Сергей Витте.

Воспоминания. Том 1



скачать книгу бесплатно

Дело в том, что, очевидно графин Паниной матери, жене Петрункевича (известного крайнего кадета, члена первой Государственной Думы) было обещано, что если ее дочь, графиня Панина, выйдет за кого-нибудь замуж, то мужу будет передано имя графа Панина, для того, чтобы эта фамилия, довольно известная, – так как Панин был министром юстиции и вообще играл очень выдающуюся роль при Императоре Александре II, – чтобы эта фамилия не пропала, так как эта девица Панина есть последний отпрыск этой фамилии.

Очень может быть, что Половцев, который вообще был падок на такие внешние отличия, был отчасти рад тому, что сын его женится на девице Паниной и будет называться графом Паниным.

И вот Половцев-отец обратился к Черевину, чтобы он доложил Государю о том, что было обещано гр. Паниной, а именно, что мужу ее дочери будет дан титул графа Панина, и так как теперь сын Половцева женится на гр. Паниной, то он и просит напомнить, чтобы ему был дан этот титул.

Император Александр III очень не любил Половцева, а поэтому ему ужасно не хотелось дать Половцеву этот титул. Поэтому Император сказал Черевину:

– Поезжайте к Половцеву и дайте ему как-нибудь понять, что я не хочу дать этот титул его сыну.

Вот в этот день Черевин приходит к нам после завтрака, он был уже значительно под шофе; мы пили чай, а ему подали бутылку шампанского. Пока он его пил, я и спрашиваю:

– Для чего вы приехали в город?

(Так как Государь большею частью жил в Гатчине.)

– Я имел, – говорить, – дипломатическое поручение к Половцеву от Государя.

Я ему говорю:

– Как же вы исполнили это поручение?

– Да я, – говорит, – очень ловко исполнил. Как только я приехал к Половцеву, позавтракал, Половцев меня и спрашивает: как же относительно титула? Когда Император Александр III его даст? – Мне не хотелось сказать прямо, что Государь не хочет дать титула, и я сказал ему так: видите ли, Государь не желает, чтобы ваш сын носил достойное имя графа Панина, а если вы хотите, чтобы ваш сын был графом, ну так пусть будет Половцев графом Петрункевичем.

Ну, а Петрункевич находится и теперь под некоторым сомнением в смысле неблагонадежности, а в те времена имя Петрункевича было равносильно имени революционера. Понятное дело, каким образом мог встретить Половцев такое предложение.

В другой раз Черевин пришел к нам из яхт-клуба, также сильно подогретый (все это происходило тогда, когда я был министром финансов). Я его спрашиваю:

– С кем вы завтракали в яхт-клубе?

– Ах, – говорит, – я завтракал, а потом сидел и пил с князем Долгоруким (С тем самым князем Долгоруким, который теперь занимает пост посла в Риме, а при Императоре Александре III, был посланником в Персии. При Императоре же Александре III он потерял это место. Император Александр III неблаговолил к князю Долгорукому, потому, что действительно, у князя Долгорукого был двойственный, не прямой характер. Вообще князь Долгорукий был человек неискренний.).

Так вот я и спрашиваю у Черевина:

– Так что ж, вы хорошо провели время?

– Да, – говорить, – мы хорошо по-дружески разговаривали, много выпили с князем Долгоруким.

– Почему, – говорю я, – Долгорукий за вами так ухаживал?

– А потому, – говорит, – что он просит меня упросить Марию Федоровну, чтобы его назначили послом в Данию (Это было в то время, когда Император Александр II умер и вступил на престол Император Александр III.).

А в те времена вообще назначение послом в Данию было равносильно тому, что карьера в дипломатическом корпус – открыта, потому что посол в Дании Моренгейм затем сделался самым видным послом в Париже; Муравьев, ранее бывший послом в Дании, сделался впоследствии министром иностранных дел; Извольский, назначенный послом в Данию после Муравьева, также стал министром иностранных дел.

Дания – родина Императрицы Марш Федоровны и, так как Императрица Мария Федоровна и вообще наша Царская семья часто бывают в Дании (особенно часто бывали в Дании в те времена, когда еще не было молодой Императрицы Александры Федоровны, которая родом из Дармштадта), то понятно, что тамошние послы обращали на себя внимание Императоров и Императриц, а поэтому и делали карьеру.

Вот, Долгорукий и упрашивал Черевина, чтобы он упросил Марию Федоровну, чтобы его сделали послом в Дании.

Через некоторое время после этого я встретился с Черевиным и спросил его:

– Ну что же, просили вы Императрицу за князя Долгорукого?

– Как же, – говорит, – я просил и передал уже Долгорукому ответ Императрицы.

– Какой же, – говорю я, – был ответ?

– Я, – говорить, – рассказал ему весь разговор, который имел с Императрицей.

Я сказал Императриц, что вот князь Долгорукий очень упрашивает Вас, чтобы вы назначили его послом в Данию. Но, так как Императрица не любит Долгорукого, то Она мне и сказала: «Как же я могу просить о назначении его послом, когда место это там занято?» На это я Императрице ответил: Совершенно верно, что место занято, но только согласитесь на то, что если место это будет свободно, то Долгорукий будет назначен туда послом, потому что, раз – продолжал Черевин, – Вы скажете это Долгорукому, он ни перед чем не остановится, поедет в Данию, отравит посла и тогда место будет свободно. Вы пообещайте только ему, что когда место будет свободно, Вы его назначите.

– Что же, – спрашиваю я – вы сказали это Долгорукому?

– Да, – говорит, – я сказал Долгорукому, чтобы он ехал в Данию, постарался как-нибудь уничтожить посла, тогда место будет свободно, и он будет назначен.

Так вот эта самая Радзивилл, о которой я уже говорил, она, попросту, жила с Черевиным, а поэтому имела некоторое влияние в Петербургском обществе, так как Черевин был влиятельным человеком, а вследствие этого и княгиня Радзивилл могла оказывать некоторое влияние.

После смерти Черевина у нее обнаружились не вполне чистые дела, и она переехала в Англию. В Англии она сблизилась с этим известным (я забыл его фамилию) англичанином, кажется – из евреев, который нажил огромное состояние на африканском золоте (это было до Бурской войны; насколько я помню, фамилия его Родс или что-то в этом род). Княгиня жила с ним совершенно maritalement; Ездила с ним в Африку на эти золотые копи. Затем этот англичанин умер. По-видимому, умер он так неожиданно, что ничего существенного ей не оставил.

Затем явился вдруг вексель от этого самого банкира-афериста на имя Радзивилл, на очень большую сумму. Вексель был предъявлен в суд, но было доказано, что он поддельный и, в конце концов, княгиня Радзивилл попала в тюрьму, где и высидела все причитающееся ей наказание. По выходе из тюрьмы она описала в своих мемуарах все касающееся этого дела. Мемуары эти произвели впечатление на некоторое время, – на неделю, – а теперь они, конечно, позабыты. Сама княгиня Радзивилл очень постарела; я ее видел не так давно во Франции в Aix les Bains. Она поймала сравнительно молодого англичанина и женила его на себе. У этого англичанина, по-видимому, никаких средств нет, и женился он на этой старухе, которая когда-то была красива, из-за денег (так как сравнительно, небольшие деньги у нее сохранились).

Во время пребывания моего на посту министра путей сообщения, конечно, я встречался с различными железнодорожными деятелями, с которыми, как я уже это объяснял, у меня были совершенно особые отношения.

Отношения эти были таковы, что они отлично знали, что повлиять на меня нельзя, что сам я железнодорожное дело знаю, и всех их знаю, а следовательно всякого рода разговоры со мною, в которых они хотели бы представить мне что-нибудь в том виде, в каком это им желательно – совершенно напрасны. То, что нужно делать-я знаю и без них, и они были вполне уверены, что с одной стороны я буду вести железнодорожное дело так, что все, что не соответствует интересам и правам государства, – я не допущу, а с другой стороны все, что по справедливости нужно будет сделать для железнодорожных обществ – вообще, и для железнодорожных служащих – в частности, – мною будет сделано.

Затем я хочу сказать несколько слов о некоторых железнодорожных деятелях, о которых я не досказал, когда я говорил о моей железнодорожной деятельности.

Прежде всего, я хочу рассказать то, что я не досказал относительно Блиоха. Блиох быль еще жив, когда я был министром путей сообщения и когда я был министром финансов. Он не приходил ко мне с железнодорожными делами, а приходил по поводу других дел, а именно:

Он в это время все хотел прославиться, а поэтому проводил мысль о всеобщем мире; по этому поводу писал, или, вернее, ему писали, а он под своей фамилией издавал различные книги относительно всеобщего мира, относительно разоружения, доказывая, что в этом заключается спасение не только Европы, но и всего человечества. Вообще пропагандировал очень сильно эту идею.

Конечно, идея сама по себе, идея о мире, идея о разоружении – есть величайшая идея, и всякий человек, который этим делом занимается, который этому делу посвящает свои силы – достоин полного уважения, хотя я не могу не признать, что идея эта именно потому, что она чересчур велика, – трудно реализуема, и пройдет еще много веков ранее, нежели эта идея может дать какие-нибудь практические результаты.

Напротив, мы видим другое, мы видим, что если войны и сделались гораздо реже, чем были прежде, то зато, если ныне случается одна какая-нибудь война, она по своим результатам равняется десяткам войн, который бывали в прежние времена. Так что ужасы войны все более и более увеличиваются, и если войны бывают нынче редки, то потому, что происходить постоянная война: война всеобщего вооружения со всеми бедствиями, от сего проистекающими, только войны с непосредственными кровопролитиями происходят сравнительно редко.

Кровопролития эти избегаются именно тем, что происходит постоянная мирная война; война посредством вооружения; на это вооружение тратятся громадные деньги, которые ложатся бременем большею частью на бедный класс населения; и кроме того отрывается масса населения от производительного труда; и если не проливается прямо кровь населения, то зато проливается понапрасну его пот, тратятся его производительные силы, нарушается спокойная жизнь народа, и его благосостояние; увеличиваются бедность, нищета, болезни и смертность. В то время, когда я сделался министром финансов, Блиох хотел привлечь к своей идее Императрицу Александру Феодоровну и молодого нашего Императора (который тогда недавно только вступил на престол), но, кажется, это было встречено без особого энтузиазма, – очень может быть, отчасти это произошло потому, что Блиох был из евреев.

Кроме того, Блиох ездил на все конференции о мир и хотел устроить где-то, чуть ли не в Швейцарш, музей, который бы постоянно напоминал о мире.

И вот увлекаясь этой идеей, – я думаю не столько самой идеей, как желанием (которое его постоянно преследовало), чем-нибудь выказаться, чем-нибудь выдаться, он, не достигнув никаких результатов – умер.

Встречался я также еще с другим человеком, о котором я раньше мельком упоминал, а именно с Николаем Николаевичем Сущовым. Между тем, Сущов – это такой человек, о котором следовало бы сказать несколько слов, потому что все-таки он был человеком выдающимся.

Сущов был директором канцелярии при министре Замятине; после он был обер-прокурором Сената, камергером, – одним словом, по тому времени, он занимал довольно выдающейся пост.

Женился он на Козловой. Семейство Козловых было очень почтенное, дворянское. Один из ее братьев был адъютантом и ближайшим другом Цесаревича Александра Александровича, будущего Императора Александра III. Он безнадежно заболел в молодости, что причинило большое огорчение Императору.

Другой брат – был генерал свиты Его Величества, затем оберполицеймейстером в Москве. Человек очень известный, очень почтенный и очень порядочный.

В начал 60-х годов, или в первой половин 60-х годов, Сущов начал заниматься частными делами, частными обществами, вследствие чего он должен был покинуть государственную службу. Он играл видную роль в различных концессиях того времени (тогда были всевозможные предприятия: концессии, банки) – всюду дельцом был Сущов. Он писал всевозможные проекты, всевозможные уставы, всевозможные прошения, направлял иски; конечно такая деятельность Сущова была несовместима с деятельностью обер-прокурора Сената и камергера. Поэтому он должен был выйти в отставку. В 60-х-70-х годах Сущов играл громадную роль. Тогда в России только начали применяться различные уставы акционерных обществ, как торгово-промышленных, так и банковских.

Сущов в этом отношении так навострился, что писал эти уставы, которые, в сущности говоря, более или менее шаблонны (в настоящее время такой устав может написать, чуть ли не каждый столоначальник соответствующего департамента министерства), в то же время это считалось особым талантом.

За то, чтобы написать такой устав, Сущов брал в те времена 25–30 тысяч рублей, между тем, как это было для него работой на несколько часов в течение двух дней.

Затем он был членом всевозможных обществ, как уже существующих, как и создающихся: Поэтому он получал и наживал громадные деньги.

Сущов был хорошим юристом; вообще был человек с большими дарованиями, но главным образом, он был с громадным здравым смыслом и с здравым рассудком; вообще же он был доброй души и ужасный кутила.

Сущов любил пировать как в гостях, так и сам давать пиры. Одним словом это была чисто русская широкая натура. Вечно у него были вечера с цыганами, на что он тратил очень много денег. Сущов наживал громадные деньги, но громадные деньги и проживал.

Умер он в прошлом году и, кажется, сколько-нибудь существенного состояния своему семейству не оставил. А между тем, судя по тем деньгам, которые он наживал, он должен был бы быть миллионером.

Я редко встречал человека большей тучности, нежели он; он был настолько тучен, что еле-еле двигался. Лицо его, физиономия, также было очень характерно; он был рыжий, с громадными, удивительно блестящими глазами, и представлял собою скорее тип рыжего татарина.

И этот громадный человек, еле стоящий на ногах, любил по вечерам, в особенности тогда, когда он не был еще таким старым (он умер когда ему было лет за 70), а когда ему было лет около 50-ти, танцевать. Я помню (B то время я только, что поступил на жел. дорогу, а Сущов был членом «Русского Общества Пароходства и Торговли», а затем и членом Правления Юго-Западных жел. дор., вследствие чего я довольно часто там с ним встречался…), что на пиры, которые он задавал и которые кончались всегда попойками, он приглашал актрис, с которыми очень любил танцевать, и такая громадная туша, которая еле-еле могла двигаться, когда выпьет и начнет танцевать русскую с актрисами, а затем вальс, то танцует очень хорошо и бойко.

Сущов несомненно играл большую роль во всех железнодорожных делах; ничего большого он не совершил, но тем не менее, прежде, и в начале 80-х годов, казалось, ни одно железнодорожное дело, ни одно коммерческое предприятие, ни одно коммерческое дело – не могло осуществиться без Сущова – всюду был Сущов.

Одним словом, Сущов представлял собою русско-татарскую натуру; он был человек с громадными способностями, с большим здравым смыслом, но этот свой здравый смысл и свои способности он употребил в смысле государственных целей недостаточно производительно. Тем не менее, это был человек очень хороший, человек с добрым сердцем. Между прочим, он делал много добра и частным лицам, но совершал он это добро, также очень оригинально.

В первый раз я познакомился с Сущовым при следующих обстоятельствах.

Когда я поступил на Одесскую железную дорогу, когда эта дорога перешла в «Русское Общество Пароходства и Торговли», я приехал в Петербург. Приехав в Петербург в первый раз, – это было в начал 70-х годов, – я должен был явиться к Сущову.

Когда я явился к Сущову (я был в то время совсем молодой человек, мне было 23–24 года), он жил в дом гр. Зубова, против Исаакиевского собора; у него была громадная квартира. Как только Сущову доложили, что я пришел, несмотря на то, что у него был прием и было много посетителей, он сейчас же меня принял. Мы говорили с ним о различных делах, касающихся железных дорог. После первого моего посещения, через несколько дней я снова был у него, а потом еще раз был, и, во время этих моих посещений, мы с ним все время касались вопроса об установлении тарифа на Одесской железной дороге.

Это был первый тариф на Одесской железной дороге, более или менее правильно составленный; я его составил здесь в Петербурге (вообще тарифы тогда были крайне несовершенны и довольно шаблонны, так как в то время тарифное дело совсем не было развито в России). Так вот, по поводу этого тарифного дела и по поводу других дел, касающихся жел. дор., я и заходил к Сущову.

Когда я пришел к Сущову в первый раз, то там находился один старичок, который все время ждал; в следующий раз я снова увидел там этого же старичка, который был крайне печален. В этот раз он подошел ко мне и говорить:

– Кажется, вас Николай Николаевич хорошо принимает, вот вы бы попросили, чтобы он меня принял, ради Бога… (У него при этом были слезы на глазах). Когда я в этот раз уходил от Сущова, то сказал ему:

– Николай Николаевич, у вас ждет какой-то старичок; он со слезами на глазах просил меня, чтобы вы приняли его… Он плачет, у него есть какая-то к вам просьба.

Когда я был в третий раз у Сущова, то снова видел этого старичка, который сказал мне:

– Я пришел вас благодарить за то, что вы спасли моего сына.

После этого я больше не видел старичка.

Потом я спросил Сущова: что такое произошло, что случилось с тем старичком, который обратился ко мне?

Николай Николаевич самым серьезным образом рассказал мне следующее:

– Вот видите, у этого старичка есть сын; сын этот кончил курс правоведения (Сущов также бывший правовед.) (а известно, что все правоведы поддерживают друг друга, это есть своего рода еврейский кагал); затем он поступил кассиром в какое-то общество и в этом обществе, – говорит, – он растратил 50 000 руб. Внести он их не мог. Должна была быть назначена в скором времени ревизия, которая и обнаружила бы эту растрату 50 000 р. Вот старичок, – говорит, – и пришел ко мне умолять, чтобы я как-нибудь этому делу помог, как бы нибудь это дело устроил.

– Как же-я говорю, – вы устроили? Внесли деньги?

– Нет, – говорить, – ничего я не внес, а вот, – говорит, – как я это устроил.

Я спросил у этого старичка: каким же образом ваш сын мог такие деньги взять? – Тогда он мне рассказал о порядках, какие существуют в этом обществе, причем оказалось, что благодаря порядкам, существовавшим в этом обществе, каждый кассир мог делать с деньгами, что ему угодно. – Когда старичок это мне рассказал, я говорю ему: – Нет, я вам не верю. Если так, если порядки в обществе таковы, то, пускай ваш сын украдет еще 100 000 руб., а вы мне их и принесете.

На другой день, – говорить, – приходить вдруг ко мне старик и приносить 100 000 руб. Тогда – продолжал Сущов, – я взял эти 100 000 р. и поехал в Общество, приехав туда, я просил собрать правление и говорю правлению: – Вот у вас какие порядки. У вас кассир при таких порядках может красть сколько ему угодно. Я требую, чтобы была сделана ревизия…

Они это, конечно, отрицали. – Я могу вас уверить, – говорить Сущов, что из кассы у вас украдено 150 000 руб., но так как кассир правовед, то мне хочется ему помочь. Заплатить 150 000 р. – я не могу. – А, если хотите – это дело покрыть, то 100 тысяч рублей – я дам, а вы покройте остальные 50 000 р. Я положил эти 100 000 р. Они сделали между собой складчину и, чтобы не делать скандала, доплатили остальные 50 000 р. Этот кассир подал в отставку, ушел из этого общества, – тем все и кончилось.

Затем я помню, как то раз ехал Сущов по Одесской жел. дороге, а я сопровождал его в качеств начальника движения Одесской жел. дороги. Он мне и говорит:

– Вы играете в карты?

Я говорю:

– Играю, но очень редко.

– Сыграйте со мною, – говорить, – в преферанс.

Я говорю:

– Хорошо, но только по очень маленькой.

– Мне, – говорит, – все равно.

Затем мы сели играть и играли довольно долго. Проиграл я ему кажется 3 рубля. На другой день опять играли и я уже у него выиграл 2 руб. Смотрю: Николай Николаевич самым тщательным образом делает запись.

Я его и спрашиваю:

– Николай Николаевич, зачем вы делаете запись?

Сущов отвечает:

– Видите, я выиграл 3 руб., а затем вы выиграли 2 руб., значит, я всего выиграл и рубль. Но мы – говорить, – между собой условились: Гинзбург, Кокорев, Губонин и я, что когда мы с кем-нибудь играем по маленькой, то можем в лице этого партнера играть по большой с кем-нибудь из них, так напр., играя с вами, я играл кроме того с Кокоревым и с вас выиграл 1 рубль, а с Кокорева 100 рублей.

Таким образом, они вели заочно большую игру, когда не могли найти соответствующего партнера.

Относительно этого Сущова я хочу рассказать еще следующее. Приблизительно в том же самом году, в следующий мой приезд в Петербург, приезжаю я в Москву, сажусь на скорый поезд, смотрю – отдельный вагон, спрашиваю:

– Кто едет в отдельном вагоне?

Отвечают, что едут самые первоклассные москвичи.

Смотрю – приходят в долгополых сюртуках Кокорев и Губонин (они одевались полукупцами, полумужиками); затем явился инженер Данилов, а потом, наконец, притащился и Сущов, вместе с которым появились, какие то особые деревянные ведра и несколько ящиков вина.

И вот они целую ночь, от Москвы до Петербурга, все время играли в карты, дули шампанское с отваром огурцов, т. е. с огурцовым квасом. Таким образом, во время дороги от Москвы до Петербурга они выпили все эти ведра огурцового кваса и все шампанское.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42