его трудам была основана эмеритальная касса для служащих юго-западных жел. дорог, в которой участвовало взносом и общество Киево-Брестской жел. дороги.

Затем касса эта была расширена и распространена на юго-западные жел. дор. тогда, когда образовалось общество юго-западных ж. д.

При Посьете был поднят вопрос об образовании общей эмеритальной кассы для служащих железных дорог.

Для выработки плана общей эмеритальной железнодорожной кассы обратились к Малишевскому, и он очень много работал по этому предмету.

Как известно всякая правильно поставленная эмеритальная касса основывается на теории вероятности и требует значительной математической эрудиции, хотя часто, когда не имеется надлежащих статистических данных, одной математики недостаточно.

Так, например, эмеритальная касса военного ведомства была разработана при участии такого специалиста-математика, как покойный академик Буняковский, но тем не менее, расчеты оказались не соответствующими действительности, т. е. не оправдались действительностью.

Вот, во избежание таких казусов Малишевский и предпринял сначала теоретическую разработку всего этого вопроса и написал по этому поводу целый том (том этот был удостоен премии Акад. Наук). Затем Малишевский составил все расчеты для общего устава эмеритальных касс русских железных дорог, – за что ему был дан чин статского советника и «Владимир». В те времена награда эта являлась совершенно исключительной потому что тогда подобного рода награды не давали с такою легкостью, с какою он даются в настоящее время.

Таким образом, Малишевский по своим качествам совершенно удовлетворял тому назначению, которое мне хотелось ему дать –

1) потому, что я на него мог вполне рассчитывать и в нравственном смысле и в смысле благонадежности; я был уверен, что он не введет казну в какой-нибудь ущерб; затем, 2) и в том смысле что я вполне мог полагаться на все его расчеты; при том, наконец, он был не чужд и финансового дела, так как будучи одним из сотрудников Ивана Станиславовича Блиоха, он, служа в правлении юго-западных жел. дор., имел случай постоянно касаться финансовых вопросов. Но мне представлялось, что препятствие к его назначению будет, и этим препятствием, как мне казалось, будет то, что Малишевский – поляк, притом поляк искренний, так как он признавал, что он поляк, польский патриот, хотя и верноподданный русского Императора.

Когда я докладывал Государю, что Жуковский нездоров – Государь согласился дать ему звание сенатора; затем я сказал, что вместо Жуковского, я полагаю, следует назначить Плеске – (на что Государь также согласился), но вот, что касается директора кредитной канцелярии, то, добавил я – сейчас я затрудняюсь в указании ему лица, так как хотя я имею (в виду) лицо вполне подходящее, но, вероятно, его назначение встретит затруднение.

Тогда Император меня спросил:

– Какое же может быть затруднение? сказал Императору, что, хотя этот человек безусловно честный, весьма знающий, на которого я вполне могу положиться и которому могу доверить столь важные, касающиеся государственной казны, расчеты, но затруднение к его назначению, вероятно, будет в том, что он поляк, и при том поляк искренний, который не только признает, что он поляк, но в известной степени этим гордится, хотя, с другой стороны, он человек честный и безусловно благонадежный в политическом отношении, и я убежден, что он самый верный верноподданный.

На это Император Александр III мне заметил, что тогда он не понимает, какие же могут быть препятствия к назначению Малишевского? Если Малишевский поляк, честный поляк и этого не скрывает, а с другой стороны верноподданный, то это показывает, что Малишевский честный и благородный человек и – поэтому он не видит никакого препятствия к назначению Малишевского директором кредитной канцелярии (Когда Император Александр III бывая в Царстве Польском, то относился к полякам весьма милостиво. Из этого, конечно, нельзя сделать вывод, что он не держался вполне исторического русского направления и что он мог мирволить полякам, но это означает, что Император Александр III понимал, что раз Царство Польское было присоединено к России и поляки сделались его подданными, то Он должен относиться к ним, как к своим подданным, т. е. преследуя общеимперские интересы, – дать возможность им спокойно жить.

То, направление, которого держался Император Александр III в отношении Царства Польского, было ясно выражено во всех мероприятиях тогдашнего генерал-губернатора Царства Польского, известного героя генерал-адъютанта Гурко.

Гурко с одной стороны держал Царство Польское в строгости не мирволил полякам, но, с другой стороны, относился к ним так, как должен относиться представитель императорской власти, а именно: попечительно и к верноподданным полякам – благосклонно.

Поляки всегда относились с глубокою преданностью к Императору Александру III и в настоящее время они относятся с глубоким уважением, как к памяти Императора, так и генерал-губернатора Гурко и другого представителя того же направления – генерал-губернатора юго-западного края – Дрентельна, который был также строгий, но попечительный генерал-губернатор, заботившийся о всех жителях вверенного ему края.

Тогда были люди сильные, строгие, но справедливые; не искавшие популярности посредством провозглашения каких то новых национальных принципов, которые более смахивают на принципы балаганные и, во всяком случае, выражаются по отношению инородцев, не в строгости, не в справедливости, а в человеконенавистничестве.).

Таким образом Малишевский был назначен довольно неожиданно и необычайно для Петербургского бюрократического общества, директором кредитной канцелярии.

Он был директором кредитной канцелярии все время при мне и затем при последующих министрах. При Коковцеве – только два года тому назад – он ушел; его сделали тоже сенатором. Малишевский только несколькими годами старше меня, но он уже совсем рамоли; умственные его способности так понизились, что, когда с ним говоришь, он имеет вид человека совершенно умственно пошатнувшегося; на вид ему можно дать лет 70.

Когда Плеске был сделан управляющим государственным банком, то он просил меня назначить товарищем управляющего гос. банка – Тимашева (Нынешнего министра торговли и промышленности.), который в то время был вице-директором кредитной канцелярии.

Этого Тимашева я считал молодым человеком, деловым, порядочным, но небольших способностей, и ума.

Тогда явился вопрос: кого же назначить на место Тимашева?

Николай Христианович Бунге, бывший тогда председателем комитета министров и Анатолий Николаевич Куломзин, – занимавший в то время должность управляющего делами комитета министров (в настоящее время он состоит членом Государственного Совета), рекомендовали мне молодого человека Шипова, который был начальником отделения канцелярии комитета министров.

Этот молодой человек Шипов был очень близок к Н. X. Бунге, т. е. иначе говоря умел ему угодить, к нему приблизиться.

Как начальник отделения – он был очень выдающейся и способный и мне, как члену комитета министров, часто приходилось иметь с ним дело.

Кроме того, я обратил внимание на Шипова еще и потому, что он написал одну книжку, вернее не написал, а перевел с французского языка на русский и составил к ней предисловие. Книжку эту – о известной исторической личности Джон Ло – он перевел по указанию Н. X. Бунге. Всякий финансист знает, что при имени Джон Ло – сейчас же представляются кредитные билеты и все то зло, все те несчастья, которые Джон Ло причинил Франции введением этих кредитных билетов. С именем Джон Ло и с кредитными билетами всегда неразрывно связана мысль о тех несчастьях, к которым ведет всегда злоупотребление кредитными билетами.

Джон Ло – это, так сказать, пугало для всякого правоверного финансиста.

Н. X. Бунге рекомендовал Шипову сделать перевод этой книжки (и предисловие к ней) не без некоторой задней мысли, или иначе говоря, из-за некоторого опасения. Бунге опасался: как бы Иван Ал. Вышнеградский, заместивший как министр финансов Н. X. Бунге, а затем и я, заместивший И. А. Вышнеградского, не увлеклись системою кредитных билетов и не нанесли Российской Империи этим вреда.

Книжка эта составлена, или вернее сказать переведена Шиповым очень хорошо, что и обратило мое внимание на этого молодого человека.

Доказательством того, как Н. X. Бунге боялся, чтобы новый молодой министр финансов, т. е. я (В это время я только что вступил на пост министра финансов; я сделался управляющим министерства финансов 30 августа 1892 г.), не увлекся системою кредитных билетов, иначе говоря не увлекся бы печатанием бумажных денег – может служить следующий анекдот.

Когда я сделался управляющим министерством финансов и приближалось 20-ое сентября, то мне директор казначейства – Голиндо доложил, что касса находится в таком положении, что не хватит денег, чтобы платить содержание служащим, т. е. всем чиновникам и войскам.

Я был назначен министром финансов после страшного голодного 1891 года, это был самый большой неурожай в России, имевший место во второй половине XIX столетия, а поэтому естественно, что средства были истощены.

Так вот директор департамента казначейства, докладывая мне, что дней через 10 придется платить жалованье, а между тем денег не хватит, просил моего распоряжения.

Так как я только что вступил в управление министерством, то, конечно, не успел еще взять в руки это дело, т. е. финансы Российской Империи, и сообразить положение дела, а, следовательно, конечно, ничего не мог придумать. Поэтому я сказал ему:

– Что же делать, если окажется, что денег нет, чтобы платить жалованье, то другого средства нет, как только выпустить из экспедиции заготовления государственных бумаг миллионов на 10–20 кредитных билетов и таким образом покрыть все содержание, которое причитается служащим.

Когда эта мера была распубликована, то ко мне явился Н. X. Бунге, почтеннейший во всех отношениях старец, профессор, бывший министр и председатель комитета министров и вел со мною такой разговор:

Он сказал мне, что вот только что я занял пост министра финансов и уже стал на самый ужасный путь. Что путь этот, т. е. выпуск кредитных билетов и печатание по мере надобности денег – приведет Россию к полнейшему финансовому расстройству.

Тогда я говорю Н. X. Бунге:

– Поверьте мне, Николай Хриспанович, я совсем не сторонник кредитного денежного обращения. Я понимаю, что это вред, но мне, пока я не взял хотя до некоторой степени дело в руки – другого выхода, кроме этого, не было. И я могу вас уверить, что к этому средству я прибегать не буду.

На это Н. X. Бунге дал такой ответ, что я только засмеялся и ничего не мог ему возразить.

Он говорит:

– Я знаете, готов верить вашей искренности. Я верю, что вы искренно говорите, что вы больше этого делать не будете, но, говорит – вера вашей искренности, я, тем не менее, не уверен в том, что то, что вы говорите, в действительности будет, потому что министр финансов, который так взял и выпустил 20 миллионов кредитных билетов, приказав прямо их отпечатать в экспедиции заготовления государственных бумаг, когда билеты эти ничем не гарантированы – ни серебром, ни золотом, вообще никакой реальной ценностью и ценностью общепризнанной на всех биржах – уподобляется такой француженке, которая согрешила, и затем, когда к ней приходят и говорят о том, что вот как не хорошо, что она согрешила, – она всегда будет уверять, что это только в первый раз в жизни она сделала и больше уже не будет… Как, – говорит, – я такой француженке не поверю, также и такому министру финансов не поверю.

Впоследствии, когда через несколько лет, вопреки общественному мнению всей России, мне удалось восстановить денежное золотое обращение, – то при начале этого дела, когда Бунге еще был жив и мне несколько в этом содействовал, я часто напоминал ему о его сомнениях по поводу меня и француженки.

Когда Петр Михайлович Романов был сделан моим товарищем и освободилось место директора моей канцелярии, то на это место я назначил Шипова (который, как я уже говорил, занимал в то время место вице-директора кредитной канцелярии). Когда же освободилось место директора департамента казначейства, то я перевел Шипова с места директора моей канцелярии на место директора казначейства.

Затем, когда предстояло ехать в Портсмут, чтобы заключать мир, то после того, когда наш посол в Париже Нелидов отказался и был назначен наш посол в Риме – Муравьев, то, так как ни тот, ни другой совсем не знали финансов и вообще истории сооружения восточно-китайской дороги, то в числе лиц, состоящих при уполномоченном был назначен и директор департамента казначейства – Шипов и наш посланник в Пекине Покотилов. Когда же, заболев, неожиданно отказался Муравьев, и я – совершенно неожиданно должен был принять на себя звание первого уполномоченного по ведению мирных переговоров с Японией, то все назначения свиты уполномоченного уже были сделаны, и я, не желая никого обижать, сказал министру иностранных дел, что я, с своей стороны, никого назначать не хотел бы и прошу, чтобы были оставлены все те лица, которые были назначены для Муравьева, так как через несколько дней мне уже пришлось выехать.

Таким образом Шипов был со мною в Америке, т. е. был при заключении мною Портсмутского договора, а затем после 17-го октября, когда ушел Коковцев, – я просил Государя назначить министром финансов Шипова.

Что же такое собою представляет Шипов?

Это очень способный, даже талантливый чиновник; чиновник, умеющий не только много работать, но и читать соответствующие книги, изучать предмет по книгам; чиновник чрезвычайно добросовестный, умеющий разбираться во всех материалах; он может всякое дело разобрать, не сделав никакой ошибки; но Шипов представляет из себя человека, не имеющего крупных государственных взглядов, я могу даже сказать, вообще не имеющего государственных взглядов.

После того, как я оставил пост председателя совета министров – он должен был вместе со мною оставить место министра финансов. Но при министерстве Столыпина Шипов был сделан министром торговли и промышленности.

Как известно, Столыпин, в особенности первое время, все искал лиц, бывших прежде моими сотрудниками, этих лиц он выдвигал, рассчитывая, что будучи в моей школе, они многое от меня заимствовали. Но Шипов оказался и министром торговли и промышленности – неудачным. Теперь он член Государственного Совета.

Что касается Ивана Павловича Шипова как человека вообще, то он безусловно честный и добросовестный человек; но он принадлежит к числу таких лиц, которые, как говорить французская пословица, любят есть в двух стойлах (? deux r?teliers). Шипов всегда поклоняется своему начальству, умет ему кадить фимиам, но затем, когда это начальство несколько теряет свою силу, то он умет от него постепенно и отходить.

Государь Император Николай II относился к Шипову, когда он был министром финансов, а затем министром торговли и промышленности, не особенно благосклонно. По поводу Шипова он сказал, как то раз, что он вообще не любит людей, которые не смотрят в глаза.

В данном случае Его Величество ошиблось, так как, хотя Шипов малый с хитрецой, но причина, почему он не смотрит в глаза – чисто физиологическая; он не может смотреть в глаза просто вследствие недостатка в его зрении.

Я, между прочим, помню такой эпизод, происшедший в Портсмуте.

Когда настал критический момент, и мне пришлось решать за всю Россию и потомство судьбу Портсмутского договора, т. е. подписать его или не подписывать, и я его подписал, – то Шипов, когда я вернулся домой, пришел ко мне (в комнату), молча схватил мою руку, поцеловал ее и ушел.

Я ужасно был этим смущен и удивлен. Впоследствии, когда я его спросил об этом: что это вам вздумалось?

Он мн отвечал, что я не мог удержаться от восторга. Но вот затем, я не знаю, сохранился ли его восторг, когда мы вернулись в Петербург и некоторые органы печати начали требовать, чтобы меня за Портсмутский договор повесили. Первый потребовавший такого рода меру был известный и до настоящего времени знаменитый иеромонах Илиодор.

Когда я вступил в управление министерством финансов, то моим предшественником Иваном Алексеевичем Вышнеградским был составлен проект об ответственности хозяев фабрик и промышленных заведений перед рабочими за смерть, увечье и пр.

Я не помню: был ли уже внесен этот проект Вышнеградским в Государственный Совет или же он только был окончательно составлен и последовало Высочайшее соизволение на его внесение и мне пришлось лишь его подписать? – Но знаю, что проект этот был исключительно составлен Иваном Алексеевичем Вышнеградским, а я не принимал никакого участия, потому что проект этот составлялся еще в то время, когда я был министром путей сообщения, а потому не касался дел финансового ведомства.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42