Сергей Плотников.

Отражение



скачать книгу бесплатно

Сколько лет было Людвиге Степановне, точно никто не знал, однако её уроки помнили ещё те, кто вместе с матерями вернулся на родную землю после контрнаступления 1942 года, когда фашистов удалось окончательно отбросить от Москвы. Казалось, время не властно над классной дамой – и Людвига Лазоревич была столь же привычным элементом окружающей среды, как и её дом.

Но всё когда-нибудь кончается. Однажды «ведьмы» не стало. Её пустое и словно впавшее в печаль жилище некоторое время стояло с наглухо закрытыми ставнями – наследники, обнаружившиеся аж во Владивостоке, как-то не спешили вступить во владение внезапно свалившимся имуществом. Однако в конце концов владельцы «удачно» (то есть сильно продешевив) смогли сбагрить недвижимость дальним родственникам знакомых своих приятелей, и в старый дом пришла новая жизнь.

Ведьмов дом стал летней дачей для семьи москвичей с маленьким ребёнком. О прозвании строения они не знали (а то бы ещё два раза подумали, стоит ли покупать), да и самих местных, кто мог просветить, честно сказать, в деревеньке уже осталось маловато, всё больше такие же дачники. Зато в наличии был гиперактивный карапуз, и потому жилище старой учительницы подверглось решительной ревизии с извлечением и сортировкой всего лишнего, дабы оное не упало на чадо либо не послужило источником очередного пятна стойкой грязи на одежде или не менее очередных ссадин и царапин на самом малыше. Сама «ведьма» в последние десятилетия не поднималась выше первого этажа – мансарда оказалась буквально завалена разнообразным хламом. Собственно, при въезде родители мальчика отмыли-отчистили жилые помещения, выкинув лишнее и только раз заглянув «на чердак», после чего в ужасе захлопнули потолочный люк, отложив археологические работы на неопределённое «потом». На этом всё, скорее всего, и кончилось бы, но… как иногда пафосно пишут в некоторых книгах, «у Судьбы было на этот счёт своё мнение».


Надо начать с того, что прозвание «ведьмин дом» закрепилось за крайней избой в деревне Грязи далеко не случайно: в маленькой деревушке всё на виду, и потому редкое появление таинственных посторонних, возникающих из ниоткуда по ночам и так же пропадающих в никуда, не могло остаться незамеченным. С последнего такого случая прошло уже добрых сто лет – старый дом сгорел в девятнадцатом году (не без участия добрых соседей, надо отметить, а что случилось с жильцами – история умалчивает), а новый построили в стороне от пепелища. Однако память народная оказалась крепка: причины давно забылись, а ярлык прилип – не отодрать.

Новый дом недалеко от старого всем миром возвели на отшибе в тысяча девятьсот двадцать первом – новая власть озаботилась прислать в тогда ещё большое село учительницу. Немолодая уже дама Лазоревич с маленькой дочкой и без мужа была не в восторге от назначения – до революции она была преподавателем словесности в престижной гимназии и учила детей преуспевающих купцов и зажиточных горожан. С другой стороны, голод – не тётка, а с едой даже в столице наблюдались нешуточные проблемы.

Да и не только с едой. А «немытые» крестьяне образованную женщину приняли, можно сказать, с распростёртыми объятиями… правда, при этом поселили на «проклятом месте» – но так ведь не своя же, чужая. Да и предрассудки это всё и суеверия: ведьмы, нечисть – нет ничего такого. Меньше попов надо слушать. Религия – опиум для народа!

Людвига с матерью жила, по деревенским меркам, шикарно – у них была «городская» мебель и всякие штуки вроде старинного зеркала с затейливым узором по массивной раме или аж двух керосиновых ламп с зелёными шёлковыми абажурами. Лампы, правда, вскоре перекочевали в школу, где были нужнее (электрификация шла по стране быстро, но отнюдь не мгновенно), но и остальные предметы радовали. Тем более что о многих вещах училка могла рассказать весьма занимательные истории – отец старшей Лазоревич, дед Людвиги, держал ломбард. Дела особенно пошли перед и во время революции, и кое-что из семейного фонда старинных ценностей (не золота или драгоценностей, конечно) в водовороте Гражданской войны удалось сохранить. На память учительница никогда не жаловалась, рассказывать умела с редким талантом.

В том числе Людвига несколько раз слышала рассказ и об упомянутом зеркале, правда, в более полном, не публичном варианте. Мать говорила, что оно специально выполнено в таком виде, потому что использовалось в салоне некой княгини в качестве гадательного, а чёрточки и закорючки орнамента на самом деле некие руны. Сделано же зеркало вовсе даже в Италии действительно для неких оккультных нужд, о чём на окладе есть соответствующее клеймо мастера, а нарочито грубоватый стиль – стилизация под более ранние работы. Известно же, что в своё время стеклянные зеркала были секретом итальянских ремесленников из нескольких семей и стоили столько, что, бывало, на одно такое стекло меняли целое поместье.

Лазоревич-старшая по молодости была изрядной нигилисткой и «во все эти глупости попов» не верила (что ей изрядно помогло во время известных событий) и разбиралась в антиквариате посредственно. Собственно, в рассказ отца она тоже не особо верила, но всё, что у неё осталось от родителя, – только вещи и связанная с ними память… И невдомёк ей было, что зеркало действительно было создано для оккультных целей и что равносторонний крест с расширяющимися к концам лучами на клейме означает не просто «итальянского мастера», а возраст самой «стекляшки» на сто лет больше обозначенного наобум содержателем небольшого столичного ломбарда.

Бывают везучие люди, а бывают – везучие предметы. По Грязям дважды прокатилась линия фронта, но зеркало не только пережило артобстрелы, бомбардировку, но и не уехало в Германию вместе с обозом хозяйственных Гансов – прихоти войны. Впрочем, на фоне другого совпадения это казалось обычной бытовой мелочью.

Передвинув «ведьмин дом», крестьяне, сами того не зная, поместили его прямо над рукотворной пространственной аномалией – впрочем, узнать об этом они и не могли. Собственно, «запруда» никак не проявляла себя снаружи. Даже если прямо в её границы поместить предназначенный для работы с магической энергией артефакт. Для активации системы требовался ещё один… гм, компонент.


По крутой лестнице прошуршали несмелые шаги – ступени ещё слишком высоки для почти шестилетнего голубоглазого блондина, но – а руки-то на что? И перила, точнее, их столбики. Правда, не вовремя попавшийся под руки торчащий остриём из расщепа дерева тонкий гвоздь только что проколол нежную кожу на детском пальчике, но юный исследователь лишь досадливо переменил конечность, а пострадавшую засунул в рот (сколько поместилось). Было бы круто, если бы резко пахнущей ваткой прижать, как в том кабинете врача, где он ничуть не испугался, но чего нет – того нет. Да и – интересно же!

Двухдневный затяжной дождь ещё в первые сутки доходчиво объяснил дачникам, откуда у деревни появилось столь говорящее название, а уж на вторые… Делать было решительно нечего, и родители затеяли разборку вечно закрытого второго этажа, на который малец неоднократно пытался попасть. И вот наконец – УДАЧА! Тем более, тучки всё-таки нехотя разошлись, и взрослые переместились во двор собирать из мокрой кучи «совсем хлама» будущий большой костёр. Но то будет вечером, а сейчас… ух!

Новая локация не подвела – старые покосившиеся шкафы, набитые книгами (преимущественно старыми школьными учебниками разных годов и справочниками, на которые у старших Бедовых не поднялась рука) и пустыми пыльными разнокалиберными банками, представлялась ребёнку чем-то вроде таинственного подземелья-лабиринта, полного сокровищ. Из последних с ходу удалось отыскать крутейшую медную пуговицу со звездой и огромного паука, в ноготь большого пальца размером, чей дом был разрушен бездушными взрослыми, отчего членистоногое вынуждено было заняться строительством вновь. Паука исследователь трогать не стал (какое же подземелье без паутины? А мама всё взяла и убрала!), тем более что его внимание привлёк тусклый блеск стеклянной поверхности у стены. Зеркало! Большое! Дома такое только в платяном шкафу есть, а шкаф, как и чердак, постоянно закрыт, какая несправедливость! Маленький Бедов уже и забыл, что успел пораниться, и схватился за раму пострадавшей рукой, вглядываясь в своё отражение. Кровь человека, имеющего нужную способность, активировала артефакт, а месторасположение обеспечило энергией. И изображение за стеклом сменилось, послушное воле юного экзорциста.

Часть первая
Учиться, учиться, учиться…

1

В сё-таки прикольно быть студентом. Гораздо интереснее, чем школьником, хотя я себе и подпортил контраст, закончив последние два класса экстерном. То ещё веселье было, особенно в свете того, что я поставил себе целью получить аттестат за год, а не за два. Охренеть, какое весёлое было «приключение», честно сказать, не раз и не два успел пожалеть за первые полгода, что вообще в это всё ввязался… А потом вдруг понял – справляюсь. Справляюсь! Ни с чем не сравнимое чувство самостоятельной крупной победы – первой в моей жизни. Вспоминая себя в начале всей этой эпопеи… Скажу честно, я был наивным ребёнком. Серьёзно, за этот год, как мне теперь казалось, я повзрослел лет на десять – тем более, что было у кого поучиться: всё-таки школа-экстернат рассчитана на целеустремлённых людей, знающих, что они хотят. Взрослых то есть – вне зависимости от возраста. А уж контингент одноклассников… Даже вспоминать не хочу. В итоге – минус красивый торжественный выпускной (никогда не понимал прелесть пьянок-гулянок), минус друзья из предыдущей школы рядом с домом (на них тупо не оставалось времени) и плюс – я студент первого курса Медицинского университета, хотя мне всего шестнадцать. Тут я, по идее, должен сказать: «Жаль только, оценить некому»… Но не скажу. Есть кому. Собственно, один бы я и не справился. По счастью, я уже забыл, когда в последний раз был по-настоящему один…

Февраль – месяц «ящериц». Раздолбан, прогуливающие в течение семестра лекции, семинары и практикумы, забивающие на учёбу и обросшие «хвостами» за время сессии, теперь срочно пытались отбросить лишние органы, дабы за эти самые «хвосты» не быть отчисленными на фиг. По счастью, у меня хватило мозгов прислушаться к советам преподавателей и выдержать хорошую посещаемость, благо, чтобы заболеть, мне нужно совсем уже по-дурному переохладиться или напортачить с едой: то ли повезло с организмом, то ли ещё один бонус от событий одиннадцатилетней давности…

В общем, мог спокойно и отстранённо наблюдать за толпой однокашников, очередями выстроившихся к гардеробу, и наслаждаться зрелищем. Два полюса контраста: парни, слегка заросшие щетиной и с красными глазами в мятых, словно корова пожевала, халатах[5]5
  Формой одежды в медвузе является белый халат. В принципе, на лекциях и в коридорах учебного заведения таскать его на себе никто не требует, но первокурсники быстро постигают простую премудрость: лучше нацепить заранее и забыть, чем в нужный момент пытаться вспомнить, где забыл пакет с ним. И в руках ничего лишнего.


[Закрыть]
, и девушки, соревнующиеся длиной (точнее, наоборот, короткостью) юбок и открытостью блузок, с идеально наложенным макияжем (маскирующим, в основном, всё те же мешки под глазами). По понятным причинам меня интересовала именно вторая группа. Вот, например, пристроившаяся с тетрадкой у кадки с декоративным кустом и полностью ушедшая в себя красавица, на бедре которой через почти прозрачный материал чулков проступают китайские иероглифы.

Я ощутил давным-давно ставшее привычным чувство – словно легчайшее давление, и изящные закорючки разом стали понятны.

– «Изготовлено из вторично переработанного сырья» – «вслух» перевела мне Ми и неуверенно предложила: – Может, стоит ей сказать?

– Не думаю, что она обрадуется. – Я послал собеседнице образ ухмылки и наконец поприветствовал: – Доброе утро, солнышко!

– Ага, утро… – Сонный зевок. – Ещё не началось? Тогда я умываться… уа-ау… И кофе…

Да-да, я слышу голоса в голове. Точнее, голос, и, при желании, то, что слышит его обладательница. И могу видеть то, что видят её глаза, как и она может посмотреть через мои. При необходимости могу даже перехватить контроль над телом – правда, в этом случае мне самому лучше сидеть или стоять, мозги человека не предназначены для управления сразу двумя парами рук и ног. Я знаю, о чём говорю, пробовал – ощущения незабываемые… сногсшибательные, я бы даже сказал, и синякинабивательные.

В обратную сторону наша связь тоже работает, кстати. И нет, я не сошёл с ума, не страдаю галлюцинациями и даже не завёл себе управляемую шизофрению под названием «тульпа»[6]6
  Тульпа, вообще, на санскрите значит «совершенное воплощение», способ создать нечто из ничего силой мысли. Оккультное понятие в буддизме, чьё название взято для описания результата ломки собственного сознания с созданием субличности – этакого «воображаемого друга по-взрослому». Есть вполне обоснованное мнение, что создать «тульпу» может только человек с шаткой психикой, уже предрасположенный к шизофрении.


[Закрыть]
, хотя, как я теперь понимаю, в раннем детстве я считал Мирен кем-то вроде воображаемого друга. Зато, когда добрые родители перед поступлением в первый класс решили объяснить сыночку, что именно не стоит говорить школьному психологу, я дал себе труд наконец осознать, с кем общаюсь.

Самое смешное, что про Ми я папе с мамой никогда не рассказывал – просто потому, что это была моя подруга, а не навязываемые «хорошие» дети друзей семьи.

С соседскими детьми по даче мне общаться без присмотра матери запрещалось – с высоты своего возраста могу сказать, что в известной степени был сам виноват. Излишне живое воображение в сочетании с мнимой свободой действий регулярно заставляли меня творить нечто вроде подкопа под забор детского садика или полного коробка жуков-пожарников, выловленных на прогулке и выпущенных во время тихого часа неосторожной воспитательницей. Причём, поучаствовав в разработке и реализации проекта, к его практическим результатам я обычно не проявлял особого интереса: с территории через реализованный подкоп не сбежал и коробку с жуками великодушно отдал приятелю. Автор очередного «приключения» обычно быстро находился, и следовал очередной же выговор от родительницы. Потому я научился играть сам с собой, ну а потом мы приехали на лето в деревню, и там я нашёл старое зеркало.

Что тогда произошло? Точно не знаю. Помню, как заглядываю в зеркало, и вдруг моё отражение пропадает, сменяясь отражением пятилетней девочки, удивлённо смотрящей на меня с той стороны. Будь я повзрослее, испугался бы до дрожи, но тогда я чувствовал невероятное любопытство. Приключение! Я же за этим и забрался на мансарду. Повинуясь наитию, положил ладонь на стекло – и Мира (тогда я, конечно, ещё не знал, как её зовут) повторила мой жест. И наши руки на секунду встретились, будто никакой преграды не было! Смутно припоминаю, что вроде бы увидел загоревшиеся по периферии зеркальной поверхности то ли символы, то ли узор… Или я потом уже себе это придумал? А потом… я услышал её. «Привет, я Дима». «Привет! А я Миррей, – с запинкой выговорила своё имя собеседница. – Мама зовёт меня Ми. Давай дружить?» «Давай!» – «Ой, здорово! А то мама ушла, и мне скучно, хнык».

Ну и так далее – в зеркале уже давно отражался я сам, но Ми словно была рядом со мной. Небольшое усилие, заметно меньшее, чем позволяло моему воображению, например, «превратить» лавку у дома в сёрфинговую доску – и я легко мог «сказать» невидимой, но словно стоящей рядом собеседнице всё, что хотел. Помню, мы проболтали, наверное, час, успели придумать совместную игру в пилотов самолёта (мегаудобное продавленное кресло в «гостиной» у меня на даче и схожий предмет мебели у Миры как раз пригодились), первого и второго, благополучно «взлететь» и даже пару раз «попасть в аварию», совершив пару аварийных посадок, и только тогда нас почти синхронно позвали есть. Разговор прервался – у меня даже мысли не возникло о том, как это сделать, просто попрощались, и всё. И только после еды, утопав в сад под сень старых яблонь, я испытал некоторые сомнения, что вновь удастся пообщаться с такой замечательной подругой: редко кто понимал меня настолько с полуслова. «Ми?» – неуверенно позвал я. «Я тут!» – тут же вернулся ко мне ответ. «Давай играть!» – «Давай!»

Наверное, я очень осчастливил своих родителей тем летом – количество времени, которое я проводил как бы сам с собой, резко возросло. Да и Мирен стала гораздо меньше теребить маму. Удивительно, но развлечений нам хватало. Особенно интересно было случайно открывать всё новые и новые аспекты нашей связи. Однажды мне так захотелось показать Ми звёздное небо, которого она ни разу не видела вживую, что я сильно напрягся, пытаясь отослать не слова, а картинку… И внезапно – удалось! Надо сказать, моей подруге пришлось попыхтеть значительно больше, чтобы сделать то же самое, – собственно, у неё и не получалось, пока я каким-то образом ей не помог.

Тогда я впервые увидел изнутри коттедж семьи Родика – старинный каменный двухэтажный дом, просто забитый огромным количеством самых разнообразных интересных (по крайней мере, с точки зрения ребёнка) вещей. Книги, картины, старинная мебель – гораздо больше и в лучшем состоянии, чем у нас в деревенском доме, старинные лампы, статуэтки и чучела животных и прочее, прочее, прочее. Преобладали, как ни странно, книги, их Русандра Родика, мать девочки, просто обожала. Правда, чуть ли не половина, с позволения сказать, собрания были дамские романчики, зато на добром десятке языков мира!

Мы с Мирен были в восторге: привычная ей обстановка казалась для меня настоящей сокровищницей, а ей были в новинку виды внешнего мира за пределами небольшой территории вокруг собственного дома. Выйти за границы этой территории, которую родительница подруги называла холдом, Мира самостоятельно не могла, а мать её банально никуда не брала, хотя и регулярно отлучалась «по делам». Кстати, именно тогда я впервые увидел настоящую магию – если не считать работы зеркала, которое, кстати, так больше ни разу и не «включилось». Правда, то, что туманные белёсые стены, замыкающиеся куполом где-то высоко над крышей коттеджа, являются чем-то необычным, до меня дошло далеко не сразу. Ну, что сказать – мне было пять с половиной лет, какой уж там анализ…

Как я и сказал, от родителей информацию о новой подруге я скрыл – хотя, если подумать, как бы они могли запретить мне общаться с тем, кого не видят? К счастью, я сам до такой простой мысли тогда не додумался. Мира не рассказала матери о друге по сходной причине: девочка видела других людей по телевизору, на фото и картинках, но живое общение, особенно со сверстниками, было строго лимитировано. Над дочкой-блондинкой Руке во время приезда редких гостей разве что коршуном не вилась, контролируя буквально каждый жест и каждое слово. Впрочем, как позже выяснилось, на это была весьма веская причина, но пока всё казалось необоснованным притеснением. Встретились два одиночества, что называется.

Кстати, об именах: как выяснилось некоторое время спустя, «разговаривали» мы с Ми не на русском, и уж тем более не на родном для Родики-младшей румынском. Однако с простыми словами всё и было просто, проблема оказалась только в восприятии имён. С другой стороны, правильно произнесённое на румынском Мирен аналогично французской версии того же имени Мирей (Мирей Матье, знаете, наверное?) и русскому Мира. Ну а с уменьшительной формой Ми и вовсе никаких проблем не было. Если подумать, то тут даже меньше различий, чем Иван на русском и Джон на английском, хотя это одно и то же имя. Матери моей подруги на количество синонимов повезло меньше – всего два варианта, Русандра и Роксана, дочь упорно величала мамочку Руке, та уже привыкла.

К слову сказать, мама у Ми была эффектной красавицей с гривой великолепных каштановых волос, правильным красивым лицом, огромными тёмными глазами – о таких говорят: «чарующие омуты», ну и всё остальное не подкачало. Фотомодели, которым платят деньги за фотосессии, увидев Роксану, могли бы только удавиться от зависти: кроме потрясающей внешности, Руке ещё и не менее потрясающе пластично двигалась. Правда, всё это я понял спустя несколько лет, когда настала пора полового созревания, а пока мать подруги была для меня просто красивой тётей…

Моя очередь наконец подошла, и я, передав свою куртку, в обмен получил номерок. Всё, можно идти на лекцию – надеюсь, аудиторию уже открыли. Хорошо бы, потому что мне ещё одну соню тормошить: не сказать, что Мира была прямо уж такой совой, но поспать с утра любила. Лекции Ми записывала вместе со мной, точнее, мы делали это по очереди. Очень удобно, иногда я просто не понимаю, как другие люди обходятся без такого вот «удалённого помощника» у себя в голове? Можно делать одновременно два дела – готовиться к семинару и слушать преподавателя, конечно, при условии, что твоему партнёру это тоже интересно. Но первый курс меда – куча общеобразовательных предметов вроде химии и биологии, которые моей подруге очень даже нравились.

Мой выбор вуза был далеко не случаен, скорее, это была реализация долговременной стратегии, принятой, в свою очередь, из прямой необходимости. Высшее медико-биологическое образование было самым простым и самым надёжным способом получить систематизированные знания в требуемой области и, самое главное, научиться их правильно применять. Так, например, люди с проблемами в голове стараются выучиться на психологов, чтобы понимать, что с собой делать. Нам с Ми понимание принципов работы собственных организмов было так же актуально, потому что мы собирались жить долго и счастливо, и, разумеется, вместе, образовать семью, обзавестись, когда придёт срок, детьми. Довольно естественное развитие событий, не находите? Даже если забыть, что Мирей единственная, кто меня прекрасно понимала, одна её внешность, постепенно, за вычетом цвета волос, становившаяся копией материнской, того стоила. И характер. И Ми меня любит, как и я её! Да проклятье, зачем объяснять прописные истины? Вот только на пути нашей мечты стояли некоторые… объективные обстоятельства.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22