Сергей Новиков.

Соседи. Записки квартиранта



скачать книгу бесплатно

© Сергей Новиков, 2018


ISBN 978-5-4485-7431-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Соседи
Записки квартиранта

Дары природы

Хозяйка комнаты предупредила: завтра в коммуналку въезжают новые соседи. Утром я встал пораньше и ушёл. Вернулся поздним вечером.

Около входа в квартиру (расположенную, к слову сказать, в двенадцатиэтажном доме со всеми удобствами) пошатывался какой-то алкаш в растянутой майке, потёртых брюках-галифе цвета хаки и домашних тапочках. Старше среднего возраста, ниже среднего роста, весом килограммов около семидесяти. В руках он держал пустое эмалированное ведро. Когда я приблизился к двери, субъект приосанился и, явно заигрывая, спросил:

– Девушка, вы не подскажете, где тут у вас воды можно набрать?

– В квартире, – злобно ответил я и потуже затянул хвост, в который были забраны волосы.

Ключом входная дверь не открылась – она была заперта изнутри на шпингалет. Плейбой с ведром, всё ещё принимая меня за девушку, любезно пояснил, что ключ они потеряли «прямо с утра», и что пока он ходил на колодец, «бабы, видать, заперлись от греха и уснули», и что дозвониться до них дверным звонком он пока не может. Сначала я несколько минут с тем же успехом подменял субъекта на звонке, пытаясь не обидеть нового соседа – как говаривал один мой товарищ, кто ж знает, что у пьяного на уме. Когда осторожность уже готова была уступить раздражению, я вышел на улицу и раз десять позвонил в квартиру из телефона-автомата. Послушал короткие гудки, вскипел и, прыгая через две ступеньки, взбежал к квартире.

За выбитой плечом дверью меня ждал еще один сюрприз. Вход в мою комнату перегораживал какой-то сервант.

Вслед за мной в квартиру с криком «бл… ди!» ворвался тип с ведром. На шум из соседской комнаты медленно выползла пьяная трясущаяся баба.

– Ваня, ты воды принес? – спросила она.

– Надя, б…ь, ты чо снутри заперлась? Нам дверь сломали! А воды нету ни хера, всё кругом облазил, ни одного колодца.

Мой новый сосед Ваня плюнул на пол.

– Как же это так – нету? – стоящая на четвереньках соседка попыталась всплеснуть руками и упала лицом в порог.

– Мама, кто там ещё пришёл? – раздалось из комнаты. Голос был моложе, но вряд ли приятнее. Судя по необычной акустике, обладательница голоса, как и мама Надя, лежала на полу.

Услышав вопрос, сосед насупился. Лицо его сделалось подозрительным и мрачным.

– А вы это девушка кто здесь? – сказал он и с угрожающим видом направился ко мне.

Адреналин, гулявший в крови после выноса входной двери, решил всё за меня. Подпрыгнув, я ударил ногой по дверце серванта. Дверца провалилась внутрь.

Демонстрация силы сработала. Ваня, вместо того, чтоб броситься на меня, на удивление ловко подхватил сервант снизу и перевернул его. Посыпались стекла. Сервант встал на попа и перегородил вход к соседям. Ожесточённо матерясь, Ваня начал крушить его ведром.

Я отпер свою комнату и, стараясь быть незаметным, вошёл внутрь. Сосед тем временем принялся заталкивать разбитый сервант к себе.

Из-за стенки послышалась перепалка. Надя визгливо недоумевала: зачем они перевозили такой плохой и весь разбитый сервант? Вместо ответа Ваня агрессивно интересовался у Нади, почему они вообще сюда переехали, раз вокруг ни колодцев, ни колонок, а пить хочется до смерти.

Я осторожно проскользнул мимо открытой соседской двери на кухню и набрал в чайник воды из-под крана. Пока она закипала, я, стоя на лоджии, слушал диалоги соседей о колодцах и с недоверием разглядывал хорошо освещённый центр города и переливы рекламной иллюминации на здании цирка, стоявшего в сотне метров от нашего дома.


Утром Ваня сидел на кухне и зачаровано смотрел на зажжённые газовые конфорки. Растянутая майка обнажала мускулатуру. Жир отсутствовал, и мышцы Вани можно было бы назвать рельефными, если бы рельеф не портила дряблая кожа алкоголика. Я поздоровался.

Сосед неторопливо прикурил от плиты, выпустил через ноздри дым и сказал:

– Ну вот. А служил я тогда, значит, на дизельной подводной лодке…

В интонации этого зачина было что-то гипнотическое. Возникло ощущение, что сидим мы здесь с Ваней уж не первый час. Зачарованный, я опустился на табуретку и начал разминать сигарету. Помолчав две минуты, Ваня со щемящей задушевностью произнес:

– Служил я тогда, значит, на дизельной подводной лодке…

– Кем служил? – спрашиваю.

– Мотористом, – очнулся Ваня и вздрогнул, обнаружив меня на кухне. – А мы грибы жарим. Будешь?

Я вышел в прихожую и проверил, не в моих ли ботинках Ваня ходил в лес по грибы. Сам он, как я вчера успел приметить, из обуви имел только байковые тапочки на тонкой резиновой подошве. Ботинки стояли нетронутые. Переставив их в комнату, я вернулся на кухню и попытался выяснить, откуда грибы.

– Почём брали?

Сосед удивился:

– Это как – почём?

– Ну стоят они сколько? За сколько покупали?

– О ты даёшь – покупали. Грибы – покупали?! Надьк, слышь, грибы – покупали!

От смеха Ваня закашлялся.

– Так вы с утра за грибами что ли ездили? В лесу набрали грибов-то?

Я миролюбиво кричал, надеясь, что так до него быстрее дойдет.

Подействовало.

– Да сходил я за грибами, – снисходительно ответил Ваня. – Вот у нас в деревне – я сам-то из деревни буду – встанешь с утречка, с корзинкой пройдёшься до подлеска, грибов нарвёшь… Это до армии еще было, деревня-то. Здесь-то я на заводе одно время работал… А служил я тогда на дизельной подводной лодке…

– Ага, мотористом, – перебил я. – В лесу, говорю, грибов-то набрали? Куда ездили?

Впрочем, меня гораздо больше интересовало не «куда», а «в чём». Неужели в тапках?

Ваня посмотрел на меня с сочувствием.

– Зачем – ездили? Вышел тут вокруг. Вот на сковородку нарвал. Заодно речку с утра нашёл. Мы раньше в двухкомнатной жили, там вот речки не было, колонка, правда, была. Будешь грибы-то?

От жареных на воде грибов я с благодарностью отказался. А Ваня с Надей и с дочкой Нади от первого брака уселись запивать грибы самогоном, купленным на доплату за переезд из двушки в комнату. Самогон, кажется, был единственным товаром, платить за который Ваня считал возможным.


Через неделю грибы пошли на убыль – холодало. Зато на кухонном столе воцарилась огромная коровья нога, увенчанная грязным стоптанным копытом. Холодильника у соседей не было, но нога, несмотря на комнатную температуру, не гнила, а как-то постепенно мумифицировалась. Каждое утро соседи отрезали от неё куски и бросали их на раскалённую сковородку. Масла не добавляли, отчего бифштексы получались с кровью внутри и толстой чёрной коркой снаружи. Зная отношение Вани к покупке продуктов, спрашивать про происхождение мяса я побаивался. Ваня завёл разговор сам.

Начав, по своему обыкновению, со службы на дизельной подводной лодке, Ваня плавно съехал к отсутствию грибов, но заметил, что вообще-то жаловаться грех:

– Зато вот мясо теперь пошло. Я с утречка вышел, ружья-то нет, конечно, другое дело в деревне – сам-то я из деревни ещё до армии… С ножом вышел случай чего, хотя с таким ножом какая охота… Ну а оно и лежит, нарублено уже. Будешь мясо-то?

Я с нервным смешком подумал: хорошо бы посадить Ваню с удочкой около унитаза и заключить с кем-нибудь крупное пари, поставив на результативную рыбалку. Надо только было подождать, пока кончится мясо – не исключено, что вслед за грибами и мясом к Ване пошла бы рыба.

Потом я увидел с лоджии цирк и афишу, гласившую, что этой осенью в цирке выступают львы. А ещё разглядел фуру-холодильник, стоящую на заднем дворе и незапертые ворота, ведущие на этот двор, обычно всегда полный цирковыми и всякой опасной живностью, выгуливаемой на ненадёжных поводках. Покров, наброшенный на бездну, снова очутился на своём месте. То есть происхождение мяса прояснилось и картина мира обрела привычные очертания. Конечно, оставался вопрос, как Ваню на том дворе никто не заметил и не загрыз, но это по сравнению с рыбой, выловленной в унитазе, была такая мелочь, что и удивляться стыдно.


Прошло ещё несколько дней. У Вани благодаря никак не кончавшейся доплате за переезд (я ни разу не видел у него денег, и вскоре догадался, что доплату он получал самогоном) случилось нарушение сна.

– Надька! И дочка твоя тоже! Х… ли разлеглись, жрать давайте! – этот текст Ваня уже третьи сутки начинал выкрикивать ровно в два ночи.

– Ваня, какое жрать, ночь на дворе! – умоляющим голосом отвечала Надя.

– Не п… зди! Если ночь, почему светло? – срезывал Ваня Надю.

– Это лампочка, выключатель сломался. Ты же, кстати, сам его сломал, падла! – взбрыкивала соседка, и тут же переходила на скулёж: – Ну хочешь, я выкручу? Стемнеет…

– Я щас выкручу! Ну-ка жрать мне давайте, пока светло!

На четвёртую ночь традиционную репризу, служившую прелюдией к поеданию коровьей ноги, неожиданно прервала дочка.

– Мама, а с какого это ты сегодня спишь с папой? На этой неделе моя очередь!

– А ты, сука, почему вчера до коридора не дошла? Я тебе говорила не ср… ть в комнате?

И вместо дружного поедания коровьей ноги у соседей случилась визгливая женская драка.


…Утром Ваня сидел на кухне спиной к двери и вдумчиво смотрел в окно. Когда я показался в дверном проёме, он, не поворачивая головы, с элегической интонацией произнёс:

– Ну вот. А служил я тогда на дизельной подводной лодке…

«Но вообще-то люди не самые плохие. Например, у меня не воруют», – подумал я, подарил Ване старые футбольные бутсы, чтоб сподручнее ему было ходить за грибами с мясом, и переехал в Москву, сняв комнату в доме под капремонт на Китай-городе. Комнату мне сдал Федя.

Исход

У Феди были худые, жилистые ноги, плотный торс, сломанный нос и обросший крепким салом ровный живот бывшего спортсмена. Находясь дома, он, как и Ваня, носил белую майку и советские байковые тапки, но брюкам-галифе цвета хаки предпочитал длинные трусы в крупные сиреневые розы. А вот выходной дресс-код зависел от дальности вылазки. Если Федя курил во дворе, то ограничивался описанным выше домашним костюмом. Когда шёл на Солянку в магазин или выгуливал собаку возле памятника героям Плевны, надевал брюки, а тапки менял на сандалии. Ну, а собираясь ехать на метро, самоотверженно влезал в рубашку.

Квартира моего арендодателя, расположенная на третьем этаже, оказалась единственной по-настоящему жилой во всём подъезде. Первый этаж, судя по вывескам, когда-то занимали частный медкабинет и офис страховой компании, стальные двери которых в настоящий момент были небрежно приварены к дверным коробкам. За пустующие апартаменты на втором вели войну разномастные гастарбайтеры. Азиатов (при них я въезжал) вытеснили кавказцы, потом на этаже окопались люди славянской внешности, которые немного погодя были выбиты с плацдарма интернациональной группой немых.

В квартире напротив Фединой местный ЖЭК приютил провинциалок, без взаимности влюблённых в деньги – девушек, весьма неприятных во всех отношениях. Эти молодые уборщицы с дворничихами имели самомнение и не имели воспитания, образования, профессии, а также тяги к тому, другому или третьему.

Новое жильё завораживало сочетанием бывшего размаха с нынешним упадком. Коридорные просторы наводили на мысль о конных прогулках. Размеры ванной позволяли вальсировать двум парам одновременно. А в туалете не слишком привередливый гость столицы мог бы запросто организовать себе ночёвку на раскладушке. Правда, ручаться за уют такого ночлега было сложно – стену, отделяющую туалет от подъезда, рассекала изрядной ширины трещина, стыдливо прикрытая обложкой «Огонька» за апрель 1956-го года. Сквозняки ежеминутно задирали листок вверх, и это позволяло посетителю туалета видеть всё, что делается перед парадной дверью, ну, а тем, кто что-то делал перед парадной дверью – рассматривать посетителя туалета. Упомянутая выше с целью художественного изображения трещины парадная дверь тоже была чистой воды фикцией. Она давно пошла щелями и усохла едва ли не до полной невесомости. От малейшего колебания воздуха дверь подолгу вибрировала, выстукивая судорожные сливающиеся дроби всей своей металлической оснасткой: петлями, крючком, ручками, шпингалетом, язычками трёх замков и жестяным почтовым ящиком. Конечно, парадную дверь можно было закрыть (а уж запереть её было можно столько раз, что будьте любезны), но, даже закрытая, она не мешала лампочке, включённой ночью в прихожей, сквозь свои многочисленные щели вполне сносно освещать лестничную площадку. А вот пристроившаяся при жирной, влажной и находящейся вне зоны влияния сквозняков кухне дверь чёрного хода к старости лишь нагуляла неподъёмной солидности. Она выглядела вросшим в стену монолитом и всем своим видом заверяла, что уж через неё-то никакие злоумышленники в квартиру не проникнут.

Полезная площадь была нарезана фанерой на пять комнат. Одну занимало Федино семейство (с Федей жили жена Галя, пожилая овчарка Грета и толстый кот), а четыре сдавались жильцам в аренду. Мне досталась комната, смежная с хозяйской. За другой стеной жил незаметный бухгалтер. Отдельные детали его внешности – то, что на милицейском языке называется «приметы» – нельзя было запомнить даже нарочно. Во время таких попыток вместо цвета глаз, длины волос, формы носа или ушей в голову в произвольном порядке лезли: деревянные счёты, лозунг «экономика должна быть экономной», нарукавники и тусклая лысина, прикрытая неопрятным зачёсом. Причём, лысины у соседа, кажется, не было.

Бухгалтер рано ложился спать. Рано вставал. И то, и другое он умудрялся делать практически бесшумно. А это при фанерных стенах было колоссальным достоинством. Что же до временно (что любил подчёркивать Федя) не работающих хозяев, то им доход от сдачи комнат позволял покупать не только водку, но и еду. Поэтому употребляли они со вкусом и, в общем-то, в меру. Я тоже не шумел, и арендованная комнатка мне нравилась чрезвычайно. Тем более что с арендодателями у меня наладилась полная задушевность. По вселении Федина жена Галя вручила мне два небольших пластиковых ведёрка – с солёными грибами и кислой капустой. Я, было, попробовал сказать, что неудобно, дескать, объедать хозяев, но меня тут же отвели к двум аккуратным, килограммов на сорок каждая, бочкам. Их, как с плохо скрываемой гордостью сообщила Галя, третьего дня привезли из Ярославля очень давнишние (чуть ли не горбачёвских времён), но до сих пор страшно благодарные съёмщики. Причём, привезли не на автомобиле, а на электричке. Последняя деталь меня потрясла, и я из вежливости начал есть капусту руками. Капуста оказалась белой, сочной, хрустящей и очень вкусной. Видимо, ел я с аппетитом; наверное, Галя умилилась. В общем, эмоциональный контакт состоялся.

Федя же первое время повода для беседы найти никак не мог. Потом не без удивления обнаружил, что я каждый день пользуюсь душем. И повод нашёлся.

– Нормально помылся? Ну и хорошо, – приветствовал меня Федя, когда утром я выходил из ванной.

– Как помылся? Вода не горячая? Там нагреватель, регулировать можно, – советовал Федя, отпирая мне закрытую кем-то на крючок входную дверь и пытаясь принять у меня пальто.

– Как дела? Помылся хорошо? – слышал я в третьем часу ночи возле туалета.

Сначала я пытался быть честным и говорил с Федей, как говорил бы с собой. То есть в случае, когда сакраментальный вопрос звучал у сортира или в прихожей, отвечал, что на улице или в туалете мыться как-то не с руки. После такого ответа Федя зависал, будто перегруженный информацией компьютер. Извилины под черепной коробкой не меньше минуты (я всё это время светски улыбался, демонстрируя готовность к продолжению разговора) потрескивали от напряжения, прежде чем выдавали спасительный для Фединого мозга алгоритм – повторить попытку. Повтор заводил беседу в такие дебри, что очень скоро за интерес, проявленный к моим гигиеническим процедурам, я стал Федю просто благодарить. Вне зависимости от того, где меня заставал вопрос о помывке. Спасибо, дескать, помылся так, что лучше и не бывает, говорил я, к примеру, стряхивая с шапки мокрый ноябрьский снег.

– И ладно, – кивал умиротворённый Федя. – Вот как хочешь – обижайся на меня или нет, да только нравишься ты мне. Нравишься – и всё тут.

Одним словом, всё шло хорошо, но тут ЖЭК вдруг уплотнил хозяев. В комнату бухгалтера внезапно въехали две провинциалки упомянутой выше породы – без воспитания и образования. Перед отъездом попёртый бухгалтер заметил:

– Это повезло тебе, что ты так гладко въехал. Сейчас у них тихо, не пьют. Не, я вижу – пьют-то они каждый день, не слепой. Но в запой пока не впадают. При запоях-то тут ого-го, – бывший съёмщик хвастливо завёл глаза к потолку, гордясь сопричастностью к чему-то грандиозному, – при запоях тут совсем не тихо. Так что я даже и рад, – вздохнул бухгалтер.

А далее он с ехидной мстительностью сообщил, что хозяева сами уж полгода как должны выехать. Дом официально под ремонтом, всех жильцов и арендаторов давно выгнали, и Федя с семьёй держится здесь на незаурядных артистических способностях и исключительной наглости.

От переживаний по поводу грядущих запоев и выселения меня отвлекли подселённые за фанерную стену жилички. С первого же вечера они повадились зазывать к себе на огонёк командированных в столицу прапорщиков. Прапорщики гоготали, жилички повизгивали. И те, и другие сально матерились, рыгали и подпевали «Русскому радио», а ближе к утру громко шептались и шумно сопели, после чего неровно храпели каким-то душераздирающим храпом. Спать стало невозможно.

В начале очередной соседской вечеринки я вышел на кухню покурить. На кухне заседали хозяева.

– Ну как помылся? А мы вот тоже сегодня с Галиной Фёдоровной банный день устроили, – поздоровался распаренный до красных пятен Федя. По случаю помывки он вычел из домашнего костюма майку. Говоря иначе, сократил костюм до тапок и серых трусов в мелкую ёлочку. Я чинно ответил, что помылся-то хорошо, но вот спать после такого хорошего мытья что-то никак не получается. Галя, моментально вникнув, набросилась на Федю:

– Чего ты здесь-то расселся? Я тебе давно говорю… Давай п… здуй к ним! Мы на квартире пятьдесят лет живём, мама моя ещё, царствие ей небесное… А эти твари… Развели тут…

Прикурив, Галя повернулась ко мне.

– Сейчас Фёдор Евгеньевич с ними побеседует.

Выпивший и всего секунду назад благодушный Федя стартовал на удивление сноровисто. Он кометой пролетел десять метров, отделявших кухню от гоготавшей комнаты, и с удовольствием принялся ломиться к жиличкам. За дверью притихли, но Федя не унимался.

– Ничего-ничего, сейчас, – успокаивала меня хозяйка. – Ты присядь пока.

Она докуривала, когда дверь, наконец, приоткрылась, и в коридор просочился щуплый мужчина, одетый в запущенную униформу. В руках он вертел фуражку пограничника.

– Я, между прочим, из ФСБ. Какие проблемы?

Федя тупо смотрел на него.

– Проблемы какие!.. Тут… Я интересуюсь… – пограничник отвёл глаза и надел фуражку.

– Федя, бл… дь, скажи им, что людям отдыхать надо! Скажи, хули они там развели! Человеку спать не дают! Скажи, культурно надо себя вести! Мы здесь хозяева, а они не одни, бл… дь, живут! – орала Галя с кухни. Мощь ора была такой, что парадная дверь, отделённая от Гали одним поворотом и пятнадцатью метрами двух коридоров, нервно задрожала. Когда дверь успокоилась, Федя нехорошо смерил пограничника сощуренными глазами, набрал воздуху и с пафосом выдохнул ему в лицо:

– Хули!!!

Возражать пограничник не стал.

– Ну вот, видишь, Фёдор Евгеньевич молодцом, разобрался. Иди, отдыхай спокойно, – напутствовала меня растроганная восстановлением порядка и исторической справедливости Галя. Одним скомканным движением она махнула рюмку. И от избытка чувств прослезилась.


После воспитательной беседы жилички, конечно, попритихли, но тут в квартиру вселился тридцатилетний хозяйский сын с домашним кинотеатром. Сам по себе сын был вроде как вполне приличный. Только вот то ли он сначала запил и через это от него ушла жена; то ли жена от него ушла, и он с расстройства запил. Так или эдак, а только въехал он, находясь в глубоком запое. Очень скоро в эту антрацитовую алкогольную бездну сверзился и папаша.

Теперь каждую ночь за фанерной стенкой в режиме «звук вокруг» крутились музыкальные комедии с советскими звездами Орловой и Ладыниной. Под фильмы запойные беседовали.

– Ты не обижайся, пап, но ты – говно, – резюмировал сын время от времени.

– Ты сам говно! – моментально вспыхивал Федя.

– Да, я говно, – с достоинством соглашался сын. – Но это не отменяет того, что говно и ты. Вся разница между нами заключается в том, что я осознаю, что мы с тобой оба – говно, а вот ты осознать это до сих пор не в состоянии.

Однажды Федя не сдержался, и философы сцепились. Потом бурные кратковременные драки вспыхивали каждую ночь. В эти моменты на бравурно-задушевные песни из сталинских комедий накладывалось агрессивное кряхтение – собутыльники боролись и даже били друга молча. Через стенку шум от их возни напоминал молнии без грома.

До поры эти ночные зарницы гасила Галя. Она выпивала понемногу и исключительно днём, из последних сил балансируя на краю уютного запойного беспамятства.

С каждой ночью диспуты о метафизике личности и говна становились короче, драки – продолжительнее. После очередной схватки Галя украдкой (из коридора) позвонила Фединой маме. Умоляла приехать, чтоб повлиять, а то сама совладать никак не в силах. Свекрови Галя явно побаивалась. По отдельным репликам во время скандалов было понятно: Федина мама в семье – святое. Которое беспокоить нельзя ни при каких.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное