Сергей Кубрин.

День матери. Роман



скачать книгу бесплатно

© Сергей Кубрин, 2017


ISBN 978-5-4485-2118-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Пока нагревается топливное масло и дрожит перед взлетом ракета, я говорю Грише – завтра пойдем в зоопарк.

Завтра, мой мальчик, суббота, заслуженный выходной, и пусть только попробуют нам помешать. Мы бросим их в клетку с тигром и будем смотреть, как тот разрывает на части былую офицерскую силу. Гриша захлопал в ладоши, обнял меня изо всех сил, не по-детски крепко, будто в последний раз, и плюхнулся в кровать до пружинного стона.

– Честно-честно пойдем?

– Обещаю, – ответил. Поцеловал сына в лоб, укрыл одеялом по самый нос и погасил свет. Смертельная тоска глубокой темноты разбежалась по комнате и, ударившись о стену, замерла стоической тишиной.

Гриша не боится спать без света. В отличие от меня, он вообще ничего не боится. Ему скоро шесть. Он давно привык ночевать один, потому что отец я никакой, если честно.

А Гриша – замечательный.

И вот я пообещал сходить в зоопарк. Первый раз в жизни я что-то пообещал и готов ответить за слова. Не потому, что так важно выглядеть правильно перед ребенком, просто самому захотелось развеяться от вечной служебной суеты.

Только время уже полтретьего ночи. А я стою, гашеный в сопли, и думаю, смогу ли дожить до утра, и продержаться день в этом зверином щенячьем восторге.

Гриша вовсю сопит. Я даже с кухни слышу. Но все равно тихонечко – не дай Бог разбудить – заполняю рюмку, и водка так сильно звенит о стенки хрусталя, что напоминает трель будильника.

Скоро вставать, а мне бы еще проспаться.

Я думаю, набрать что ли матери, пусть сводит Гришу. Но время – ночь, и звонить, пьяному, хуже некуда. Сейчас начнется очередная промывка мозгов, присказки и сказки, что так жить нельзя, а как можно – да кто же знает. Потому решаю хряпнуть пару стопок и отключиться крепким моментальным сном.

К тому же Гриша видит бабушку чаще, чем меня. Отец я, или кто, в самом деле.

Пресервы хорошо перебивают горечь. В бутылке почти пусто. Думаю, надо все-таки спуститься в «Пятерочку», хапнуть добавки. Мало ли, вдруг утренний подъем окажется заслуженно скованным, и придется как-то выживать.

После одиннадцати не продаем, – скажет продавщица, – закон. Я отвечу, что сам – закон, достану ментовскую ксиву и брошу ее на кассовую ленту вместе с шершавой пятихаткой. Ксива проедет и упрется в стеклянный бок «Хортицы», еще больше краснея от стыда.

На сдачу продавщица предложит сигарет, а я не откажусь. Вообще курить недавно бросил, но все равно дымлю, когда прижмет. Главное, чтобы Гриша не видел. Не дай Бог научится от папаши плохому.

У подъезда – никого. Так хорошо: октябрь, ветерок, скамеечка. Предельная пустота, и ни черта не видно в пробирающейся куриной слепоте. Сижу лакаю прямо из горла и ловлю едва заметное алкогольное счастье. Издали показался свет – он лишь показался, потому что нет никакого света, и не будет ни намека на хоть прослойку белой полосы.

Я звоню и звоню, каждый день звоню в надежде, что голос все-таки раздастся, и мы выберемся из этой ямы, которая так внезапно появилась на широком пути.

И номер помню наизусть. Тыкаю в сенсор, вместо цифр попадаю то в решетку, то в звездочку. Звезды в глазах, сплошная запретка повсюду – и чем отличаешься от бедных зверей в городском зоопарке, не понятно. Как там, то ли воля, то ли неволя, и так далее, пока не загудит в ушах от ужаса вечных переживаний.

Но хоть бы гудки шли… ничего. Можно подумать, она бы ответила. Так ведь не бывает, но священная пьянь заставляет верить в чудо. Скорее, рухнет мир или сам я решусь перевернуть его с ног на голову, посмотрев, какая там изнанка и какая поверхность. Не ответит никогда. И я скажу – будь ты проклята, жизнь, раз подарила нам такую встречу.

Я пока не знаю, как сказать Грише, что мамы больше нет. Нужно привыкать, Гриша, мы справимся, я тебе обещаю. Хорошо, что Гриша особенный. Он почти перестал спрашивать, где мама, и, кажется, поверил, что наша мама – космонавт.

Я другого ничего не придумал, не полярником же быть ей, в конце концов. Пусть лучше останется космонавтом. Теперь Гриша каждый вечер смотрит фильмы про космос на этом проклятом «Би-би-си» и мечтает, что однажды сам наденет скафандр, добравшись до той невозможной звезды, где якобы прячется мама.

Я даже пообещал ему телескоп на день рождения. Но праздник нескоро, потому есть время исполнить обещание.

Домой. Тебе рано вставать, завтра важный день, важнее всех твоих оперативных мероприятий, чертовых жуликов и розыскных дел. Завтра ты будешь учиться воспитывать сына, ведь рано или поздно придется стать настоящим отцом.

Пытаюсь отыскать домофонный ключ, а уже потрясывает – приход начался. Кружится голова, как при тренировочном полете на космодроме, хватаюсь за ручку, держи-держи равновесие, смотри в одну точку. Тебе столько предстоит пройти, что ты, прямо сейчас свалишься. Прямо здесь и сейчас что ли?

И падаю, конечно. Легче упасть и сдаться, признавшись, что тебе просто не повезло, но когда-нибудь все закончится.

Мне кажется, я слышу привычное «эй, мужик», и догадываюсь, что случится дальше. Как же надоели эти районные колдыри, сколько можно бодаться. Щурюсь, как престарелая вошь. Кого увижу – залетчика Афоню, торчка Зубана ли, может работягу Трактора – да нет, разлив не местный.

– Мужик, дай закурить.

Я мог двинуть ему в щи, подняться бы только. А потом вызывать дежурных ппс-ников, но так устал за неделю, что видеть не могу эти служивые хари. Я копошусь в карманах, продолжая лежать на ступеньках, и никак не могу понять, что ищу: пачку сигарет или смысл жизни.

– Ну, давай уже, а? – хрипит гоповское рыло.

Скорее всего, я не нашел сигареты, потому что удар в бочину, и жесткая коль у подбородка. Лежу себе на бетоне, похрипываю. Из носа рвется кровь.

Слизываю соль. Трезвею.


Гриша спрашивает, опасный ли был преступник. Говорю, так себе – разобрались, поймали.

– Я слышал, как ты уходил.

– Правда?

– Ага, – кивает Гриша.

Я смотрю на него и убеждаюсь, что он не просто большой, а по-настоящему взрослый.

– Старался не шуметь, – оправдываюсь.

– Да ничего, – отмахивается сын, – я же привык.

К чему он привык, спросить боюсь, вдруг признается, что к сиротству привык или к пьяному папаше. Так оно и есть, но услышать правду от маленького сына страшно. Легче оказаться за решеткой или на том свете, мне кажется, чем вынудить крохотное существо делиться вынужденной правдой.

– Тебе принести салфетки?

– Давай, – соглашаюсь, – и все зажимаю нос. Кажется, будет смещение. Сколько раз мне ломали нос, сколько раз еще сломают. Да пусть бы вообще выбили, я хоть свалил на больничный и мог хоть каждый день таскаться с Гришей к вонючим животным.

Голову тошнит – в прямом смысле, дай волю – пыхнет неживым извержением запудренного сознания. Ноги ходуном. В мусорном ведре дохнет бутылка со вчерашними остатками. Нет сил – достаю, и только подношу к губам в надежде, что станет легче, как замечаю, в дверях стоит Гриша, салфетки держит.

– Я принес, – протягивает он пачку.

Руки трясутся, ватные пальцы повисли в невесомом стыде.

Кое-как пропитываю салфетки алкоголем. Гриша внимательно смотрит, что я делаю. Спасительный запах пробуждает мимолетное желание победить.

– Отрава такая, – зачем-то говорю про водку, – прижигая ссадины.

– А зачем на салфетки? – интересуется мальчик.

– Будем заживлять раны, и все-таки я опрокидываю остатки. Жжет и спасает.

Гриша морщится, будто сам выжал нужную дозу. Ладно, будем считать, что ничего не случилось, а детской памяти свойственно забывать всякие мелочи. По крайней мере, так говорит наша бабушка, имея в виду Катю.

Только Катя вовсе не мелочь, а самая большая надежда, центр вселенной, если хотите.

Гриша говорит, если мне совсем плохо, то можно не ходить в зоопарк. Он смотрит в окно, когда говорит, отворачивается. Я понимаю, что в зоопарк ему хочется больше всего на свете.

– Ну, уж нет! Ты что! Знаешь, какие там тигры!

Я с рыками подбегаю к сыну, кусаю за уши. Гриша хохочет, пытаясь вырваться.

– Не пущу! – рычу изо всех сил. Рык отдает в голову, сводит затылок, щемит висок. Но я все равно рычу, как настоящий тигр и шумящая боль на мгновение становится приятной, и хочется рычать еще сильнее, чтобы вовсе победить случайную боль, возомнившей себя владыкой моего выходного дня.

– А можно я возьму Плюху? – спрашивает Гриша.

– Плюху? – не понимаю.

– Ну, Плюху, – повторяет сын, и показывает на плюшевую собаку с большим хвостом. – Мне бабушка подарила.

– А…, – продолжаю, – ну, если Плюха с нами хочет, то конечно.

– Хочет! Хочет! – прыгает Гриша. – Плюха, ты пойдешь с нами? Папа, она пойдет!


Мы стоим в очереди за билетами. Гриша без конца дергает меня за руку.

– Смотри-смотри, – показывает он в сторону вольера, – там тигр?

– Может быть.

– Настоящий тигр, – ликует Гриша, – а мы скоро, пап? Скоро пройдем?

Иногда он жутко нетерпелив, но его можно понять. Очередь движется медленно, и типичные мамаши начинают потихоньку психовать.

– Уважаемая, – кричит одна, – а можно побыстрее? Мы с детьми!

– Все с детьми, – отвечает билетерша.

– Все да не все! Что вы себе позволяете?

Терпеть не могу таких мамочек. Вечно норовят устроить скандал. Гриша внимательно следит за разговором, и, кажется, совсем забыл о тигре.

Я не хочу, чтобы он слушал ругань.

– Нравится тебе Плюха?

– Нравится, – отвечает Гриша, – мы с ней рисуем и поем. Хочешь, мы тебе споем?

– Нет, – бросаю, но тут же исправляюсь, – ну, попробуй. Только негромко.

Но Гриша не знает, что есть громко, ему известно лишь, как это вообще – петь. Поет он неважно и, по-моему, в ноты не попадает. Что он там исполняет, не могу понять, то ли про мамонтенка и синее море, то ли иностранное что-то, откуда только слова находит.

Кто-то в очереди оборачивается и, приметив заботливого отца, приведшего любимого сына на субботнее развлечение, глубоко и пристально улыбается, а я, нерушимый, продолжаю смотреть сквозь.

Может, от неожиданного моего мужского равнодушия улыбчивая мамаша выходит из себя. Кажется, еще чуть-чуть, и вся очередь услышит, куда нужно идти нерасторопной билетерше. Гриша прекращает свое не самое лучшее пение и снова таращится на женщину. Голос у той противный, без того тошнит, а тут еще бабий визг.

– А почему она такая ругливая, пап?

– Да нравится ей, – отвечаю, – и все стараюсь заболтать сына. – Каких мы с тобой животных увидим?

Гриша начинает перечислять всех известных ему зверей, от кошки до верблюда. Вообще он достаточной смышленый. Я знать не знал, что ему известно о существовании верблюдов. Хотя, наверное, ничего особенного в верблюдах нет. Я, по правде говоря, не знаю, что и в каком возрасте должны знать дети. Но, скорее всего, мама опять смотрела кабельное и что-то ему рассказывала.

– Кошка говорит «мяу», – рассказывает Гриша, – собака – «ав-гав», корова – «муу»…, а верблюд как говорит?

– Не знаю, – отмахиваюсь, выглядывая, долго ли действительно будет рассасываться очередь жаждущих встречи с заключенными представителями животного мира.

– Не знаешь, – удивляется сын, – ты правда не знаешь?

Наверное, я должен знать ответы на все вопросы. И я выдаю на ходу:

– Верблюды трещат. Как трещетки.

– Это как? Тррр…? Тррр…? – спрашивает Гриша, – не выговаривая пока коварное «р» так, чтобы правильно изобразить верблюжий треск.

Он все перечисляет животных. Мне приходит смс-ка, и я прикрываю экран, чтобы не оказаться понятым неправильно.

«Спасибо за очередную смерть. Приезжайте в конце следующей недели».

Я наскоро удаляю сообщение, раздраженный от легкомыслия заказчиков. Сколько раз говорить – мы не пользуемся мобильным телефоном, любой мобильный телефон – уязвимей всякой жизни. Решаюсь ответить и набираю ок, то вместо краткого согласия выходит то «около», то «Оксана».

Только прячу телефон, как тот снова дрожит. Я даже по вибрации чувствую, что звонят с работы. Ну, то есть я, конечно, ничего не чувствую, просто восемь из десяти звонков мне поступает из отдела. Два других остаются за матерью.

Я киваю и угукаю – принял, говорю, есть, сейчас буду. Трудно спорить с руководством, от которого зависит твоя более или менее финансовая стабильность.

Гриша таращится. Отвечаю, все понимает.

– Сынок, – говорю, – ты это, тут такое дело…

Он кивает и уже готов развернуться, чтобы идти домой. Отцепил руку и поплелся к бордюру под предлогом разборки с развязавшимся шнурком, а сам до того раскис, до ожидаемых пробивающихся слез.

– Ты куда собрался? – спрашиваю.

– А ты куда? – хнычет Гриша.

– Я? Я-то никуда, с чего ты взял?

Смотрит недоверчиво, наматывая шнурки на палец.

– Что у тебя там?

– Ничего.

– Гриш, я никуда не собрался. Но сейчас я позвоню бабушке. Слышишь?

– Зачем бабушке? Не хочу.

– Вы пока в очереди стоите, я туда-сюда. Мне в одно место надо сгонять.

– Опять с бабушкой, – хнычет Гриша.

– Полчаса времени. Договорились?

Молчит и всхлипывает чуть слышно.

– Григорий, – говорю я как можно серьезней, что за хныканья? Ты же мужчина! И Гриша клонит голову.

Мне некуда деться. Я должен работать и зарабатывать, потому что у сына должно быть будущее.

Стоим ждем бабушку. Очередь растворилась и прежде многоголосые женщины уже хихикают перед клетками, придерживая за болоньевые капюшоны избалованных детей. Гриша сидит на бордюре и завязывает в узел длиннющие уши бесформенного Плюхи. Надо сказать, чтобы немедленно поднялся, отморозит все, что можно, хуже – начнет болеть и придется думать, как справиться с детской простудой. Но сейчас я виноват и должен либо молчать, либо исправлять ошибки.

Телефон разрывается, а жизнь все крепнет и крепнет, и никогда не пройдет.

2

– Да ты нормальный вообще, – подкалывает Гнус, мой напарник по сектору. – А чего праздновал? Меня бы позвал.

– Че-то втихую решил.

Гнусов любитель побухать и каждый вечер находит достойный повод, чтобы опрокинуть одну-вторую и, если позволит доброе оперское сердце, третью. В прошлую пятницу мы праздновали, например, очередное раскрытие, когда Лехе пришлось рапортовать об использовании боевого ПМ, во вторник ловили градус по случаю высадки из ИК нашего старого клиента по кличке «Мирный», который делает определенную статистику отделу уголовного розыска своим неугомонным воровским поведением.

– Ну и разит же от тебя, большой те в рот… А это где поймал? – показывает на шлепок у носа, и вот уже тянет ручищу, чтобы убедиться в зачетном алкогольном пробое.

– Леха, все потом.

Расскажу, что праздновал – ну, скажем, день рождение матери или какого-нибудь племянника, которого не существует в помине. Признаться бы, что пил просто так, потому что хочется настоящего пьяного одиночества, но нельзя – начнется понятный дружеский разговор, типа нужно учиться жить, и все такое, брать себя в руки, идти вперед. Проходили – знаем, но когда проходим заново – учимся опять.

«Личному составу отдела полиции срочно собраться в кабинете у начальника».

Мы гоним на планерку. Что-то случилось в нашем беспокойном районе, раз подняли всю полицейскую братию.

Начальник орет: мы ни черта не делаем и попросту получаем деньги. Избитая бодяга. Главное в нашей работе – сразу получить люлей. Гнус говорит, после отмены компенсации за ненормированный рабочий день, утренний прессинг – единственная стимулирующая выплата, как залог успешного выполнения поручений.

Гнусов любит потрещать. Вообще, неплохое качество для оперативника.

Мы примостились на заднем ряду. Леха стал рассказывать о новой подруге, которая сдалась после первой встречи.

– Тихо ты, потом расскажешь.

– Отвечаю, такая бомба, ты в жизни таких не знал.

Вовсю долбили участковых за плохие показатели.

– Раскрываемость упала, выявлений по нулям! А мы еще удивляемся, почему? Почему? Вот, кто мне скажет, почему? – зверьем грохочет наш старый полковник, и я думаю, как там Гриша в зоопарке, смотрит ли уже тигра.

Одна за другой поднимаются головы бедных полицейских, клонящиеся от неизбежного командирского разбора. Я понимаю, рано или поздно отчитается каждый участковый и дойдет очередь до оперских бездельников. Спрятаться бы в клетку, и дожить в ней до льготной пенсии. Ходите-смотрите, подбрасывайте украдкой кормежку, фотографируйтесь даже, только не выпускайте на волю, полной абсурда и выдуманных проблем.

– Я еще раз повторяю! Кто! Кто мне ответит?

– Ответишь? – толкаю Гнусова.

– Может быть, Гнусов знает? Гнусов!

– Я! – вскакивает Гнусов так, что стул под ним тоже подпрыгивает инерционной бездействующей волной.

– Что, я? Что, я? – надрывается начальник. Ты мне ответишь, почему?

Гнусов молчать не умеет. Второе оперское правило – молчи, когда сыпет руководство. Он заряжает:

– Товарищ полковник, работаем, товарищ полковник. По плану то-то, по распорядку что-то, по факту – третье, на вечер запланировано мероприятие, будет к утру результат.

Полковник хмурится и стучит ручкой по истерзанному А-4, словно колит не листок, а пронизывает душу. Молчит, и думаешь, заорал бы что ли, как умеет. Молчание – главный козырь на обреченном пути к поражению.

Очередь по списку за мной. Так и есть.

Стоим и слушаем, какие мы дегенераты, раз не можем раскрыть преступление.

Мне нравится служить в органах. Какой бы тварью ты ни был, все равно рано или поздно станешь уважаемым пенсионером. И кто-то непременно скажет: «А ведь служил когда-то такой оперативник. Всему розыску голова!».

– Свой район надо знать! Это ваша – родина, он роднее, чем ваши гребаные семьи! – слава Богу, снова плещет дерьмом.

По сводке стало известно, что число малолетних потеряшек возросло до шести. А мы так и не нашли ни одного ребенка. Строили версии, что появился залетный маньяк.

– Если они уходят с детских площадок, значит надо вставать на фишку.

– Надо, Леха, разве, кто спорит. Ты только посмотри, сколько у нас других материалов. И подумай, хватит ли на все времени.

– Но они же – дети!

И я подумал, действительно, дети. Мать не отвечала на сообщение. Либо не увидела входящую смс-ку, либо окончательно обиделась, что между ребенком и работой я снова выбрал работу.

Мало того, между своим ребенком и чужими детьми, я выбрал чужих.

– Чужих детей не бывает, – как всегда кстати выдал Гнус.

У нас есть время до утра, чтобы отчитаться о проделанной работе. Первое правило оперативника – выводи на доклад каждое действие. Проехал до точки – пиши рапорт, поговорил с соседями – чиркани две строчки и положи в красную канцелярскую папку.

Леха говорит, нужно ехать на места. Если разорвем цепочку, назначат служебную проверку, наверняка повесят выговор, а не за горами главный полицейский праздник – лишат премии и надбавок, а ребята из УСБ снова станут рассекать по кабакам в поиске пьянствующих сотрудников.

Весь блокнот исписан гнусовским кудрявым почерком. Обложка, и та разрисована каракульной схемой со стрелками и кружочками.

Гнусов бездетный холостяк. Времени у него, как у меня – проблем. Говорю, что сегодня должен быть дома. Но Гнусу не понять.

– Раскидают нас по разным секторам, че будем делать?

С Лехой на секторе мы работаем давно, и что-то менять не хочется.

– Давай разделимся, – сдаюсь я.

– Так и быть, возьму лесхоз.

Гнус просит в долг до зарплаты. Куда он тратит деньги, понятия не имею.

– Я браслет ей куплю, – говорит. – За браслет она вообще меня в космос отправит. Знаешь, как там в космосе?

– Знаю.

– Не знаешь, – ухохатывается Гнус, – такая девочка, ты бы знал.

Иду плююсь. Звоню матери. Тишина.

Купить что ли Грише телефон.


Иногда – очень редко – мне звонит Оксана. Да, восемь звонков с работы. Два – от матери. Оксана не в счет. Она вообще, как там говорят, не часть моей жизни.

Предлагает встретиться. Ну, как встретиться: нужно приехать и остаться на ночь. Я говорю, что работаю.

– Ты всегда работаешь, – отвечает Оксана.

И в общем-то права.

Сижу в стареньком фокусе, мониторю детскую площадку. Еще немного и какая-нибудь бдительная мамаша наберет простое «ноль-два» и сообщит, что какой-то хмырь подглядывает за детьми. Вообще это значимое оперативно-розыскное мероприятие под названием – наблюдение. Но выдержка у меня в последнее время никакая. Гнусов говорит, я старею, и скоро он обгонит меня по показателям. Я напоминаю, что показатели у нас общие.

Мать все-таки берет трубку.

– Ну, как вы?

– Нормально, – отвечать, и я понимаю, что все-таки обиделась. По крайней мере, недовольна.

– Дай Гришу.

– Он купается.

– Что, сам? – удивляюсь, будто Гриша не плещется в ванной, которую бабушка наполнила меньше, чем наполовину, а прорывает безвоздушную преграду и выходит в открытый космос.

– Когда ты приедешь?

Я думаю, когда приеду. Сперва думаю, когда смогу приехать, после – смогу ли приехать вообще, затем думаю, как сказать, что сегодня приехать не получится.

За молчанием следует все то же краткое: «Поняла». И мать отключается.

Дети визжат, катятся с горок. Один – роет песок, вторая – лезет на турник. Повсюду плач и смех в одном флаконе.

Гриша другой. Мне повезло. Хотя, откуда знать, какой он, мой Гриша. Что там сейчас, правда ли купается.

Дети оцепили песочницу. Маленькая девочка кружит на месте, кричит и заставляет остальных бежать за ней. Никто не обращает внимания на девочку, будто ее вовсе не существует. А девочка кричит и кричит. Уже непонятно, просит ли она бежать или пытается объяснить: я здесь, смотрите же, я существую. Девочка всем безразлична.

Вдруг понимаю, что где-то есть такая же песочница, в которой копошатся дети. Они строят замки, фигурки выделывают, закапываются по шею в песок. Удивляюсь, где родители, и почему за детьми никто не следит. Нужно срочно писать представление инспекторам по делам несовершеннолетних. Темнеет, дети исчезают. Сначала берутся за руки, чтобы не потеряться в резко прозревшей темноте, идут осторожно, кажется, по заученному пути.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное