Сергей Филиппов (Серж Фил).

Роман Ангелины. Фантастический роман о фантастической любви



скачать книгу бесплатно

Я поля влюбленным постелю

Пусть поют во сне и наяву,

Я дышу и, значит, я люблю,

Я люблю и, значит, я живу.

В. Высоцкий.


Иллюстратор Сергей Филиппов


© Сергей Филиппов (Серж Фил), 2017

© Сергей Филиппов, иллюстрации, 2017


ISBN 978-5-4485-0254-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая. БЕГСТВО

Россия. Окрестности С. Петербурга. 2003г.


Тёмная пелерина неба незаметно, но настойчиво высветлялась и из чёрно-белой, вернее, чёрно-серой, превращалась в светло-серую, небрежно вымазанную небесным импрессионистом ало-малиновыми полосами. И эти полосы, едва заметно мерцая, придали небесной поверхности объём, высвечивая ярче и чётче те стороны облаков, что были обращены к солнцу, в то время как противоположные края облаков ещё не налились красками и их тёмно-серые кромки терялись на фоне неба. Стройные, но пышные ёлочки ухватили первые солнечные зайчики и повесили их на свои макушки, словно не июль только-только вступил в свои права, а рождественский декабрь заканчивал очередное турне по планете.

Тишина.

Покой.

Но это всего лишь вздох, вздох певца перед началом выступления. Сейчас он наберёт в грудь воздуху и начнёт!

И он начал! Но только в самое первое мгновение певец был один. Он не успел закончить даже первую ноту, как со всех сторон запело, засвистело, защёлкало, и от недавней, казавшейся такою прочной, тишины не осталось и воспоминанья. Где уж там какому-либо хору, пусть он даже будет трижды Пятницким, сравниться с хором этим! Этот хор перепоёт кого угодно и безо всяких спевок и репетиций! Какие коленца, какие рулады! Но вот хор умолкает на миг, и в тишине теперь чётко слышится хриплое карканье простуженной вороны. Она старается вовсю, ей её пение кажется самым лучшим, самым изящным (как нам, людям, близко это чувство!). Птичий хор, цепенея от такой наглости, рассыпается, и только из черёмуховых кустов доносятся стоны – это соловей, эталон и совершенство птичьего вокала, не может сдержать негодования. Но вот невидимый дирижёр взмахивает своею палочкой, и выступление хора продолжается!

А восток уже цветёт красно-золотым заревом. Вот-вот солнце выползет на бледно-сиреневое небо и полновластно там воцарится.

И, наконец, вот он, первый луч, яркий и резкий, как удар клинка в начале поединка!


Роман стоит у окна давно, всю короткую, незрелую, прозрачную ночь. Но для него нет ни времени, ни этой белой ночи. Не сразу он чувствует и уколы лучей-клинков, хотя они очень настырны и вышибают из глаз капельки слёз. Но, когда жжение в глазах становится невыносимым, а капельки превращаются в ручейки, Роман отворачивает лицо и смахивает влагу со щёк.

Он подходит к зеркалу и долго вглядывается в него. Да, вряд ли ему нравится то, что он там видит: воспалённые глаза, трёхдневная щетина и полное отсутствие во взоре желания жить. И только муки, душевные муки так явственны и зримы на этом измождённом лице. Видать, здоров и массивен камень, что гнетёт душу. Такой бы взять, обрамить цветами и венками, и он так здорово подойдёт к могилке! И будут приходить зеваки, и любоваться им, и восхищаться его величиной, и умиляться красотой, и… снисходительно осуждать того, кто улёгся под ним до срока, но по своей глупости! А вы так разве не делаете? Не учите уму-разуму, стоя над цветущим холмиком, тех, кто жил не по вашим правилам, дышал не вашим воздухом, любил не вашею любовью?! Нет? Значит, вы просто молодцы, и памятник вам уже где-то высекают и переводят деньги за газ, чтобы вечный огонь возле него не угасал!..


Роман резко тряхнул головой, словно пытаясь прогнать отражение, но оно, криво ухмыльнувшись, засело в чреве зеркала намертво. Тогда он отвернулся, подошёл к столу, заваленному исписанными листками, и уселся прямо на него и на эти листки:

– Ну что, поэт, закис? Струсил? Душонка и внутренности трясутся, а во рту сохнет? Ты же всё решил, всё разложил по полочкам, все потаённые уголки осветил лампочкой логики!

Роман вытащил из лежавшей на столе пачки сигарету, сунул её в рот и, достав из кармана зажигалку, вновь заговорил сам с собой:

– Видишь, до чего ты дошёл, даже курить начал. А ведь лет пятнадцать игнорировал это дело! Погоди, ещё и запьёшь горькую, коли тут на денёк задержишься. А то и того проще – дурдом или кладбище!.. Смелее, раз всё решено! Смелее! Вспомни Пушкина, уж он-то не колебался, пошёл на Чёрную речку, хоть и чётко знал, чем всё кончится!

Роман чиркнул зажигалкой, прикурил сигарету и вновь подошёл к зеркалу. И его отражение не замедлило появиться:

– А как же она? Ведь она так прекрасна, так невинна! Ты не боишься, что она без тебя погибнет?! Она тебя так любит!

Роман глубоко вдохнул сигаретный дым раз, другой и энергично замотал головой, словно желал, чтобы она оторвалась от шеи и укатилась прочь:

– Нет-нет! Это ей только кажется, она слишком юна, она так неискушённа! Она ещё совсем ребёнок. В этом возрасте все влюбляются, а после всё проходит бесследно, как майские заморозки.

Отражение в зеркале скривилось, словно у него там, в зазеркалье, могли болеть зубы:

– Ты всё придумываешь, нет, ты всё врёшь! Придумывать – это твоё ремесло, но ты – врёшь! Врёшь себе, врёшь ей. А она просто тебя любит, любит и совсем не думает о разнице в летах! А ты думаешь! Нет, ты её не любишь!

– Я люблю её, это ты врёшь! Я и жив только ею! – Роман пытался вытянуть из сигареты дым, не замечая, что она совсем сгорела. – Я люблю её и поэтому… я должен уйти!

Он снова подошёл к столу и выудил из-под листков небольшой стеклянный пузырёк. Поднёс к глазам, встряхнул его, и в пузырьке что-то чуть слышно брякнуло. Роман открыл пробку и вытряхнул на ладонь содержимое склянки. Это были несколько белых горошин величиной с большую дробину. Потом он закатил все горошинки обратно в пузырёк, оставив на ладони одну, а склянку спрятал в карман куртки:

– Ну, вот и всё, пора. Пусть я решил неправильно, но я решил и назад шагнуть уже нельзя!

В это время до ушей Романа донёсся певучий скрип входной двери, и послышались чьи-то лёгкие шаги:

– Это она! Скорее!

Роман без раздумий бросил в рот горошинку, и она, попав на влажный язык, мгновенно растаяла. Тело сбросило вес. Потолок плавно поменялся местом с полом, окно раздалось вширь и стало больше стены. Свет перед глазами Романа сначала погас, но тут же появился, но теперь был он голубым, с сиреневым отливом. Звуки пропали, и тишина осязаемо ударила по барабанным перепонкам, отчего внутри сделалось муторно и тоскливо. Но очень скоро вернулось спокойствие и даже некоторое блаженство, и Роман понял, что его куда-то несёт невидимое течение. Свет и сознание стали меркнуть, и последнее, что смог увидеть он, были глаза его любимой, полные слёз и печали…

I

Роман в последний раз ударил по клавише пишущей машинки и откинулся на спинку стула. Старенький стул устало и привычно скрипнул, словно жалуясь на свои преклонные года и на своего хозяина, абсолютно не щадящего ни свою мебель, да и ни самого себя. Но Роман не слышал ничего. Ни этих жалостливых стонов колченогого приятеля, ни потрескивания деревянного дома, ёжащегося от февральского мороза.

Вот и закончено произведение, вот и поставлена последняя точка в романе. Но где же радость на лице творца? Где ликование? Или не получилось то, что было задумано? Сюжет ли порастерял кружевную изящность, рифмы ли вышли тусклы и банальны или финал – венец творенья – не разложил всё по своим полочкам? А может быть, просто усталость, обычная усталость всему виною? А как вы думали, только размахивание кувалдой утомляет до отрубания? Или рыхление грядок и перетаскивание с родных предприятий в милые дома излишков сырья и товаров? Конечно же, и перемывание косточек ближних, и выявление неправедного образа жизни дальних тоже работка ещё та – трудоёмкая и утомительная! И всё же, смею вас уверить, что написать что-нибудь путное – это работка будь здоров! И силы она отнимает и физические, и душевные, выжимая из писателя больше, чем он в состоянии отдать. Нет-нет, никакого противоречия в этом не высвечивается, но если вы не верите, то попробуйте сами что-либо сочинить, и, будь то проза-жизнь или стихи-смерть, вы поймёте, вы почувствуете всей своей сущностью, что не такое уж это лёгкое занятие – сочинительство!

Но что-то мы отвлеклись от нашего героя. Итак, он закончил роман, но вместо радости и удовлетворённого изнеможения впал в хандру, затосковал. И нет больше, кажется, причин, объясняющих это. Точно нет? А вот и неправда. Есть! Есть, и это не просто одна из причин, это – главнейшая причина. Это – смысл жизни! Это – ЛЮБОВЬ!

Всё? Отсмеялись? Отдышались? Да-да, я явственно слышу все эпитеты, которые вы щедро отпускаете в мой адрес. Но неужели же вы думаете, что я вам всё не объясню?! Все вы, конечно, испытали любовь, ну, или хотя бы о ней слышали, что есть, мол, такая штука, от которой люди умирают и воскресают, взлетают в небеса или обрушиваются в геенну огненную. И, любит ли мужчина женщину или женщина мужчину, либо, как это стало модно ныне, любовь голубеет и розовеет, но объект любви – человек живой, из плоти и крови (есть, правда, некие некрофилы, но они слишком смердят, чтобы о них стоило говорить). А вот ведь бывает любовь и иная. И в этом случае объекты любви не живые люди (но и не мёртвые, слава богу!), они – придуманные! Да что я вам открываю тайны, вы же прекрасно всё знаете и помните и Пигмалиона, и Галатею. Вот так и Роман, подобно древнему ваятелю, влюбился в свой персонаж. Он её, придуманную самим собой, знал и представлял до мельчайших деталей, до завитка русых волос, до искорки лукавства в голубых глазах. Он ясно видел, как она хмурится или улыбается, как прикусывает губку, о чём-то задумываясь. Он чётко слышал её голос, звонкий, чистый и немного низкий. Он знал все её жесты, походку, привычки, он не просто всё это знал, он всё это лицезрел воочию. Он был уверен, что хоть это он её и придумал, но она есть, она реально существует! Единственное, чего не знал Роман – где она? И ещё он, цепенея от ужаса, понимал, что никогда и нигде её не встретит!


– Вот и всё, роман закончен, а с ним закончена и жизнь! – Роман поднялся со скрипучего стула, походил минуту по комнате и упал на диван. – Как я ни оттягивал этот момент, как ни пытался обмануть сам себя, уповая на ненормальность психики, всё тщетно. Видно, дьявол подсказал мне этот сюжет. – Он уткнулся лицом в подушку, глуша стон, готовый вырваться из истерзанной души, и захрипел, словно пришло его последнее, смертное мгновение.

Нет, не сразу, далеко не сразу вошла в Романа эта странная любовь. Да и не может писатель или поэт не влюбляться в свои персонажи, будь они самые мрачные и несимпатичные. Поначалу он только любовался своею героиней, восхищался её мыслями и поступками, следил с волнением за её жизнью.

Тут нужно сделать маленькое пояснение, а то, я вижу, вы и на меня-то смотрите, как на человека со слегка сдвинутой «крышей». Я вас уверяю, что это только так кажется, что писатель сам, волею своей фантазии ведёт героев по лабиринту сюжета и определяет все их действия. Отнюдь нет. Придумав основную линию сюжета и главных героев, писателю остаётся только наблюдать за ними и всё записывать. Я ничуть не придумываю, это чистая правда, а если какой-то литератор станет вас уверять, что это он и только он хозяин своего произведения и своих героев, то… не читайте его «творения» и не вникайте в его слова, этот человек просто зарабатывает писаниной!

Одним словом, любование и восхищение Романом героиней своею легко и незримо переросло в самую настоящую любовь! Я и сам почти не верю, что так может случиться, но ведь… случилось же!..


Час ли пролежал в полубредовом оцепенении на диванчике Роман или день, или прошло четверть вечности, а, быть может, промелькнуло лишь мгновение, неведомо, но внезапно всё изменилось. Роман резко поднялся с ложа, потянулся до хруста в суставах и потёр кулаками глаза.

– Как странно, – пробормотал он, – кажется, я не спал, но мне снился сон. Но я ничего, абсолютно ничего не помню, ни единой детали! Но то, что это было прекрасно – несомненно!

Он присел к столу, взял в руки последний исписанный листок своего романа и улыбнулся. Да, чёрт возьми, он улыбнулся! Впервые за последние дни или даже недели! Что же произошло? Не лишился ли, боже мой, бедный Роман последних крупиц разума под действием этой странной любви?!

Нет-нет, не бойтесь, рассудок его не помутился, по крайней мере, больше, чем у кого-либо из нас. Всё происходит именно так, как и должно происходить, по всем правилам сочинительства. Необходимо максимально нагнести обстановку перед основными событиями. А поскольку вот-вот должно произойти явление героини (моей самой любимой героини!), то мне и приходится, волей-неволей, подчиняться этим правилам. И опять я слышу упрёки, что, дескать, не велик тот писатель, кто действует в угоду каких-то правил, пусть и общепринятых. Нужно экспериментировать и наплевать на все каноны, только тогда можно создать что-то действительно грандиозное! Тысячу раз, миллион раз согласен с вами! И всё же мне есть оправдания. Во-первых, если у вас хватит терпения дочитать этот роман до конца (или, хотя бы, до половины), то вы сможете заметить и, надеюсь, оценить, что меньше всего я стараюсь соблюдать какие бы то ни было правила. А во-вторых, кто вам сказал, что мне очень хочется прослыть великим? Хотя, конечно, это было бы не самым плохим, что случается в жизни художника, но тщеславие – хвала Господу Богу! – не моя стезя.

А Роман, пробежав глазами последние строки своего творения, вновь улыбнулся:

– Что со мною происходит? Почему мне так хорошо, почему я абсолютно спокоен? Может быть, Бог смилостивился и забрал обратно то, чем он меня так щедро, но по ошибке одарил?

Конечно же, никто не шепнул на ушко ответы на эти глобальные вопросы, да Роман и не ждал этого, он был человеком, который сам задаёт вопросы, и сам же на них отвечает. Да будь иначе, не фиг было бы ему и браться за перо!

Печка ли слишком добросовестно начала отдавать тепло прогоревших берёзовых дров или кровь побежала по телу быстрее, но Роману стало нестерпимо жарко. Он расстегнул ворот джемпера, а потом решил и вовсе его снять, но передумал. Он сделал по-другому: вышел сначала на верандочку, а потом и на крыльцо.

А природа явно готовила сюрпризик. Ещё недавно, яркое до рези в глазах, звёздное небо помутнело, словно его задёрнули куском старого, измочаленного штормами паруса, а прозрачный, как ключевая вода, воздух стал видим и осязаем. Проснулся ветер и негромко принялся что-то напевать. Вначале его пение походило на колыбельную и было приятно и мелодично. Сухая позёмка зашевелилась и начала искусно заплетать снежные косички, перевивая их в красивейшие узоры. Но вот ветру наскучило колыбельное однообразие, он на мгновение совсем утих, но тут же дунул мощно, порывисто, и аккуратный узор снежного макраме легко рассыпался на миллионы частичек. На сером небе уже появились первые гости. Хотя нет, это были вовсе не гости, это были завоеватели, вернее их дозор – тяжёлые чёрные тучи. Они надвигались быстро и неотвратимо, царапая свои брюшины об острые пики елей, и из этих разорванных брюшин просыпались грязно-белые хлопья. А ветер уже не пел, он рычал и бесновался! Он легко и грубо хватал за макушки сосны и берёзы и безжалостно гнул их к земле, пытаясь переломить напополам, а снежные массы свивал в огромные серые валы, но тут же их распускал и бросал в серое небо.

Роман стоял на крыльце и восторженно наблюдал за рождением пурги. А та, словно видя это, старалась вовсю. Она плакала, выла и хохотала, стонала и вздыхала с придыханием, как коварная соблазнительница. Но Роману она представлялась пьяной маляршей, которой стали вдруг ненавистны все цвета, кроме серого, и она окрасила всё-всё в грязные, неживые, мрачные оттенки этого колера.

– Ах, чёрт, какая прелесть! Кажется, что весь мир встал на дыбы и потерял разум и расчётливость! Ах, какой ветер, какая свежесть!

Роман вдохнул резко и глубоко коктейль из свежайшего ветра, на треть разбавленного снежной пылью, и внутри него будто вспыхнуло пламя бенгальских огней – оно горело, но не обжигало.

А пурга, на мгновение умолкнув, вдруг яростно вскричала, как роженица в пик схваток, и утихла совсем. Этот крик эхом прокатился в голове Романа, а сердце как будто остановилось.

Прекратилась и пурга.

Плевра серой пелены медленно разорвалась и явила перед Романом ЕЁ!

Да, это была ОНА! Та, которую он сам по крупицам вылеплял, со страстью, с великой любовью. Он, её создатель, вдохнувший в неё жизнь, но он же и ставший её рабом!

II

«Нет, так не бывает! Это сказка!» – слышатся мне скептические возгласы. Да конечно не бывает, не бывает! Я и сам это прекрасно знаю. И всё-таки это произошло, это случилось, и случилось именно так! Я ведь вам объяснял, что мог бы всё это придумать и представить более реально. Но в том-то и дело, что ничего я не придумываю, я лишь записываю то, что происходит, и уж коли я написал так, значит, так оно и было. Честно-честно, мне и самому-то верится во всё это с трудом!


Роман застыл, как глыба мрамора. В первое мгновение он даже не понял, что же произошло. Эх, где же вы, Родены, Проксители и Церетели, ведь вот, перед вами, такой бесподобный материал! Был бы я ваятель, я б такое высек из него!

Оцепенение прошло быстро, и наконец-то наш бедный поэт стал осознавать, что перед ним не чудное видение его мечтаний, а существо земное, реальное!

А она же ничуть не удивилась такому приёму, словно предвидела его или, может быть, просто знала, как неотразима?! Ведь была она так прекрасна, что, будь на моём месте даже сам великий Пушкин, и он бы не нашёл нужных эпитетов (Сергеич, надеюсь, ты на меня не в обиде?!). Мороз-эстет слегка подкрасил её щёчки и оттенил припухлость губок, но он не груб с нею, не холоден, он нежен и осторожен. Угомонившаяся пурга, пошив из снежного пуха платье, бережно накинула его на неё и замолчала, знать, любовалась своим шитьём и, конечно, ею. Налюбовавшись, пурга вскочила на спину ветру и помчала прочь отсюда, чтобы ломать покой другим.

Да, здесь она покой сломала! Сердце Романа бьёт набат, лёгкие задыхаются, глаза слезятся. Весь свет плывёт и раскачивается, и глаза поэта не видят ничего и никого, только она перед ним, только ОНА! Каждая чёрточка, каждая деталь её ему знакомы, но она ещё прекраснее, ещё милее, чем та, которой он любовался в своих реальных мечтах!

Он бросился к ней, нет, он полетел к ней, как сокол, как коршун, как орлан. Сейчас, сейчас он бросится к её ногам, обнимет их и, наверное, умрёт от счастья! А если не умрёт, то расскажет, нет, пропоёт о своей любви и пусть она решает дальше, как ему жить, да и жить ли вообще!

Эх, как легко совершать безумные шаги, как легко признаваться в любви не в реальности, а лишь мысленно! Как легко находятся именно те слова, что нужны, как просто и непринуждённо они скатываются к стопам любимых! Вам это тоже знакомо? Тогда вы без труда поймёте, что никуда Роман не помчался, тем более, не полетел и не упал к ногам любимой! Как самый зачуханный истукан с острова Пасхи стоял он на крылечке и явно не в состоянии был что-либо сказать или сделать. Скорее всего, он бы так и окочурился от холода, если бы она не проявила инициативу:

– Я вижу, вас я удивила! – она потёрла носик варежкой и по-детски рассмеялась, но смех этот был некоей защитой – и в ней, верно, тоже жили робость и неловкость.

Роман от звуков волшебного голоска ожил и задышал, потом зачерпнул ладошкой мягкий пушистый снег, бросил себе в лицо, и его понесло. Он быстро о чём-то заговорил, засуетился, рывком распахнул дверь и предложил гостье войти.

Она вошла и первым делом прижалась к горячему печному боку:

– Как хорошо, боже мой! – прошептала она, словно пропела.

Потом скинула шуршащий пуховик и небрежно, но грациозно бросила его на стул. Красивый, узорчатый свитер был ей немножко велик, но, тем не менее, красиво и выгодно подчёркивал безукоризненные формы её фигуры.

А Роман глядел, и всё больше узнавал в гостье свою выдуманную любимую, в мгновение ока ставшую такою реальной и близкой. Да, это они, озорные, но ласковые глаза, это они, подружки-брови, отступившие друг от дружки, словно меж них промчала тень ссоры! Да, это они, нежные губки, которые слепил самый великий, но грозный ваятель! И эти губки, чуть влажные и сочные, разлепились, и полились певучие, как плачь свирели, слова:

– Если бы вы знали, Роман Петрович, как я рада видеть вас и этот дом! Я много раз тут бывала, я всё здесь знаю. Вот там, за печкой, стоит столик, за которым вы так любите работать, особенно, когда на улице лютует мороз или колобродит метель. Ваша рука бежит, и на бумажной глади тянется цепочка неровных, иногда и вам не сразу понятных слов. Но это не неряшливость, это – вдохновение, наитие. Да и не может быть иначе, ведь если стихи пишутся ровными, чёткими строчками, значит, в них нет ни страсти, ни боли, ни любви! – она умолкла, но внимательно смотрела на Романа, ожидая, каков же будет эффект от произнесённых слов.

А эффект был. Да нет, это был не эффект, это был аффект! Легко и непринуждённо покинула Романа логика, а, вместе с нею, и здравый смысл, ну, и за компанию с ними, реальность восприятия окружающего мира. Все умные и полугениальные мысли веером разлетелись кто куда, а в голове осталась лишь мыслишка одна, простая, но очень верная:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7