Сергей Каратов.

Тайны тринадцатой жизни



скачать книгу бесплатно

ПЕРВЫЕ СВЕДЕНИЯ

При царе Горохе велись самые активные работы по строительству крепостей, дворцов, храмов и колоколен, торговых рядов и смотровых башен, каменных палат и домов, мельничных плотин и дорог. Об этом свидетельствовали многочисленные высказывания старокачельцев, где в берестяных грамотах, где в исторических справках, где в отчётах архитекторов, сохранившихся в книжной палате или в архивах Дворянского собрания, так и в беседах граждан Старой Качели.

Михаил Михайлович Дубравин и сам не раз слышал высказывания людей разных сословий про тот или иной объект:

«Да эту мельницу ещё при царе Горохе строили, стоит ли поэтому удивляться, что плотину прорвало…» Но мнение людей чаще носило не ироничный характер, а уважительный: «Этот дворец строили при царе Горохе, стены у него такие крепкие, что они ещё не одну сотню лет простоят». Или так говорили: «Дорогу к Усушке выложили камнем ещё при царе Горохе, а она и поныне служит, не то, что теперь строят по принципу тяп-ляп и готово!..» По количеству ссылок на царя Гороха вполне можно было представить тот невероятный объём проделанных строительных работ при этом правителе.

Собирая все сведения в новую главу о царе Горохе, Михаил Михайлович радовался своему открытию и понимал, что Председателю такая глава придётся по душе. Возможно, желая прослыть в народе самым уважаемым Председателем, он тоже решится на гигантское строительство, дабы не ютился бедный старокачелец в ветхом жилье, а стал активно переезжать в новые и комфортабельные дома. Главное, по окончании работы, важно эту рукопись передать лично самому Председателю, а не его подчинённым, которые тут же усмотрят в предлагаемой Истории Старой Качели намёк на плохо организованную современную жизнь и тут же рукопись затеряют, а то и чего хуже удумают – самого автора обвинят в предвзятости и крамоле…

«Да, – задумался историк, – тогда не то, что гонорар, а, не дай Бог, общественную порку учинят».

ЮРИДИЧЕСКИЙ КАЗУС

У новых старокачельцев, пришедших к власти, то ли со слухом было не всё в порядке, то ли с грамматикой… Во всяком случае, там, где некогда пролегал великий шёлковый путь, было построено государство, в экономическую основу которого устроители заложили великий шоковый путь. Может быть, по этой причине в Старой Качели сразу же была объявлена война букве Ё, как виновнице всех последующих бед, связанных с ошибкой в экономической программе. Согласно новому положению, писатель-историк Михаил Михайлович и вся писательская ассоциация лишались статуса государственной и становились организацией общественной. Обращаться в правозащитные структуры историк Дубравин не хотел, потому что, по его мнению, они защищали только правых, то есть полностью принявших нормы новой власти. А любой жалобщик на их незаконные действия расценивался как их антипод, то есть левый. В Старой Качели никакая власть не допускала левозащитных организаций, то есть организаций, защищающих права по-настоящему обиженных, а не изображающих из себя обиженных.

«Парадокс какой-то получается», – думал историк. Когда он поделился своими соображениями с Юстинианом, то советник Председателя сказал следующее:

– Никакой ясности в дела текущие не может внести тлеющий папирус истории! – так говорил Юстиниан.

Потом советник Юстиниан послал его в Управу и снабдил историка привычным советом:

– Придёшь на Золотой двор, там Хренского спросишь.

С ФОНАРЁМ

Владлен Смычкин стоял на шумном перроне Лозанского вокзала с зажжённой керосиновой лампой, которую держал высоко над головой, чтобы её не задевали в великом множестве толкущиеся тут пассажиры. Лампа «Летучая мышь» была новая, только что купленная поэтом в хозяйственном магазине, где ему и заправили её исчезающим в стране керосином.

– Её при случае можно заправлять и соляркой, – пояснил словоохотливый продавец. – Я сам на ночную рыбалку с такой лампой люблю хаживать, с другой какой-то керосину не напасёшься. А ты, наверное, для дачи берёшь?

– Нет у меня дачи, – развёл руками Владлен. И рыбачить ночами мне не доводилось. Это я, брат, человека хочу искать. А если повезёт, то и несколько человек поискать попытаюсь. Помнишь, Диоген искал человека с фонарём при дневном свете. Он просто издевался над обществом, а я не такой. Я приключения ищу. Пойду с этим фонарём, так сказать, прямо в гущу народа. Скучно стало жить без хорошей, дружной компании, без вольных и беспечных молодых людей, без шумных застолий, без путешествий на чём попало и куда глаза глядят. Все стали нудными и замкнутыми, никого из прежних приятелей не вытащишь, деловые и зазнавшиеся – срам, да и только! – Смычкин даже сплюнул в сердцах.

– Ты прав, пожалуй, – поддержал Владлена продавец, мужчина молодых лет и такой же словоохотливый, как Смычкин. Только у покупателя волосы были льняные, а у продавца тёмные и с залысиной ото лба. Нос у покупателя был длинный и с горбинкой, а у продавца – толстый, грушевидный. И руки у них отличались.

– Перен, – продавец подал руку грубую, потемневшую от физической работы. – Пьер Никандрович, – широко улыбнулся покупателю и щёлкнул подтяжками.

Смычкин, – подал продавцу свою тёплую, пухлую руку покупатель. – Владлен Валерьянович, поэт.

– Как интересно, впервые в жизни вижу живого поэта. Вот только, – Перен сделал виноватый вид, – К сожалению, ничего Вашего читать не доводилось. Так уж вышло, что мало пришлось интересоваться поэзией.

– Это не имеет значения. Поэзия – работа души. И рассчитана она для узкого круга читателей, если, конечно, поэт не переключился на писание дешёвых песен-однодневок. Но это отдельный разговор.

– Верно, – согласился Пьер Никандрович. Следовало бы продолжить наш разговор в более приятной обстановке. Посему я приглашаю Вас к себе домой этим же вечером.

Продавец пошарил в кармане серого халата и достал блокнот с карандашом. Написав адрес и телефон, он протянул листок Владлену.

– Постараюсь быть, – откланялся Смычкин своему новому знакомому и направился к выходу.

На одном из путей люди ждали прихода поезда «Южный колорит», который опоздал на целых три часа. Но это было сущим пустяком по сравнению с другими рейсами. По радио постоянно объявляли, что поезд из Новомарсельска опаздывает на пять часов, поезд из Турина – на семь часов, поезд из Болоньи – на восемь часов…

«Поезд из Владиальпийска, – проговорил мысленно Владлен, – опаздывает на неделю. Всё ясно. Наконец-то, с каждой ветки железной дороги начали сыпаться обильные плоды перестройки», – размышлял поэт.

Тем временем, с поезда номер двадцать, прибывшего из Читы, двинулись толпы пассажиров, неся или толкая перед собой груды багажа. Среди прибывших особенно забавным показался парень в спортивной куртке и спортивной сумкой через плечо. Он, как никто другой, удивлённо уставился на молодого мужчину в чёрном плаще, с белой шевелюрой, развевающейся на ветру. В его правой, высоко поднятой руке, светился фонарь «Летучая мышь». Молодой пассажир приблизился к чудаку с фонарём. Он поставил свою огромную спортивную сумку на бетонный пол, достал сигарету и закурил. При этом он продолжал наблюдать за Смычкиным, хотя заговорить, похоже, ещё не решался.

Во всяком случае, не торопился. Ему было ужасно интересно, что это за человек, и какого чёрта он здесь делает с этим фонарём? Может, это какой-то условный знак для встречаемого им пассажира.

Наконец, парень в спортивной куртке не выдержал и обратился к Смычкину:

– Ждёте кого-то с поезда?

– Может, и жду, а что?

– Да нет, ничего, просто любопытно стало, с чего бы это среди бела дня человек с зажжённым фонарём делал?

– Ищу человека.

– Просто человека или кого-то конкретно? Я вот тоже ищу одну девушку.

Хочешь искать её вместе со мной?

– Хочу, потому что у Вас, наверное, опыт по поискам людей, а я ещё только начинающий искатель, то бишь, неофит в этом деле.

– По части поисков женщин я, не скрою, кое-какой опыт имею. Возможно, он пригодится тебе.

– Буду признателен.

– В таком случае, чего мы тут стоим? Пошли искать твою девушку, – сказал взбодрённый Смычкин. Надо сказать, что при упоминании о девушках, а в особенности при их появлении перед ним, поэт преображался невиданным образом: лицо его приобретало поразительно блаженный вид, глаза его становились масляными, а в голосе появлялась мягкость и вкрадчивость, и ещё целая гамма новых оттенков, местами доходящих до обволакивающего душу шёпота…

– Фонарь, наверное, можно и погасить, – предложил попутчик.

Все ещё витающий в облаках Смычкин нехотя приподнял стекло с помощью рычажка и задул пламя.

– Будем считать, что на сегодня я свою программу выполнил, – сказал поэт. – А теперь давай знакомиться! Меня зовут Владлен Валерьянович Смычкин. Я – поэт. А ты что за птица, прилетевшая сюда с тенистых берегов?

– Я – кладоискатель, Гарик Закирьянович Милютин. Можно называть просто Гарик, я не обижусь.

– Ну, ты еще салага, чтобы так уж сразу обижаться. Когда я был в твоём возрасте и меня называли по имени и отчеству, я улавливал в этом определённую издёвку. Ну, и какую же ты девушку ищешь, Гарик Закирьянович?

– Вот теперь и я почувствовал подвох с твоей стороны.

– Ну, хорошо, я буду называть тебя только по имени.

– Годится. Что касается девушки, то я заполучил одно фото и влюбился в ту красавицу, что изображена на нём.

– Покажи.

Милютин полез в грудной карман своей спортивной куртки и вынул оттуда бумажник. Цветное фото было вставлено в прозрачный кармашек, а изображена была на нём белокурая девица, полуразвалившаяся на диване, как говорится, в чём мать родила. Единственным предметом на этом прелестном теле были жемчужные бусы, которые стекали с изящной шеи, обвивая с двух сторон правую грудь.

– Хороша, ничего не скажешь. Вот этот клад ты и пытаешься найти?

– Этот тоже.

– Что значит «тоже»? Тут, парень, что-то одно: или девушку, или клады.

– Найду девушку, а потом снова возьмусь за клады. К тому же теперь закон готовится новый: всё, что найдёшь, – твоё. Ну, разумеется, кроме вещей, представляющих историческую ценность.

– Где же ты собираешься искать свою Лоли?

– Откуда ты знаешь, что её зовут Лоли?

– Э-э-э, милый мой, что бы я был за поэт, если бы не знал, как зовут такую девушку.

– Такую, или эту девушку. Это же разные вещи.

– Уж не подозреваешь ли ты меня в том, что я похитил твою красавицу?

– Кто его знает, может, и похитил… Откуда тогда ты знаешь её имя?

– Я не знаю имени этой девицы, просто брякнул наугад, что свидетельствует о моей богатой интуиции.

– Так и поверил тебе, старый повеса!

– Я бы на твоём месте вёл себя скромнее.

– Ну да, как бы не так, он, видите ли, мою девушку успел приласкать. А меня учит скромности.

Смычкин остановился и громко расхохотался.

– Нет, вы только полюбуйтесь на этого молодого нахала. Я впервые вижу и тебя, и портрет твоей девушки. А ты уже успел меня, и приревновать, и обвинить в смертных грехах. Поразительно! Просто какой-то клинический случай.

– Тогда смешно стало и Гарику. Теперь они хохотали на пару, привлекая внимание прохожих, фланирующих по уютной площади.

– Слушай, почему ты решил, что твоя Лоли живёт именно в Лозанне, а не в Мюнхене или Масломакане?

– А где ещё может жить такая красотка?

– Ну, мало ли где. Скажем, в той же Старой Качели есть очень даже премилые дамы.

– Премилые дамы и во Владиальпийске есть, да вот такой, как моя Лоли, наверное, нет нигде, кроме Лозанны.

– В таком случае, я сделаю твоему феномену маленькое разъяснение. Дело в том, что девушки в провинции скромнее, нежели в столице, и фотографироваться на порно воздерживаются. А здесь другие нравы. Вот ты и решил, что лучшие именно здесь. Темнота!

– Ну, хорошо, Влад, будь по-твоему. Ты человек бывалый в этих вопросах – тебе и карты в руки. Говори, куда податься бедному крестьянину?

– Сначала скажи, откуда у тебя это фото?

– Мне его привёз приятель, когда я занимался поисками пугачёвского золота. Он сказал, что купил его у одного глухонемого в поезде Усушка – Утруска. Мне же подарил в качестве сувенира, чтобы не скучал в лесу.

– Тогда почему ты утверждаешь, что её зовут Лоли?

Гарик почесал репу и хмыкнул:

– По правде говоря, сам не знаю. Тоже, наверное, интуиция подсказала.

Они снова расхохотались, на этот раз ещё громче и заразительнее.

– Ну, ты, парень, даёшь! Повеселил старика! …Так ты говоришь интуиция?

– А как же! Мне, как кладоискателю, она вообще необходима.

– Как ты думаешь, Гарик, стоило бы нам сейчас обмыть нашу встречу или нет? Лично мне кажется, что нам не мешало бы выпить и подкрепиться для начала. Большие дела, сударь, требуют больших вложений, – сказал Владлен Валерьянович, ставя лампу на тротуар и обе ручищи с растопыренными пальцами упирая в живот.

– Убедительно говоришь, – отметил Гарик. – А главное вовремя.

Одни говорят, что богатство – это грех, другие говорят, что любвеобилие – это разврат, третьи уверяют, что желание хорошо поесть – это обжорство. Все говорят, но никто ни от чего не отказался. В таком случае, мы-то зачем должны отказываться?

– Верно понимаете принятую идеологию! – одобрил нового друга поэт.


Смычкин решил отстраниться от всех своих прошлых связей и дружб, как он говорил, «надо стать отвязанным». Поэтому он не повёл Гарика по своим излюбленным писательским и актёрским Домам, по кафе, куда сбегаются после продаж картин художники, куда заглядывают бойкие журналисты и наезжают клёпаные байкеры. «Всё, – решил для себя Владлен, – про музу – ни слова».

Надо пояснить читателю, что в ходе переименований старокачельских населённых пунктов бывший город Мухобойск переименовали в Лозанну. Так всему старокачельскому Высокочтимому Выпендриону показалось красочнее и благозвучнее. В кафе, которое называлось «На золотом крыльце», народу было немного, но вид двух молодых мужчин сразу же привлёк внимание как буфетчицы в белом, расшитом бусинками кокошнике, так и двух официанток с вышитыми старокачельскими узорами на белых передниках.

– Среди этих девушек не видишь свою Лоли?

– Нет, месье, её тут и не стояло.

– Эти девушки, между прочим, тоже, что спелые персики!

– Не пудри мозги, сэр. Красота жизни не в количестве побед, а в их качестве.

– Не отрицаю роли качества, но, милый мой, без количества тут всё-таки не обойтись.

– Только, если в разумных пределах.

– О чём спор, господа? – подошла и к их столику одна из официанток. От неё пахнуло новомодными духами фирмы Эка-невидаль и кондитерскими специями. Её зеленоватые глазки сверкали, а тонкие пальцы приплясывали по спинке жосткинского подноса.

– О девушках, разумеется, – покосился на юную блондинку Гарик.

– Куда ж мы без вас? – поддержал приятеля Владлен и подгрёб к себе официантку, обхватив её за талию.

– Что будем заказывать?

– Для начала требуется информация. Вот этот прекрасный юноша, принц, можно сказать, – Владлен склонил льняную голову перед Гариком, – ищет свою принцессу. Дай-ка сюда её фото.

Гарик достал бумажник и протянул фото Лоли официантке.

– Ништяк! – сказала та и, нежно высвободившись из объятий Владлена, пошла к своим подружкам. Те окружили её и стали рассматривать обнажённую Лоли. После чего буфетчица подняла свою головку в кокошнике и показала большой палец, что означало – здорово!

– Давай снимем их и ко мне, – предложил Смычкин.

– Но я же ищу даму своего сердца.

– Не уподобляйся Дон Кихоту. Тем более, что твоя Дульсинея, тоже думаю, времени зря не теряет.

– Умеешь ты, однако, убеждать. Но это – меня, что намного проще. Теперь попробуй убедить дам, что им это очень необходимо…

– Это уже мои заботы, сударь. Но ты тоже не должен сидеть пень-пнём. Поведай нам о своих кладах: поменьше казуистики, побольше мистики и эротики.

– Ладно. Но должен заметить, что в тебе умерли одновременно Джозеф Ланкастер, Макаренко и Сухомлинский.

– Пусть так, лишь бы не я сам.

НАРИЦАТЕЛЬНЫЙ СМЫСЛ

В Старой Качели понятие «искусство» давно уже обрело нарицательный смысл, потому что суть его заключалась не в том, чтобы общество умело оценивало блестящего творца, а в том, что кучка специалистов постигла искусство в деле раздувания гениев буквально из ничего.

Что касается литературы, то с ней дела обстояли ещё сложнее. Подобно тому, что по соседству с добропорядочностью всегда умеет пристроиться лукавство или мошенничество, то и рядом с литературой в Старой Качели всегда пристраивалась разношёрстная публика: то, смотришь, политик стал издавать свои мемуары, то певец выдал откровения, то артист обрисовал закулисную жизнь. Все хотят попасть на чужое поле и там ещё показать себя не с худшей стороны. Относительно профессиональных писателей разговор особый.

Литературу в Старой Качели делили на периоды, а писателей периодически сажали. Правда, в последнее время в этом деле наметился прогресс: фигурально выражаясь, писателей стали сажать «на хлеб и на воду». Ни одна разновидность искусства не понесла таких моральных и материальных потерь, как литература.

Подумав немного, Михаил Михайлович отложил перо и стал смотреть на закат. Стол его стоял на балконе, лёгкий ветерок освежал лицо и теребил выбившийся из-под берета седеющий чуб. Солнце нижним краем диска опустилось на плоскую крышу дальнего девятиэтажного дома, и пока горела между двумя затяжками сигарета в руке историка, успело погрузиться за панельное здание полностью. Только тут, глядя на уходящее светило, Михаил Михайлович отчетливо осознал и ощутил, как скоротечно время и как мало его отпущено человеку для свершения всех своих дел, как малых, так и великих.

ОХ, УЖ ЭТИ НАЗВАНИЯ!

В Старой Качели была до революции улица, названная именами двух святых: Козьмы и Домиана, по имени церкви, возведённой на ней. Мы уже сталкивались с тем, что в Старой Качели любые перемены были связаны с полным стиранием всего, что могло напоминать прежние времена. Под такую «стирку» попала в ходе революционных перемен и улица, в простонародье именуемая; «Козьмы и Демьяна». При переименовании этой улицы, старокачельский Совет народных депутатов решил присвоить этой улице имя человека новой формации – пролетарского поэта Демьяна Бедного. За годы проживания на улице с новым названием люди хоть и не стали большими почитателями таланта Демьяна Бедного, но всё-таки успели привыкнуть к новому звучанию в названии их улицы, потому что бедность их окружала повсеместно и стала чем-то неотъемлемым во всей их последующей жизни. И то сказать, само отсутствие богатых уже предполагало патологическую и безотрадную бедность. Не было барского или хотя бы купеческого размаха в создании пышного особняка с колоннами, фризами, с арками, с башнями, со стенами, стилизующими крепость, с дорогими внутренними убранствами, с полами, сияющими разноцветным камнем или паркетом. Вместо этого скучные стандартные дома для простых обывателей…

Спустя несколько десятилетий власть сменилась, и возникла необходимость в пересмотре названия. Оно и понятно: что это за перемены в общественной жизни, если чего-нибудь не разгромить или не переназвать?

Когда люди узнали, что их улице снова грозит переименование, они вышли на Гужевую площадь и потребовали новую власть не делать этого. В пику им возникло движение ревнителей старого, дореволюционного названия. Столько лет прошло, а люди в душе вынашивали желание вернуть имена православных святых. Новая власть никого слушать не стала и, не разбираясь, кто за кого, всех под одно разогнала с помощью полиции и водомётов. В том и заключалось отличие демократии от всякого рода авторитаризма, что она не расстреливала народ, а поступала вполне гуманно – разгоняла его с помощью дубинок и резиновых пуль. К тому же негласно было решено никаких поэтов и писателей, воспевающих жизнь бедноты и сочувствующих бедноте, не допускать ни к государственным дотациям для издания их книг, ни к средствам массовой информации, чтобы впредь не появлялись на очищенном от бедноты Олимпе любимцы из народа. Возникли новые слова: секвестрирование, люстрация, сегрегация, угрожающий смысл которых был скрыт за этим лексическим камуфляжем, не будоражащим сознание народа.

Новое наименование было дано и городскому Совету. Помог вездесущий Юстиниан, который сказал, что лучше всего подходит название, какое было в Риме при императоре Юстиниане. Тогда высший орган власти назывался Высокочтимый Выпендрион. Новая власть пришла не совсем законно, поэтому старалась быстрее перевести Старую Качель на рельсы рыночной экономики, не церемонясь ни с голосами народа, ни с выбором названий новых институтов власти. Юстиниану доверяли, и новое название без всякой проверки на историческую достоверность было утверждено единогласно. Следующее решение было вынесено уже новосозданным Высокочтимым Выпендрионом, и указ этот был связан с названием улицы Демьяна Бедного. Постановили, что отныне она будет носить такое узнаваемое название и противниками, и сторонниками переименования. Вот так в рамках политической респектабельности возникла в центре Старой Качели компромиссная улица Козьмы и Демьяна Бедного.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29