Сергей Сакадынский.

Демагоги, пастухи и герои



скачать книгу бесплатно

Вообще ход состязания между оружейниками и доспешными мастерами – вечный спор щита и меча, длившийся столетиями, – в эпоху осени Средневековья склонялся к победе последних. Так, в Японии затяжные войны шестнадцатого века довели защитное вооружение до такого совершенства, что доспехи могли выдержать не только удар меча, но и выстрел из мушкета или аркебузы, и в то же время допускали максимально возможную свободу движения. То же самое можно сказать и о защитном вооружении западноевропейского рыцаря.

Позволим себе несколько вольную, притянутую за уши аналогию. Представьте себе, какими способами один среднестатистический пехотинец может справиться с одним среднестатистическим танком в открытом поле – ну там, гусеницы лобзиком перепилить, дуло шинелью заткнуть, песка насыпать в смотровую щель и т.п.? Примерно также боролись средневековые пехотинцы с конницей. Разбегались – куда глаза глядят. Или умирали.

Кроме фактора оружия, существует ещё психологический фактор, который нельзя не учитывать. Вот как описывает в середине XIX в. полковник В. Зигман эффект производимый конной атакой: «Нравственное влияние, присущее кавалерии, которым она часто больше делает, нежели своими пиками и саблями… если сплоченная кавалерийская масса… отважно… летит на пехоту, то… неприятное чувство охватывает эту последнюю, так как каждый отдельный человек остается простым смертным; чувство это может перейти в панический страх, особенно если конница явится неожиданно…». По мнению военных того времени, «физически невозможно, чтобы пехотинец устоял против лошади, несущейся на него во весь опор». Даже хорошая пехота выдержит натиск конницы лишь если та «дурно управляема», имеет изнуренных лошадей или действует на вязкой или скользкой местности.» Последнее весьма наглядно продемонстрировали, кстати, создатели фильма «Огнём и мечём» – в сцене сражения под Жёлтыми Водами хорошо видно, что бывает с тяжёлой кавалерией, когда она атакует по мокрой земле.

Заметим, кстати, что римляне так ничего и не смогли противопоставить тяжёлой кавалерии парфян и сарматов. Позднеримские катафрактарии и клибанарии – всего лишь слабая и сильно запоздалая попытка ответить на вызов, брошенный с Востока; да и то эти отряды поначалу даже пришлось одеть в доспехи, снятые с убитых парфянских всадников, за неимением своих собственных.

Только с повсеместным введением в армиях пулемётов и скорострельной артиллерии, а также появление танков свело на нет эффективность не только тяжёлой кавалерии, но и конницы вообще. Но это произошло гораздо позже. В отсутствии же скорострельного мощного оружия тяжеловооружённая конница безоговорочно определяла исход сражений.

Победы пехоты в средние века – редкие исключения, совокупность природных факторов и стечения обстоятельств, демонстрация таланта одних военачальников и бездарности других.

В битве при Стирлинге в 1297 году англичане, имевшие преимущество и в качестве и в количестве войск, оказались разбитыми шотландской пехотой просто в силу того, что переоценили свою мощь (заключавшуюся, прежде всего, в сокрушительном натиске тяжёлой кавалерии) и не учли особенностей местности, наличия у противника вооружённых длинными копьями пехотинцев и полководческих талантов Уоллеса.

Спустя год король Эдуард при Фалкирке нанёс Уоллесу поражение, тем более показательное, что шотландские копейщики, занявшие круговую оборону, численно превосходили англичан и занимали более выгодную позицию под прикрытием болота, английская же армия, гораздо меньшая по численности, была измотана долгим маршем и отсутствием продовольствия.

Тем же, кто любит вспоминать о «битве золотых шпор» при Куртрэ и пресловутой «пехотной революции» Западной Европы, хотелось бы задать один простой вопрос – а что же сталось с этими золотыми шпорами, этими славными символами победы «современной» фламандской пехоты над «устаревшей» рыцарской конницей? Ответ очень прост – впоследствии их увезли домой французы из спаленного дотла Куртрэ, уничтожив предварительно при Роозбеке такую же пехотную фалангу, что стояла при Куртрэ в 1302 г. А еще раньше – нанеся сокрушительные поражения этим же фалангам при Мон-ан-Певеле и Касселе.

Что касается Креси, Пуатье и Азенкура, которые считаются рядом историков в известном смысле «показательными», то тут и говорить не о чем. Во всех трёх случаях отступающая английская армия была перехвачена на марше численно превосходящими силами французов, причём в последних двух сражениях речь идёт о значительном численном превосходстве. [15] Во всех трёх случаях английские военачальники спешили часть (именно часть) своих рыцарей и выстроили их на склоне холма, прикрыв этой стальной стеной своих лучников. И во всех трёх случаях действия французов были неорганизованны, они атаковали разрозненными отрядами, топтали свою собственную пехоту и, в конечном счёте, были побиты опять же английскими рыцарями, часть из которых оставалась в седле, чтобы иметь возможность контратаковать.

Чего стоит хотя бы поведение французских рыцарей там же, при Азенкуре – сначала они провели всю ночь в сёдлах, чтобы не испачкать на грязной земле своё дорогое и красивое вооружение, а затем, перед битвой, построились впереди собственной пехоты, дабы та не скрыла за своими рядами их блеска и великолепия, лишив тем самым пехоту свободы манёвра, а затем в ходе отступления растоптав её копытами коней.

Можно ещё вдоволь порассуждать о военной тактике и преимуществе одного вида войск над другим, но это может увести нас в сторону от основной мысли, которую мы попытались здесь донести до читателя. Собственно, все эти поражения наглядно демонстрируют духовный закат феодального рыцарства. Тяжёлая конница – настоящий бог средневековой войны – утратила своё значение не в силу каких-то сугубо технических причин, а исключительно из-за избытка высокомерия, нежелания меняться и подстраиваться под изменяющиеся условия. Рыцарство сгнило изнутри, поражённое недугом гордыни и мании величия. Будучи уверенными в своём всемогу– ществе, своём всесилии на полях сражений, феодальные рыцари изжили сами себя, уступив место регулярным армиям нового времени, на чём мы более детально остановимся в другом месте.



3. Элита: особенности характеристики


Не было еще гения без некоторой доли безумия. 

Луций Анней Сенека


Закон Божий и закон человеческий. Всё в мире подчиняется определённым законам и правилам. Однако есть те правила и законы, которые придуманы людьми, и те, которые существуют сами по себе, так сказать вне зависимости от воли человека. Законы природы обойти гораздо сложнее, однако за их нарушение в тюрьму не сажают. Законы, придуманные людьми, обмануть легче, но далеко не всем разрешено их нарушать безнаказанно.

Мы уже говорили о том, что элита является творцом правил и законов, и она же есть их главный нарушитель. Отрицание и протест, и в то же время показная правильность граничащая с консерватизмом – в этом противоречии суть её поведенческой модели.

Правила и законы придуманы исключительно для толпы, серой человеческой массы, причём многие из них, как то например мораль, преподносятся как нечто ниспосланное свыше, продиктованное волей богов. И не мудрено – ведь первые нормы и правила были установлены теми, кто говорил с духами и богами, и потому закон – священен, а его носитель облечён в ореол сакральности, о чём ещё будет сказано далее.

Однако сами хранители порядка всегда сами готовы его нарушить, если этого требуют обстоятельства.

Благородство и великодушие, милосердие и справедливость с одной стороны и расчётливость и изощрённость, хитрость и коварство с другой суть неотъемлемые атрибуты человека. И вообще проблема двойственности восприятия моральных ценностей всегда была актуальна для человеческого общества. Проблема выбора между достойным, но при этом нерациональным поступком, нередко ведущим к гибели, и неправильным с точки зрения морали, но гораздо более рациональным деянием всегда была серьёзным камнем преткновения. Милосердие и великодушие – непременные атрибуты рыцарствености, – суть вещи иррациональные, своего рода палка о двух концах. Недостойно благородного рыцаря нападение на безоружного; тем более недостойно убийство раненного или молящего о пощаде. Однако поверженный враг – всё ещё враг, пока он жив, и потому его надлежит добивать немедленно, топтать копытами коня, разить без пощады. Оставлять на своём пути недобитых врагов означает подвергать себя риску получить удар в спину.

А если хитрость и вероломство – единственный способ достичь желанной и жизненно необходимой победы? Оказывается, что тут рыцарь может «напасть на противника спереди и сзади, справа и слева, словом, там, где может нанести ему урон» – так гласит устав тамплиеров.

Воинская мораль, в принципе, не поощряет коварство и обман. Даже когда человек лишен гуманности, если он хочет быть воином, он, прежде всего не должен лгать. Необходимо также, чтобы он не вызывал подозрений, придерживался прямоты и честности и имел чувство стыда. "Ведь если человек, прежде лгавший или совершавший подозрительные поступки, участвует в каком-нибудь значительном деле, на него будут исподтишка показывать пальцем и ни друзья, ни враги, ни за что не поверят ему, какие бы разумные слова он ни говорил. Никогда не забывай об этом". – Так говорит японский полководец Асакура Сотэки.

В арсенале японских самураев всегда было достаточно различных военных хитростей, однако если во времена войны Гэмпэй, классической самурайской «честной» войны, те, кто ими пользовался, считались мерзавцами и негодяями, то в период Сэнгоку Дзэдай эти методы вошли в разряд необходимости, став законным и одобряемым средством достижения победы. Акэти Мицухидэ, военачальник того времени и бесспорный эксперт по части вероломства, недаром сказал, что ложь воина следует называть стратегией, и что честные люди встречаются только среди крестьян и горожан.

Отсюда проистекает противоречивый характер, например, рыцарского сословия, и такие разные взгляды на рыцарство и рыцарские добродетели. Неустрашимые воины, преданные вассалы, защитники слабых, верные слуги прекрасных дам… Это о рыцарях. Неустойчивые в бою, неверные слову, алчные грабители, жестокие угнетатели, агрессивные и кичливые невежды… И это тоже о них. Где же истина?

За всю свою историю человечество не придумало иного способа идентификации, кроме противопоставления по типу свой-чужой. Двойственность моральных убеждений, меняющихся в зависимости от разделения общества по этому принципу обусловила неравнозначность поведения в различных ситуациях и неоднозначность мо– ральных оценок совершаемых поступков.

Путь Силы прямолинеен и прост, как удар меча. Он не допускает лавирования между множественными истинами. Поэтому двойственность рыцарской морали заключается в чётком разделении к кому и как следует относиться, и какие критерии моральной оценки применимы к тем или иным поступкам в отношении тех или иных людей. А поскольку сила как таковая подразумевает прямое противостояние, то все умозрительные построения выводились исходя из этого.

В связи с этим в средневековом мировоззрении существовало два типа отношения к противнику, вообще два типа войны. Первый – война благородная, “честная” или “рыцарская” война, «guerre loyale» , собственно говоря, война между достойными противниками, равными между собой, и имеющая целью не физическое истребление врага, а выяснение правоты сторон силой оружия; в основу этой войны были положены доблесть и благородство, а также взаимное уважение противоборствующих сторон. Во время такой войны с противником полагалось обходиться максимально в соответствии с кодексом чести, а милосердие и великодушие провозглашались основными принципами отношения к побеждённому. Вообще куда более достойным и почётным считалось взять врага в плен или обратить в бегство, чем банальным образом лишить жизни. При этом соблюдались все задекларированные принципы справедливого ведения войны – вражеских посланцев принимали со всей возможной учтивостью, с пленными обходились как с гостями, соглашения и договорённости соблюдались неукоснительно, и вообще противнику выказывалось всяческое уважение.

Подобным подходом к вопросу ведения боевых действий объясняются ничтожно малые потери сторон в классических “рыцарских” сражениях, в которых достойные соперники мерялись силами без участия вспомогательных войск.

Само собой, велась такая война исключительно между противниками, взаимно признающими равенство и “достойность” сражающихся. Отметим, что в данном случае “война чести” являлась как бы прямым следствием концепции поединка как “суда Божьего”.

Вторым типом войны являлась война смертельная, война “огня и крови”, которая ведётся на уничтожение и главной целью которой провозглашается максимально возможное истребление всяческой “погани”. В такой войне были допустимы любые средства достижения победы, а всевозможные вероломства и жестокости не только поощрялись, но и систематически предписывались. Таким образом, в отношении “недостойного” противника допускалось всё: убивать парламентёров, пытать пленных, во время боя добивать раненых, нападать на безоружных и избивать бегущих; нарушать соглашения, когда это было выгодно, а также совершать иные неблаговидные поступки.

Война на уничтожение велась, как правило, против внеш– них врагов, разного рода иноверцев, язычников и еретиков, а также против гражданского населения и отрядов, состоявших из воинов низкого происхождения.

Вообще субъективность и индивидуальность подхода к постановке проблемы в данном случае ничуть не упрощает ситуацию. В зависимости от поставленных целей и фактических намерений сторон противник мог считаться “благородным” и “достойным”, и тогда к нему относились соответствующим образом; при иных условиях тот же самый противник мог быть зачислен в список “недостойных”, приравнен к быдлу – и тогда с ним обращались в соответствии со всеми правилами ведения войны на уничтожение.

Двойная мораль позволяет оправдать любой самый неблаговидный поступок. Если аморальное деяние направлено против “недостойного” противника, то оно приобретает силу справедливого возмездия в глазах всего остального общества. При этом “недостойным” можно объявить, в принципе, кого угодно, если подвести под это прочное идеологическое основание. Таким образом, с точки зрения двойной морали один и тот же поступок в разных ситуациях совершённый в отношении разных людей может рассматриваться и как низость, и как проявление справедливости.

Если для воинов принципиально важным было оправдание себя в своих же собственных глазах, то для колдунов эта проблема никогда не была столь актуальна. Путь Змеи извилист и скрыт от глаз непосвящённых – её движение можно лишь угадывать по колыханию травы. Благородство и доблесть – удел героев; для демагогов же изначально свойственна изощрённость ума и пренебрежение высокими мотивами.

Искусство говорить – прежде всего, искусство лгать. Обман и притворство – вот главное оружие любого демагога. И при этом цель оправдывает любые средства.

В основу европейской, и даже шире – евро-американской цивилизации была положена безоговорочная апология христианской морали, основы основ западного мира со времён заката Римской империи. Однако именно в этой безоглядной ориентации на постулаты Нового Завета проглядывается зерно грядущей катастрофы. В поведенческую модель христианина никак не вписывается идея «сильной личности» – христианство ни коим образом не способствует воспитанию сильных людей, и вообще, христианский образ жизни обессилил мир и предал его в жертву негодяям, так как христианская религия направляет силы человека на терпение и смирение, а не на подвиги.

Христианство – религия угнетённых и подавленных, а не могущественных и гордых. Поразительно вообще, как в христианском обществе вообще могла возникнуть идея Крестовых Походов как таковая.

Идеалом христианского рыцаря был, как это ни покажется странным, вовсе не герой вроде Роланда, а артуровский Ланселот. Роланд (как и все прочие герои «шансон де жест») озабочен мирскими делами – он думает о славе и чести, клятвах верности, своём короле, победе над врагом и достойной смерти; Ланселот же более «там» чем «здесь», он живёт в другой реальности, заботясь больше о спасении и покаянии, и в конце жизни становится чуть ли не святым – перед нами уже не блистательный рыцарь, а проповедник в рваной одежде и с крестом в руке. Примечательно, кстати, что в ранних легендах артуровского цикла Ланселота нет – он появляется позже как воплощение рыцарского идеала зрелого Средневековья.

Несоответствие христианской морали реалиям средневекового мира привело к необходимости ревизионизма в отношении библейских тезисов. Христианская мораль, в сущности, поощряет лицемерие, ибо противоречивость моральных принципов заложена в христианстве изначально. Бог Ветхого Завета – бог гнева и войны, новый бог – Христос – бог милосердия и всепрощения. Ветхозаветный принцип «око за око, зуб за зуб» и последующее «если тебя ударили по левой щеке, подставь правую» . И новозаветное: «вложи меч в ножны его, ибо все, взявшие меч, от меча и погибнут», однако «не мир, но меч принёс я вам» и «продай одежду свою и купи меч». Толкование этих фраз неоднозначно, поэтому само по себе допускает наличие двойной морали.

Заповедь «не убий» в эпоху «развитого» Средневековья иногда, например, трактовалась не как запрет на убийство, а как запрещение кровопролития, поэтому клирики использовали различное ударно-раздробительное оружие вместо секиры и меча. Папа же специальной буллой разрешил в виду исключительной необходимости проливать кровь рыцарям-монахам.

Воин-крестоносец, защитник веры, освободитель Гроба Господня… невежественный варвар, грабитель и насильник… Это ли не проявление лицемерия и двойной морали?

Военная авантюра христиан на востоке была самой мощной и перспективной идеей своего времени. Однако меркантильные соображения поглотили саму идею. Крестоносные князья поделили Святую Землю ещё до того, как она была завоёвана. Многие из них так и не дошли до Иерусалима, предпочтя войне за веру обустройство своих новых владений, что и привело, в конечном счете, к потере этих земель, столь же быстрой, как и их завоевание.

Именно двойственность и неоднозначность христианской морали позволили вознестись над обществом людям, которые смогли отбросить все догмы христианской этики, в то время, как все остальные молились и соблюдали предписания толкователей Слова Божьего.

Торжество Зла неизбежно и неотвратимо. В артуровском цикле, о чём говорилось выше, это прослеживается однозначно. Все благие начинания умирают вместе с Артуром, Ланселот не достигает ничего, кроме разочарования; в то же время самый зловещий из всех персонажей Мордред, хотя и погибает, но вместе с тем приносит гибель и королевству Артура.

Христианство призывает не к борьбе со злом, а к терпению и смирению, что, естественно, не могло не привести к перекосам мировоззрения. По сути, христианская мораль в её первозданном виде была растоптана копытами коней рыцарей-крестоносцев, а на её надгробной плите Макиавелли написал своего «Государя».


Победа или выгода? Особенность мировосприятия элиты – стремление к достижению иррациональных по своей сути идеалов. Если профанное сознание рассматривает стремление к благу как примитивное желание материального насыщения, то для творческого меньшинства благо суть понятие иррациональное, не могущее быть сведённым к простому обогащению. Материя и её сакральное воплощение – деньги, это всего лишь средство, а не цель, открытая возможность, позволяющая достичь недостижимого. Отсюда возникает дилемма – допустимо ли использование не– достойных способов для достижения высокой цели? Стоит ли благо одного человека страданий сотен других людей?

В связи с этим мы должны рассмотреть следующий вопрос: что лучше – приобрести или потерять? и что же более важно – доброе имя или выгода?

Выгода и победа суть вещи часто совершенно разные. Путь Меча предполагает достижение победы, Путь Змеи подразумевает получение выгоды. Суть победы – одержать верх над противником в бою, не обязательно бою в буквальном смысле, выйти победителем из схватки. Однако победа может быть не всегда выгодна. Выгода предполагает выход из какой-либо ситуации с наименьшими потерями, получение блага любым способом, пусть даже ценой унижения.

Однако расчётливость и корысливость не достойны настоящего воина. Как сказано в «Хагакурэ бусидо», чрезмерно изощрённый и расчетливый ум не достоин уважения. Рассчитывать – это значит взвешивать и помнить, что можно потерять и что нужно выиграть. Расчетливый ум никогда не сможет подняться над мыслью о корысти и убытках. А что есть смерть, как не убыток? Что есть жизнь, как не корысть? Кто рассчитывает, тот корыстен. Поскольку такой человек в любых обстоятельствах работает только с корыстной целью,– он должен опасаться смерти. Значит, такой человек – трус. Воин же не может быть трусом. Поэтому бусидо запрещает увлекаться рассуждениями.

По словам Ямомото Цунэтомо, рассуждающий воин не может принести пользы в бою. Он говорит: "Не думай о твоем князе. Не думай о твоих родителях. Путь воина означает лишь одно – сражаться бешено, насмерть. Только идя этим путем, ты выполнишь свой долг перед твоим владыкой и перед твоими родителями"



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

сообщить о нарушении