Сергей Носов.

Дайте мне обезьяну



скачать книгу бесплатно

Геннадию Анатольевичу Григорьеву

за добровольное согласие на правах персонажа войти в роман

выражает свою признательность благодарный автор



Вместо вступления – страшный сон

………………

– ………………… ожно, осторожно, доктор! Не так сильно, пожалуйста!

– Вижу, вижу, он там.

– Доктор, больно!.. Он шевелится, ой!

– Щас, мы его щас…

– Ой! Чем вы там ковыряете?

– Ничего, ничего… Думайте о постороннем. Отвлекитесь, вы мне мешаете. О хорошем думайте. О цветах, о весне… Вот…

– Ой.

– Вот пойдете на это… как там его… на это самое?…

– На что, доктор? На что?

– Будто сами не знаете… Голос отдать… У вас есть голос?… Голос единственный…

– Доктор. Ой.

– За якобинцев проголосуете, да?

– Ой.

– Нет? За меньшевиков?

– Ой, доктор, больно!

– За кого? За кого?… Неужели за Трупоедова?

– Доктор, смилуйтесь!

– Глубоко залез. Глубоко… Перепоночка, видите ли, барабанная, она защищает среднее ухо… от пыли… и от охлаждения… Вы мне мешаете.

– Ой, доктор.

– Голову на плечо! Спокойно. Ну, так что же, вы говорите, была колбаса, значит, дешевая… да?

– Нет!

– Была, была…

– Я не говорил. Нет.

– А что тут говорить… Что правда, то правда… Была колбаса дешевая… докторская. Давно это было, давно. Колбаса была, а демократии не было!

– Не так сильно, доктор! Пожалуйста!

– Вытащим, вытащим! Не волнуйтесь. Нет ничего непоправимого… Только головой дергать не надо! И не такое вытаскивали!

– Я на кухне сидел… вечером… У меня телевизор на кухне. И уснул!.. А он влез!.. В голову!..

– Кто же спит на кухне, голубчик? На кухне не спят.

– Та-ра-кашечка…

– Паучок…

– Паучок? Вы уверены, что паучок?

– Я же вижу… Хотя как посмотреть… Может быть, таракашечка…

– Если б знали вы, как он скрежещет!..

– Спит на кухне, ха-ха. А возьмем, к примеру, Поджелудкина… Вот голова!.. Не дергайте головой! Вам нравится Поджелудкин?

– Поджелудкин… который?

– Ну, с лицом таким, знаете, интеллигентным…

– Очень нравится… Но…

– А… забыл фамилию… Помните, стриженый?… Который еще фонтан обещал… Чтоб на каждой площади по фонтану!..

– Очень нравится, доктор, ой!

– Вижу, вижу… Залез глубоко. Вы говорите, говорите, рассказывайте… Вспоминайте хорошее. Про цветы.

– Я… я…

– Лапку! Лапку ему оторвал! Смотрите, какая!.. Простите, что перебил.

– Фу… противная!.. Ой.

– Ну так что вы мне говорили?

– Я… я когда еще Брежнев был, помните, Брежнев был?… я тогда в командировку улетал, в Новосибирск…

– О, как это было давно…

– В день голосования, знаете… На самолете…

– Извините, что перебью. Вам бы за блок коммунального хозяйства, или как их там… Всех тараканов бы перевели…

– Доктор, больно!

– Ну, так что же при Брежневе?

– Утром рано иду… на самолет… а тут… ой… участок избирательный…

– Так, так, интересно…

– Дай, думаю, зайду… все равно по дороге… Зашел.

Как раз к открытию… Первым оказался. Еще никого не было…

– Видите! Сколько впечатлений!

– Доктор, они мне цветы вручили – за то, что первым пришел! Представляете? Ой!

– Должно получиться. Сейчас получится.

– Они мне цветы, а я его – вычеркнул! Зашел в кабинку и вычеркнул! Подгорного! Николая Викторовича!

– Вы, что же, диссидентом были?

– Почти!

– Тогда вам надо за этого, забыл фамилию…

– Ой!

– А таракашек боитесь… Голову на плечо!

– Доктор, ой.

– Значит так. Случай непростой, но отступать некуда. Вот что, милейший. Как вы, голубчик, посмотрите, если мы капнем туда немножко яду?

– Яду? В мое ухо?

– Для вас это не опасно.

– Нет, нет!

– Уверяю вас, вы даже не почувствуете. А тот… тот сразу загнется!

– Я отказываюсь! Я не позволю над собой экспериментировать!

– Ладно, ладно. Дело хозяйское. Только знайте, голубчик, вы, батенька, трус. Мое личное мнение.

– Испугаешься… если в ухо залезет…

– В ухо! Главное, чтобы в мозг не залез! В мозг!

Глава первая

1

Рот у Тетюрина был открыт.

Тетюрин открыл глаза.

Позже, по злостной литераторской привычке, он попытается поместить свое тогдашнее пробуждение в контекст аж мировой литературы – нет, все равно главным образом нашей, родной, свое-странной… Когда мозг свинца тяжелее, и рота солдат во рту ночевала, и на носу капелька пота, кто, как не наш правдолюб-сочинитель, изобразит лучше?

Знакомо до отвращения. Примеров так много, особенно приключенческих, что только с одними перемещениями в другие города хватило бы на антологию. Плюс анекдоты из жизни, ни на бумаге, ни на экране не воплощенные: костромич, допустим, обнаруживает себя в Хабаровске, красноярец – на станции Таловая Воронежской области, а человек (по причине отсутствия паспорта) без гражданства-прописки – в холодной воде, переплывающим Волгу (уже без причины). Не на одной Москве свет клином сошелся. Сакральная география российского похмелья – это вам не план эвакуации при пожаре, что висит на входе в человеко-приемник в любом столичном мед. вытрезвителе. Но тяжело, тяжело…

И все ж Тетюрину сподручней было бы пользоваться другой, как сказал бы Борис Валерьянович Кукин, парадигмой. – Жизненный опыт самодостаточен, и здесь обнаруживается тенденция.

Вот такой эпизод. Из запасников памяти. Просыпается черт знает где, в год еще, кажется, преддипломной практики, молодой, красивый, двадцатидвухлетний, и бредет, студент, ища туалет, по чужой квартире, шатаемый от стены к стене, а вокруг – фиалки, фиалки, фиалки в горшочках… Ужас овладевает героем. Наконец замечает в книжном шкафу за стеклом знакомую рожу одногруппника на фоне каких-то заснеженных гор. Выяснилось, что стойкий товарищ привез Тетюрина к своей теще-цветочнице, а та ушла на прием к стоматологу.

Или, например, как проснулся ночью в медицинском издательстве, для которого переписывал чью-то брошюру о лямблиях, и, конечно, не мог вспомнить, с кем пил и как здесь (здесь – это где?) очутился. И надумал на волю рвануть, не будучи протрезвевшим, – и рванул – перепутал в темноте стеклянную дверь с зеркалом, ломанулся туда, в зазеркалье, а увидев свирепого двойника, выбил зуб – не ему – себе. Как такое возможно?

Особо памятно, как ослеп – ненадолго, минут на восемь – был казус по юности… Белый овал унитаза, над которым смиренно склонился, вдруг взялся тускнеть. Тускнел, тускнел и пропал, стало страшно темно. Мрак. Тетюрин сел на пол и позвал, как маленький: «Люди!.. а люди!..» – тут все и вспомнил – и где (на вокзале), и с кем (с Лялькиным братом), и по какому поводу (по поводу вынужденной остановки). Отрезвел мигом. Брат Лялькин, или Максим, прибежал в уборную, тряс его за плечо, дергал зачем-то за волосы и говорил не переставая – не то «Вить! Вить!», не то «Видь! Видь!», сейчас уже никто не разберется; в любом случае Виктор Тетюрин увидел сначала металлическую трубочку на кончике шнурка, а потом выщербинку в полу, а потом уже все остальное… А потом им объяснили, что в этих краях по ту пору пиво разбавляли водой, а для пенности добавляли немного шампуня, а для крепости – два пшика карбофоса на кружку.

Ну еще три-четыре истории – вот вам и ряд.

Тетюрин себя не считал алкоголиком, да и действительно не был таковым. Только особо продвинутые теоретики вопроса отнесли бы его к роду каких-нибудь алкоголиков – социальных там или ситуационных, а многие знакомые вообще находили непьющим.

Пил когда пил – иногда круто, но всегда редко. То есть чаще не пил.

Что было оригинального в его возвращениях к жизни – всегдашнее изумление, а то и недоумение даже – простодушная мысль вроде: «Неужели нажрался?»

Потом он обычно вспоминал – чем.

Далее – с кем, где и так далее.

Последний раз в этот раз – по-видимому, текилой. Пустая бутылка, вопреки обычаю, стоит на столе. А сам Тетюрин – в одежде, в ботинках – лежит на диване, явно казенном, и максимум что умеет сейчас – приподняться на локте…

Натюрморт с рассыпанной солью и красными то там, то сям по столу размазанными вдобавок ко всему икринками… – к горлу тошнота подступила. Он повел головой страдальчески. – Он – в гостинице. – В номере. – Несомненно.

Уронил голову на диван, благодатная легкость волной пробежала по телу.

Горит лампочка в люстре. Солнцу не конкурент. Если долго смотреть, люстра как будто растет снизу, из пола, а ты – к потолку прилип.

И в баре ведь тоже пили текилу. Был бар.

А в самолете полировал пивом прежде выпитую водку… Был самолет!..

Внезапно прекратилось то, что до этого момента Тетюрин принимал за шум в ушах: это в ванной выключили душ. Тут кто-то есть.

Тетюрин напрягся.

(А вот еще традиция: просыпаться не в своей постели… Пусть он и лежал сейчас на диване, но постель была рядом – тревожно чужая, неубранная…)

Тетюрин ждал, кто выйдет из ванной.

Вышел мужик в желтых трусах. В мужике Тетюрин узнал Филимонова. Нахлынули воспоминания.

– Ну, – сказал Филимонов, – живой?

Тетюрин ответил выразительным взглядом.

– Мы вчера с тобой не буянили, нет? – спросил Филимонов. – Не помнишь? Кажется, мирно все обошлось?

Тетюрину ничего не казалось.

– Понятно, – сказал Филимонов и открыл дверцу мини-бара.

С минуту он стоял неподвижно и глядел в мини-бар задумчиво. Наконец произнес не без пафоса:

– To take a hair… of the dog… that bit you, – счастливый, что вспомнил, Филимонов хихикнул. – Или, в переводе на наш: опохмелиться! Чего изволите? «Реми Мартин», «Кампари», джин?

– Рома, я пас, – промолвил Тетюрин с трудом.

– А я обязательно.

Филимонов выбрал себе шнапс, отвернул пробку с пятидесятиграммовой бутылочки и влил содержимое в рот.

– Сухой закон! – подвел черту Филимонов.

Знал бы он, с какой завистью думает сейчас Тетюрин о его килограммах – об огромном филимоновском животе – обо всем, что в натуре, буквально в натуре, составляет вес Филимонова, массу. Еще бы такому не пить. Пей и усваивай. Сел на кровать, нажимает на кнопки:

– Отключают, уроды!

Попал.

– Колян! Спишь?… А кто вкалывать будет?… Слушай, мы вчера нахерячились?… Нет?… Конкретно! – он покачивался на кровати. – А еще кто?… А еще?… Валерьяныча не было?… Ну хорошо… Не говори… Хорошо. Нет, проснулся… Тебе привет, – сказал Тетюрину.

– От кого?

– От Жоржа и Коляна.

«От Жоржа Иколяна» послышалось Тетюрину. Иностранец, наверное. Какая разница.

– Важный разговор, – Филимонов опять набирал номер; теперь он ходил по комнате. – Добрый день, да, Филимонов! – В ночь на сегодня! – Да! – Да! – А как же? – Нет. – Первый, второй и четвертый. – Десятый после восьмого. – Зашлем пресс-релиз, какие проблемы? – Да. – Да. – Да.

Их общий Учитель завещал им когда-то не описывать пьянок, но еще строже – похмелья. У Тетюрина в романе никто не пил, никто не опохмелялся. Да ведь и романа еще нет никакого. И неизвестно, будет ли.

– Потому что козел, я ему так и сказал! – Сам виноват! – Я же просил его без импровизаций! – Да. – Да. – Я понял. – Тут еще такая тингумбодина…

Боже, есть ведь слова, как дубинкой по темечку!..

– …тингумбодина, – повторил Филимонов, – я на место Митрохина человека привез. – Да! – Нет! – Профессионал! – Да! – Лучше! – Да. – («Обо мне», – догадался Тетюрин.) – Ну не надо меня обижать, если я ручаюсь, я знаю. – Акклиматизируется. – Да. – Нет, еще не устроил. Он у меня в номере. – Да. – Хорошо. – Понимаю. – OK.

Филимонов надел белую рубашку, надел красный галстук, символ успеха, достал из шкафа синий костюм с отливом.

– В конце дня подпишешь договор. Приедет денежный мешок. Ты разве не взял вещей никаких?

Тетюрин пожал плечами или, лучше сказать, поежился.

Взгляд Филимонова застыл на тетюринских брюках. Подумав, сказал Филимонов:

– Ничего, сойдет.

– Рома, скажи, как называется город?

От радости Филимонов захлопал себя по ляжкам – что-то было в том напускное.

– Не скажу. Не скажу.

– Почему?

– Просто так. Не скажу и все.

– Мы в Сибири?

– Не скажу, – дразнил Филимонов.

Тетюрин встал.

Тетюрин встал!..

Он встал и подошел к окну!

Вот туда и метнуть вчерашние харчи – от одной мысли его пошатнуло.

Двор. Во дворе дерево и еще одно дерево. Два. Оба лиственные. Не кедр, не пихта. Но и не пальма. Береза и тополь.

Почувствовав потребность лечь, Тетюрин поспешил обратно.

– Я приду часа через три, – сказал Филимонов ласковым голосом, – выспись, пожалуйста. Дадим тебе номер отдельный. Получишь подъемные. Без меня не вылезай. Спи.

Вышел и тут же вернулся.

– Там внизу проститутки. Этих нельзя.

– Почему? – спросил Тетюрин, который меньше всего хотел сейчас думать о проститутках.

– Шпионаж, – сказал Филимонов. И выключил свет.

2

А начиналось все вчера даже очень пристойно.

Петербург. Встреча на улице. Сколько лет, сколько зим! Ресторан «1913 год». У Филимонова доллары в бумажник не помещаются. Он два дня здесь – такая командировка.

Благожелателен:

– Я встречал твои штуки в «Новом курьере». Сносно вполне.

– Надо же, кто-то читает «Новый курьер»!

– Я все газеты читаю. – Филимонов распорядился графинчиком. – Про кота Базилио ты хорошо написал. И еще это… классификация чего там… усов?… Реальный фельетон.

– Эссе, – поправил Тетюрин.

– Ну, за встречу, «эссе»!

Они выпили. Выпив, закусили.

– И на кого ты работаешь? – поинтересовался Филимонов.

– Это как на кого?

– Ну на кого-то работаешь?

– Ни на кого не работаю.

– Не хочешь говорить?

– Я даже не понимаю, о чем спрашиваешь. На кого я могу работать?

– Что же, ты так сам и пишешь, без руководящей линии? Хочу это, хочу то, хочу тещу без пальто?

Тетюрин склонил голову набок. Его взгляд выражал удивление.

Еще больше Филимонов удивлялся:

– И про министра финансов, душечку, взял вот так сам и написал? Без всяких наводок? Так что ли, да?

– А какие могут наводки быть? – спросил Тетюрин.

– Нет, подожди. С какой вдруг стати ты стал мочить министра финансов?

– Мочить? Да я сама корректность.

– Но почему министра финансов? Что вот так сидел-сидел, и вдруг мысль пришла: а напишу-ка я про министра финансов?

– Ага, – сказал Тетюрин.

– Никогда не поверю, – не поверил Филимонов. – Впрочем, твое дело, не говори.

Он налил еще по одной.

– Просто мне не нравятся наши финансы… – начал было Тетюрин.

– Хер с ними, молчи…

– Просто мне показалось, он действительно похож на кота Базилио…

– Похож и похож.

– Вот я и развил тему…

– Ваши успехи.

Опрокинули.

Некоторое время сидели молча. Тетюрин ел антрекот. Филимонов больше, чем ел, смотрел на Тетюрина: Тетюрин ел антрекот.

Филимонов спросил:

– Значит, говоришь, тебя не захомутали?

– Абсолютно не захомутали, – сказал Тетюрин, жуя.

– И много ли ты зарабатываешь своей писаниной?

– Абсолютно не зарабатываю.

– А зачем пишешь?

Тетюрин плечами пожал.

– Понимаю, – сказал Филимонов тоном, означавшим обратное.

Помолчав, он полюбопытствовал:

– Ну а если я тебе предложу неплохую халтурку, денежную, разумеется… возьмешься?

– Если денежную, обязательно.

– Я тебе сейчас сделаю предложение. Если нет – разговора не было.

– Да почему же нет? Если денежная – да. Я согласен.

– Нет, ты не торопись, ты подумай, взвесь. Ответь мне. Что ты скажешь, если я тебе предложу поработать на Косолапова?

– А кто такой Косолапый?

– Косолапов, а не Косолапый… Не на Косола-по-го, а на Косолапо-ва!.. Ты что, не знаешь, кто такой Косолапов?

Не знает.

Филимонов присвистнул.

– Да ты, дружок, не просто дилетант, да ты просто невежда!.. А еще о политике пишешь…

– А мне безразлично, о чем писать, – ответил Тетюрин, не теряя достоинства. – Могу и о погоде, и о турникетах в метро…

– Значит, так. Мы сейчас разминаемся кое-где. У нас там элекции…

– Эрекции?

Филимонов усмехнулся, скривив лицо, мол, старая и глупая шутка, но – оценил. Он и допустить не мог, что Тетюрин не понимает, о чем идет речь.

– Я в команде Косолапова четвертый год работаю. Я всем занимаюсь. Через меня – все! Правая рука, если хочешь. У нас текстовик треснул, инфаркт миокарда, есть место в строю. Пойдешь?

Разговор продолжили в другом кабаке, на Литейном; потом отмечались в Доме, кажется, Дружбы; потом заехали в кондитерский на Невском, где Филимонов купил конфет «Руслан и Людмила» два десятка коробок, их, коробки, Тетюрин тащил на себе, потому что был без вещей, а Филимонов – с вещами. В аэропорту Тетюрину (если ему не приснилось) сделали замечание: жеваный паспорт. Жеваный не жеваный, а все ж при себе. Основной вес брали уже в самолете. И после.

3

Было около шести, а Филимонова все не было.

Тетюрин ожил вполне и даже проголодался.

Он выспался наконец. Отсыпался Тетюрин тяжело и урывками – безоглядно проваливался в глубокую яму на минут этак 20–40, пока ему не кричали в ухо: «Тетюрин!» Он открывал глаза, понимал, что некому кричать ему в ухо, и вспоминал что-нибудь о себе новое… А потом опять опрокидывался туда, откуда его только что выдернули.

Тетюрин принял душ, и с этой минуты он всецело стал принадлежать действительности.

Живой, проголодавшийся, он собирал по карманам, что было, – и чем больше он находил, тем яснее осознавал свою зависимость от Филимонова. Ни много ни мало 8 рублей нашел Тетюрин, – мечта о бутерброде захватила его, – он решился отправиться в бар.

О ключах Тетюрин, естественно, не подумал и, когда вышел в коридор, захлопнул, естественно, дверь за собой. Он дернул ручку два раза и, обматерив замок, зашагал по безлюдному коридору. – Не настолько безлюдному, чтобы в конце коридора не сидел секьюрити. А сидел он, исполненный скуки, в глубоком велюровом кресле. Тетюрин был остановлен:

– Вы кто?

– Я туда, – Тетюрин показал на лифт.

– Я не спрашиваю куда, я спрашиваю: кто!

– Да я оттуда, – неопределенно показал Тетюрин рукой в обратную сторону.

– Откуда оттуда? Вас там не было!

– Это как? – изумился Тетюрин. – Я там был.

– В штабе не было. Я не видел.

Тетюрину бы сказать, из какого он номера, но какой номер того номера, вспомнил, что забыл посмотреть.

– Я выхожу, а не вхожу, – сказал Тетюрин угрюмо.

– Не важно, – ответил охранник (развалясь и раскинув руки, он повторял форму кресла с видом индивида, всего навидевшегося). – Вы, может, в окно влезли, откуда я знаю. Я не видел, как вы вошли.

«Придурок», – подумал Тетюрин.

– Фамилия Филимонов говорит что-нибудь? Я из номера Филимонова!

Эффект получился обратный ожидаемому: охран ник встал на ноги, сделал два шага в сторону и на случай возможного бегства Тетюрина перегородил ему путь к пожарной лестнице, явно показывая, что номер с Филимоновым не пройдет.

– В чем дело?

– Минутку!

Тетюрин вспомнил другого. Вчера дежурил другой. С вчерашним Тетюрин даже пытался общаться, когда шли с Филимоновым. За жизнь – общались они – взаимоблагожелательно. Ну конечно, другой. Теперь он даже припоминал пшеничные усы вчерашнего. Этот был без усов, скуластый, с раздвоенным подбородком. Он соображал, что делать с Тетюриным.

Неизвестно, чем бы закончилось их противостояние, если бы из лифта не появились двое, оба в шелковых пиджаках и разноцветных галстуках.

Лица обоих показались Тетюрину полузнакомыми, а следовательно, одно на двоих, пускай и условное, можно было бы несомненно признать всецело знакомым лицом (0,5 + 0,5 = 1), достаточно лишь обратить к нему столь же условный сдвоенный взгляд. Что и сделал Тетюрин – условно – он обратил. Обобщенный образ вчерашних сотрапезников возник в тетюринской памяти.

– А! – воскликнул Тетюрин, узнав.

– О! – сказал Жорж (чье имя тут же вспомнил Тетюрин).

– Ха! – сказал Николай (он же Колян… Ах, Тетюрин, Тетюрин!..)

Они обменялись рукопожатиями. Тетюрин пожаловался:

– Вот, не пускают!

– Говорит, от Филимонова, – произнес охранник уже без прежней суровости, – а Филимонов еще утром ушел. Откуда я знаю, кто он такой! Я не видел, как он входил!

– Наш, – сказал Жорж.

– Да, мы с ним… вчера… там… – сказал Николай. – Ведь это был ты?

– Я, – Тетюрин сказал.

– Как дела? – спросил Жорж неуверенно.

– Ничего, – уверенно Тетюрин ответил.

– Вот, – сказал Николай.

– А чего же он тогда тут выпичуживается? – возмутился охранник.

– А нельзя ли повежливей? – возмутился Тетюрин.

– Ладно, ладно, идем, – вдвоем они его повели по коридору. Когда оглянулся, увидел охранника снова сидящим. Сейчас опять заскучает.

По опыту Тетюрин знал, что труднее всего изображать в прозе всякого рода перемещения и телодвижения. Ради бытовой убедительности, но часто вопреки художественности в целом героям приходится постоянно переходить с места на место, они должны своевременно появляться откуда-нибудь и своевременно удаляться куда-нибудь, садиться или ложиться, вставать, или вскакивать, или даже выскакивать (в частности, из-за стола), передвигать, например, стулья, совершать манипуляции с другими предметами: трогать, двигать, таскать; они должны шевелиться целиком, всем туловом или хотя бы шевелить конечностями; они обязаны постоянно и, главное, ненавязчиво фиксировать свое местоположение в пространстве относительно, допустим, стен, то, допустим, на них облокачиваясь, то хотя бы на них поглядывая, то еще как-то, а также относительно столов и шкафов и, что особенно важно, дверей и окон, без которых обойтись никак не возможно, потому что надо входить, выходить, высовываться, всовываться, отдергивать или задергивать занавески и пр., – а также относительно себе подобных героев. Все они обречены по возможности достоверно преодолевать досадные, малозначащие расстояния, думать о которых пишущему невыносимо невесело, но приходится думать. Какого лешего, думал Тетюрин, меня ведут в обратную сторону?

– Я же помню, ты же этот, – сказал Жорж, – ж-ж-журналист?

– Сочинитель, – Тетюрин сказал.

– Все журналисты сочинители, – заметил Николай философично.

– Сочинитель в смысле литератор, – сказал Тетюрин. Он хотел добавить: «прозаик», но на ум пришел анекдот («про каких заек?»), и он промолчал.

– Пришли, – сказал Жорж.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное