Сергей Каратов.

Тайны тринадцатой жизни



скачать книгу бесплатно

ГОСТЬИ

Как прекрасны были те, кого ждал и не дождался, как притягательны были их завитушки волос, их ещё называли «завлекалки»; как наивны были мы в своих ожиданиях – вот-вот должно было произойти чудо, и мечта сбудется, но так всё устроено, что между желанием и осуществлением желания пролегает целая пропасть, которая должна наполняться бесконечными ожиданиями, волнениями, терзаниями души, расставаниями, ревностью, преодолением робости, провалами и новыми надеждами на лучшее. Когда всё это пройдено, когда позади все, казалось бы, самые худшие дни и месяцы, когда были проглочены самые горькие пилюли печалей и теперь только осталось вкушать мёд поцелуев и делать смешные глупости для общего веселья, то именно тут и приходит первый тайный знак, дающий понять, что цена ожиданий не совсем адекватна приобретённому счастью. Вот если бы всё внезапно, и всё сразу! Впрочем, и дающееся сразу тоже вскоре может показаться слишком простым и доступным. И нет гарантий, что подобный подход не приведёт к обесцениванию чувств. Дай человеку одно и вдоволь, а ему тут же надо нос воротить и другого чего-то хотеть. Поэтому даже сама мысль о каких-то там невероятных желаниях должна пресекаться на корню – всё равно человек существо ненасытное, и незачем ему губы раскатывать на всё и вся. Мало того, что он убивается по своим желаниям, готов покончить с собой из-за чего-то несостоявшегося, он ещё к тому же и форменная свинья. Да, да, не стоит удивляться этому. Ведь случись так, что этому негоднику повезло, и он добился искомого, и что же вы предполагаете? Да вскорости же он и думать забудет о том предмете, к которому так беззаветно рвалась его душа. Мыслишки-то у него подлыми становятся; дескать, и зачем мне всё это нужно было, чего добивался, стремился к чему? Зря только время и силы угробил, а результат – пшик один.

Так нечего и баловать его. Незачем потрафлять его безудержным запросам, его безмерным объятьям, его беспардонной всеядности и всепоглощаемости. «Где справедливость?» – спросит тот, кому и одну даму не удалось увлечь так, чтобы он с полной уверенностью мог сказать: она моя! А кому-то они даются с лёгкостью невероятной. И не просто какие-то там, а истинные красавицы, каких поискать! Ну, где, спрашивается, справедливость, если одному – столько, а стольким – лишь то, что осталось от одного!?

После того, как девушки со смехом и взвизгиваниями разобрались, где их лифчики, колготки и прочее, обильно разбросанное по всей смычкинской квартире, они принялись прихорашиваться, готовить завтрак и будить своих новоявленных кавалеров. Теперь небольшая, но уютная квартира Владлена стала филиалом кафе «На золотом крыльце», из местечка Лозанна. Девушки со вкусом сервировали стол всем тем, что нашлось у запасливого Смычкина. К тому же, ещё с вечера купленные ветчина, балык и копчёные бараньи рёбрышки не были съедены. Так что пир нашёл своё продолжение и утром. Хотя день был будничный, и кое-кому надо было спешить на работу.

Парни стали прослушивать старую магнитофонную плёнку.

Классические образцы джаза сменялись мелодичными ариями из опер. В конце зазвучала незнакомая песня: – А это пою я, – сказал Смычкин.

– Слышу, что не Карузо, – усмехнулся гость.

– Гарик, что думаешь про семь чудес света?

– Думаю, что это культурологический анахронизм. Сам посуди, что для нас, людей, живущих в 21 веке, какие-то колоссы на глиняных ногах? Да и где они теперь Сады Семирамиды? Кто их видел?

– Э-э, нет, Сады Семирамиды прошу не обижать, я их видел!..

– Во сне что ли?

– Да нет же, наяву!

– Ты знаешь, Владлен, у нас в Чите был один врун, равного которому на всём белом свете не сыскать…

– Клянусь тебе, эти Сады я сам видел! Правда, гулять по ним нам, бедным простолюдинам, не полагалось. В Древнем Вавилоне порядки были строгие. Чуть что провинился, секли на площади только так!..

– Слушай, а с Фараоном Рамзесом ты случайно не встречался?

– С Рамзесом не встречался, а вот с Александром Македонским состоял в дружбе. Однажды, когда мы приехали в Синоп, он меня позвал с собой показать местное чудо.

– Какое чудо? Синопскую бухту?

– Да нет, он привёл меня к большой бочке из-под вина и сказал:

«сейчас из неё забавный тип вылезет, только не удивляйся его странным манерам» и постучал кулаком о стенку бочки. И действительно, из бочки высунулся обросший волосами старец и что-то пробубнил с недовольным видом. Это был Диоген.

– Да ладно врать-то! Не солидно для человека такого уровня прикалываться…

– Не хочешь верить, не надо! Мне-то что? Убеждать кого-то в своей правоте – дело безнадёжное. Гераклит мне говорил:

«Если бы люди получили всё, что они хотят, они от этого не стали бы счастливее».

Перейдя из комнаты на кухню и заварив кофе, Владлен и Гарик засели за шахматы.

– Сударь, меня поражает глобальность твоего мышления. Ты уже искал золото Емельяна Пугачёва, которое он утопил в каком-то озере, потом ты стал приглядываться к кладу своего предка, впрочем, как и я. Ты собираешься проникнуть в затонувший крейсер, в котором русские отправили золото в уплату за американское оружие. Я что-то стал путаться, на каком из вариантов ты хочешь задержать своё внимание? – Смычкин затянулся своей первой утренней сигаретой.

– Я ещё не принял окончательного решения, мне нужны инвестиции… – закурил и Гарик.

– Всем нужны инвестиции. Но с них ли надо начинать важное дело? Вот в чём загвоздка! Однако, твой ход, сударь.

– Держитесь левой стороны. Это где-то в метро прочитал, – перевёл разговор Гарик.

– Да и в жизни это надо иметь ввиду. Ведь куда как хорошо, когда человек придерживается именно левой стороны. – Владлен затянулся и пустил колечко дыма.

– Да, он, конечно, может придерживаться и левой стороны на словах, а на деле быть до мозга костей правым.

– И всё с этого иметь. На людях делает вид, что он весь из себя этакий либерал, правдоискатель, а где-то за кулисами заигрывает с власть имущими.

– И доносы строчит, – хохотнул Гарик.

– Это уж как водится. А мы, бедные и наивные, верим таким мерзопакостным людишкам. Открываемся перед ними нараспашку.

– Бедные, да ещё и наивные. Нет ничего гнуснее в жизни, чем бедность. Мало того, что человек бедный, да он ещё и наивный.

– Ну, это уж вообще ни в какие ворота, чтоб такой социальный порок как бедность нашёл столь неразрывное сочетание с другим, не менее гадким и мерзким рудиментом феодализма, как наивность. – Владлен был в ударе. Ему нравилось оказаться на своём коньке и порассуждать от всей души. Благо, нашёлся собеседник, понимающий его. Не зря он искал его аж с фонарём…

– У меня есть одна знакомая в Чите, которую зовут Марина Море.

– Море – это фамилия или партийная кличка?

– Это её фамилия.

– Странно… А что бы ты предпочёл, Гарик: одну Марину Море или море Марин?


– В юности меня влекло к одной девушке, потом ко многим, а теперь я снова предпочёл бы одну и надолго, и чтобы оставаться с ней на одном месте.

– Твои предпочтения мне понятны, тебя потянуло на местечковость…

– А кстати, как ты понимаешь слово «наместник»? – Гарик, сидя в пол-оборота, хитро косит глаза в сторону Владлена.

– Наместник – это тот, кто постоянно указывает собаке на её место, усмехается Владлен и добавляет спонтанно придуманную фразу: «Каждому, кто любит попсу, советуем завести по псу».

– А как бы ты назвал историю про человека, который щиплется в общем душе?

– Думаю, получается вполне душещипательная история…

– У меня один приятель Сысоев, химик по образованию, всегда ругается фразами, похожими на формулы, – говорит Гарик. – Скажем так: «Ангидрит твою перекись марганца!» А то иногда ещё хлеще выдаст фигуру речи.

– Как бы там ни ругался твой химик Сысоев, а его влияние на мировой порядок остаётся нулевым.

Смычкин поднял коня. Подержал его в воздухе и поставил на место. – Тут, брат, надо говорить так, чтоб горы рушились, и государства содрогались. Только тогда можно быть услышанным.

– Звучит масштабно, но будет ли этот грохот соответствовать нашим запросам и не ударит ли это землетрясение по нашим интересам? – Гарик всегда старался мыслить масштабно.

– Откуда нам знать о наших интересах, если все они определились таким мизером, который и интересом-то грешно назвать.

– Собственно, какая разница тому или иному господину, вставшему над нами, кому скинуть кроху со своего барского стола.

– Циник ты, однако, Смычкин.

– Не спорю, только я циник бывалый, а ты ещё молодой. Можно сказать, стажировку проходишь. Но уже довольно успешно.

– В чём ты усматриваешь мой цинизм?

– Ты ищешь девушку по фотографии, не будем в данном случае уточнять по какой именно фотографии, хотя, думается, это тоже имеет значение – кому бы пришло в голову искать девицу сомнительного поведения, заснявшуюся нагишом? Согласитесь, довольно странно, сударь. Кроме того, этот искатель ничтоже сумняшеся в первый же вечер затаскивает в постель удачно подвернувшуюся смазливую девицу, а наутро делает удивлённые глаза, когда увидел свою фамилию в списке претендентов на циника наших дней. Хорош гусь, нечего сказать.

– А главное, нечего возразить.

– Вот видишь, пара лёгких поведенческих штришков, и справедливость восторжествовала, ибо противник признал поражение.

– Но не в шахматах! – Гарик покачал головой, в некотором замешательстве держа ладью над шахматной доской.

ГОРОХОВАЯ УЛИЦА

В Старой Качели одна из центральных улиц была названа в честь князя Ханурика, от которого пошла династия старокачельских царей. История эта основана на том, что якобы старокачельские жители собрали сход под фонарём и решили просить на царствование чужестранного князя Ханурика. Кстати, Ханские пруды тоже были названы в честь Ханурика. На родине его называли Хан Урик, а старокачельцам больше пришлось по душе своё имя, созданное из сложенных двух слов. Князь принял послов, прибывших к нему с челобитной и, с большими оговорками, согласился править в Старой Качели. «В чём заключались оговорки?» – вправе спросить наш читатель. Во-первых, князь вытребовал для себя возможность выбора жены, по принципу: одну из ста. Для этого устраивались смотрины, на которые свозили самых красивых невест из всех волостей Старокачелья. Во-вторых, князь Ханурик пожелал приблизить к себе людей из своего княжества, в основном, людей из числа родственников. В-третьих, во всех землях Старокачелья он также решил насадить в качестве воевод своих приближённых. На эти условия старокачельцы отозвались своим требованием. Оно заключалось в том, чтобы те земли, которые принадлежали князю у себя на родине были присовокуплены к Старой Качели. Князь подумал сутки и дал согласие. Так без всяких войн, с каждым приходом во власть стороннего владыки, из десятилетия в десятилетие стали прирастать земли Старокачелья. Но самое интересное, что ханурики быстро ассимилировались и становились старокачельцами, а их исконные земли раз за разом прирастали к Старокачелью, постепенно превращая его в огромное государство. Этот способ захвата чужих территорий тихой сапой разработал не кто иной, как царь Горох. Он знал, что надо давить на самое слабое место в характере человека – на его тщеславие.

Назови соседнего кичливого царька выдающимся правителем и попроси его возглавить государство, потому что нет в наших землях людей с таким уровнем интеллекта, нет такого управленца «от бога», нет такого смелого и отважного полководца, каковым является имярек, так он тут же возгордится и, исполненный счастья от головокружительных похвал, тут же согласится на покорение соседней территории и установление полного контроля над ней, пока сам не окажется покорённым этими обаятельными и прелестными старокачельцами. И все ханурики, как один, вскорости начисто забывали, кто они и откуда они, и верою-правдою служили полюбившейся им Старой Качели. Во имя новой для них земли они старались, не щадя живота своего, и даже войною шли на несговорчивых соседей и силой отнимали у них лучшие земли. Они так входили в управленческий раж, что не было мочи останавливать их в верноподданнических устремлениях. И всё это они делали во благо Старой Качели. Вот как предусмотрительно глядел в будущее постаревший царь Горох. Недаром одна из центральных улиц, названная в честь князя Ханурика, впоследствии была переименована в Гороховую. Правда, когда с помощью противников этого несравненного государственного мужа возникла кампания по устранению всякого упоминания царя Гороха, имя его было вымарано из истории Старой Качели и, в частности, из названия старинной купеческой улицы. Всякие преобразования в Старой Качели непременно начинались с переименования улиц или даже населённых пунктов. После того, как Старая Качель расширилась до всех пределов, надобность в приглашении на царствование новоявленных хануриков отпала сама по себе. Правда, после хануриков во власти остались их последователи, которых в народе окрестили «хануриковичи». Всем известно, что у всякого явления есть свои противники и сторонники. Ещё в ту давнюю пору раздавались голоса против замысла уходящего царя Гороха приглашать во власть сторонних князей. Их возмущала сама мысль, что над ними будет поставлен чужой человек. Они выходили на улицы и всенародно кликушествовали:

– Мы что такие тупые, что сами не способны управлять в своих царских палатах? Зачем нам нужны разные варяги!

А когда их движение усилилось настолько, что пришлось далее отказаться от приглашений во власть сомнительных чужестранцев, тут и ушедшего в мир иной царя Гороха стали поносить особенно сильно. На этой волне недовольства и случилось переименование. Долго ли, коротко ли длилась власть самостийцев (так прозвали их движение), но хануриковичи всё-таки дождались своего часа и снова установили свои порядки в Старой Качели. Хануриковичи так и продолжали с подобострастием заглядывать в рот каждому иностранцу и приглашать их если не на царствие, то хотя бы на возглавление футбольной команды или завода какого-нибудь. Царя Гороха хануриковичи не особо жаловали, но исключительно из вредности, чтобы покрепче насолить самостийцам, снова вернули название Гороховой улице в центре Старой Качели.

ЗАПИСЬ В ДНЕВНИКЕ

Михаил Михайлович открыл дневник и стал читать. Забавно было вспомнить былые настроения, погрузиться в юношеские мечтания: «Я шёл от женщины пустой и угрюмый. Мимо брели люди. Прохожий в шляпе уткнулся в газету и не замечал весны. Я тоже не замечал её, кроме луж на тротуаре. Я думал, а что же есть любовь? И вдруг я в троллейбусе встретился глазами с юной курносой девчонкой. Сначала я не придал значения, но взглянув снова, я заметил, что она всё ещё смотрит на меня, чуть затаив улыбку в уголках губ. Какой-то прилив чувств, и на душе потеплело. Я не выдержал и улыбнулся ей. Тогда её затаённая улыбка выдала себя, и она, смутившись, отвернулась к окну, показав неглубокую ямочку на щеке. Когда она стала выходить, я невольно взглянул на неё. Перед последней ступенькой она оглянулась, и мы опять улыбнулись друг другу. И мне стало как-то грустно, что я потерял её так же внезапно, как и встретил. Так что же такое любовь?»

БАШМАК

Над небольшой Гужевой площадью, на которую открывался вид из кухонного окна художника Рузаева, висел на длинном проводе большой старый башмак. Никто не помнил, когда и кто повесил здесь эту злополучную обувку, зато Рузаев не представлял себе своего родного пейзажа без этой, теперь уже как бы и нерукотворной, а некой божественной принадлежности неба.

Грустно цедя чай в серую осеннюю непогодь, упитанный, с большой лохматой головой художник Рузаев видел, как об этот башмак ударялись рваные тучи; наблюдал, как в светлый зимний день башмак искрился от инея, любовался им, когда его окрашивала лёгкая, розовато-брусничная летняя заря.

Если летели птицы, то башмак как бы сопровождал их, и, вместе с тем, как-то незаметно вновь оказывался на привычном месте под провисшим между домами не то радио, не то телефонным проводом.

А то и вовсе бывали чудесные превращения у нашего башмака. Случалось, что летит реактивный самолёт, а семья Рузаевых ужинает за кухонным столом, и вдруг непоседа-сын как вскочит да как закричит: «Па-ма, смотрите, наш башмак на реактивном двигателе шпарит!» И точно: летит башмак с загнувшимся носком, а сзади него белый инверсионный след по голубому небу расплывается.

С годами все старокачельцы настолько привыкли к башмаку, что своего неба без него и представить уже не могли. Художник Рузаев стал рисовать его, да и другие тоже решили не отставать от мэтра. Даже отдельную выставку открыли, где всюду в пейзажах фигурирует желанный и узнаваемый атрибут старокачельского неба.

О башмаке сложили песню и даже не одну. Песни были бодрящие, маршевые, иногда лирические. Но что самое интересное: упоминание о башмаке нашло место в обновлённом тексте старокачельского гимна.

Люди старшего поколения, когда особенно ударялись в сентиментальность, невольно шли на Гужевую площадь, поближе к башмаку, и начинали вспоминать, как они, будучи молодыми и влюблёнными, проводили время, созерцая и всячески обшучивая качающийся башмак. Всем казалось тогда, что башмак этот был левым, то есть с левой ноги, и держится он буквально на честном слове – того гляди, упадёт. И упасть он должен был, по мнению любопытной и мелкопакостной толпы, где-то вот тут вот, прямо на их глазах, и не просто упасть на замусоренную площадь, а непременно на голову зазевавшегося торговца пирожками или кухарки, идущей управлять государством. Все ждали, предвкушая невиданное зрелище: огромный башмак падает на кормильца или будущего представителя власти и вызывает гомерический хохот зевак.


Время шло, а башмак, несмотря на то, что с виду висел довольно жиденько, падать, однако, не собирался. Ищущая приключений молодёжь стала терять терпение и всё реже ходила на Гужевую площадь с целью позубоскалить. С годами молодые люди по-иному начали относиться к башмаку: они стали его обожать, как скажем, большой крендель над булочной или огромную бутылку шампанского в витрине винного магазина. Позднее молодёжь сама, сделавшись хозяином жизни, стала обожать башмак сильнее, чем крендель или бутылку, а потом и вообще обожествила его, превратив в символ Старой Качели. Таким образом, всеми узнаваемый башмак перекочевал в герб, где на голубом поле были изображены фонарь на главной площади и парящий вверху башмак.

Поскольку наиболее нетерпеливые старокачельцы нет-нет, да и осмеливались посягать на святыню, пытаясь сбить его камнем или перебить провод из ружья, Председатель отдал приказ закрепить символ на мощном тросе, а если есть необходимость, то и заменить простой кожаный башмак на железный. Так и сделали, но только не на виду, а ночью, чтобы не вызывать недовольство отдельных экстремистов.

И теперь над Старой Качелью красовался новый образчик обуви из легированной стали, чтобы никакой ветер перемен уже не мог свергнуть его, и лишить старокачельцев их великой и главной цели жизни – каждодневного лицезрения над собой мощной поступи дивного башмака.


Находиться под башмаком стало делом привычным и в некотором роде чем-то неотъемлемым в жизни каждого старокачельца. Поэтому любое посягательство на башмак считалось делом недопустимым, зловредным и антигуманным. К тому же и бессмысленным. Были случаи, когда иные смельчаки брали винтовку с оптическим прицелом и прямо из окна стреляли по проводу, чтобы срезать башмак. Куда там! Не нашлось ещё ни одного стрелка, которому удалось бы перебить связи, удерживающие этот башмак в голубом поднебесье. Зато с каждого владельца огнестрельного оружия была взята подписка о неприменении ружья, обреза или какого-нибудь именного нагана против великого и всеми уважаемого символа.

Однажды в квартире художника Рузаева был произведён обыск, да так, что перевернули всё в поисках ружья или старинного самопала.

«Что вы делаете? Какое ружьё? Отродясь ничего такого не водилось!» – бегал между оперативниками хозяин квартиры, удобной для обзора площади, и беспомощно разводил большими пухлыми руками.

– Не вздумайте оставлять у себя посторонних непроверенных людей, – сказал лысый в кожаной куртке и строго посмотрел на перепуганного краснощёкого живописца.

– Что вы, что вы, товарищ комиссар!

ХОМЯЧИХА НЮША

Михаил Михайлович по обыкновению просыпался рано, умывался, ставил чайник и начинал кормить хомяка, который ещё не успел лечь спать, всю ночь, то бегая в колесе, то грызя проволочные прутья. К утру Тимошка, утомившись и истощившись, взбирался на свой деревянный домик и делался грустным и безучастным ко всему. Им овладевала апатия от невыразимой безысходности и от бесплодности всех его потуг выбраться на свободу и сбежать от своего одиночества.

Пожалев Тимошку, Михаил Михайлович попросил живущую по соседству студентку Латышеву Лену принести её хомячиху, которую она как-то выгуливала на поляне перед домом. Хомячиха Нюшка была такой же сирийской породы и жила одна. Сначала она отнеслась к Тимошке очень насторожённо и даже агрессивно. Но потом они разбегались друг за дружкой, разыгрались. К тому же Нюшке понравились всходы пшеницы, которые Михаил Михайлович специально выращивал в нескольких баночках на подоконнике. Понравилось «беличье колесо», которого у неё тоже не было. Это колесо смастерил по просьбе хозяина инженер Уклейкин.

Тимоша то и дело носился за Нюшкой, пытаясь обнять её своими лапками.

Михаил Михайлович и Лена переглядывались со смехом, наблюдая за играми хомячков. Они приятно соприкасались головами, а иногда бывший учитель не выдерживал и обнимал девушку, которая делала вид, что не замечает ухаживаний со стороны Михаила Михайловича.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное