Сергей Е. Динов.

Пастель для Галатеи. Кинороман. Дневники 90-х



скачать книгу бесплатно

– Не забывай об общих планах, Марат. Сделай несколько средних, – смягчился к живым, посоветовал эксперт. – Зафиксируй расположение тел. Детали выдели, важные для следствия, а не лично для тебя, художник с большой Ху. Колото-резаную рану горла сделай мне во всех ракурсах. Надо понять, чем резанули. Татуировки кадрируй, каждую отдельно. Прочитаем, где, кем и когда были сделаны. Блокнот с выдранными страницами сними. Видишь, продавлины, вероятно, от шариковой ручки. Можно выявить текст. Ботинок… предположительно совместного производства, старые наручные часы «Полет». Это поможет опознать трупы, – и продолжил занудным тоном для диктофона с микрокассетой, что держал в левой руке:

– Второй труп. Молодой мужчина, 25—27 лет. Огнестрельные ранения в количестве трех. Явные подпалы одежды. Стреляли с минимального расстояния. В обоих случаях сделаны контрольные выстрелы в голову.

– Какая же ты зануда, Флип! – проворчал фотограф Марат, оскалился в отвращении от собственного занятия, пощелкал затвором фотоаппарата. Попыхал «блицем», отчего мрачные живые люди будто замирали в движении, а трупы напоминали поверженных древних актеров в гипсовых масках с застывшими черными ртами и глазницами. – Жжжуть! Такое выстави в багетах, народ замрет от ужаса. Мрак. Лица, не пойму, запудрены?

– Наркоту сыпанули. Похоже, пацанва на конкурентов нарвалась. Убрали курьеров, – терпеливо пояснил судмедэксперт, принюхался. – Ан нет! Мука. Похоже, простая гастрономическая мука, – поднес ко рту диктофон. – Лица погибших обильно посыпаны порошкообразным составом, предположительно, мукой…

– Пижоны в Питере завелись. Косят под колумбийцев. Галстук хотели вывесить, уроды, – прохрипел капитан, низко склонился, тронул труп молодого парня за подбородок, отчего из горла погибшего послышалось посмертное хрипение. – Не успели. Явно кто-то помешал.

Фотографу стало плохо. Он шарахнулся в сторону, долго, натужно погыкал в подвальное оконце дома, будто пугая домушников и выпивох. Ругаясь на собственную слабость, все же спросил капитана:

– Галстук?

– Режут горло. Язык вывешивают на грудь, как… как… Что тут не понятного? Отвяжись!

Фотограф вновь безвольно откачнулся к черноте подвального провала.


По Фурштадской от Таврического сада медленно катило такси с зеленым огоньком, перед светофором у Литейного моста остановилось. За баранкой руля придуривался, чтоб отогнать усталость и сон, покачивался в такт «дворникам» мордатый, будто бульдог в щетине, таксист с выпученными от недосыпания и регулярной выпивки глазами.

– Крепче за шоферку держись, баран! Рекламная служба «Русского радио»! – послышался из окна машины шутовской голос ведущего радио. Водила оскалился в улыбке, тут же скривился, глянув вправо, на пассажирское кресло, будто было там наплевано.

– Ааа, блин! Чем дальше в ночь, тем больше козлов! – ругнулся таксист.

Машина резко газанула с разворотом на Литейный мост.

В салоне откинуло на спинку кресла пассажира, полуживого, со взглядом выпученных глаз, застывшим в желе запоя. Лоб пассажира был туго перетянут жгутом зеленого платка, судя по страданиям на мгновение оживших глаз, для того, чтобы голова не лопнула, от боли. Это был давишний фотограф Марат, парень лет тридцати. Он с трудом ожил складками выразительного лица, шутливо выложил пальцами кадр на глаз, щелкнул языком, будто затвором фотоаппарата. Но не получил в ответ даже презрительной ухмылки таксиста. Вновь загнулся вниз, под приборную доску машины, словно подбирая постоянно развязанные шнурки, громко икнул.

– Эээ! – угрожающе прохрипел таксист. – Только попробуй… Блииин! Вышвырну!

Таксист презрительно сморщился.

– Совсем разучился молодняк водку жрать!


Щупальца фар скользнули по черному колодцу двора и уперлись в тоннель подъезда. В глубине двора сбликовал мокрый асфальт. Черный скелетик детского велосипеда сиротливо прижался к углу дома. Приоткрылась дверца машины. В лужу выпали босые ступни ног пассажира.

– Поплюхайся, блин! – со злорадством прохрипел таксист.


В сыром подъезде раздалось неуверенное шлепанье шагов, будто отбивали живую рыбу на ступенях. Муторно пахло затхлым бытом старых петербуржских домов, гнилой картошкой, непросохшими валенками, сыростью подвалов.

От холода и тяжелого похмелья под дверью квартиры номер 36 в нерешительности мялся, сотрясался всем телом от озноба ночной пассажир, Марат. Без особой надежды он дважды грохнул кулаком в драный дерматин двери. И успокоился. Из квартиры не донеслось ни звука.

Марат вздохнул от безысходности, понимая состояние людей, которых он разбудил, но которые, из принципа, не откроют ночью, хотя, похоже, и глянули в мигнувший светом дверной «глазок».

Ночной странник потоптался перед окном лестничной площадки между этажами, забрался на широкий деревянный подоконник, пошевелил скрюченными пальцами грязных озябших ног, согреваясь, передернул плечами, зевнул кротко и смиренно. На губах его скривилась страдальческая улыбка одинокого, кинутого на произвол судьбы человека.

Колодец дома проваливался глубоко вниз, напоминал смятый в рулон бумажный макет со слюдяными незрячими глазницами. Ни одно окно не светилось. Ни одного звука не доносилось из чрева спящего дома. Марат ткнулся лбом в колени, расслабленно задремал.


Исступленно, как вой сирены, рванул тишину гудок такси. Марат нервно дернулся, упал с подоконника, побежал вниз, к спасительной квартире номер 36. Дубасил кулаком в эмалированную бляху номера, как обезумевший, призывая, если не спасти, но временно выручить страдальца фотопленки и спиртного. Дождался ответных звуков, загнулся подобострастно у дверной ручки, икнул в замочную скважину:

– Эт-то й-я-а, Из-з-ольда.

Приоткрылась дверь на цепочке. В темном проеме проявилась сонная молодая женщина, в белом махровом халате, в тапочках с пушистыми помпонами. Она была чистая, просветленная, томная, словно усталая от векового сна, замотанная бинтами отмокающая мумия египетской красавицы. Марат вновь икнул, виновато напоминая о себе. Женщина отвела пальцем тонкую прядь волос, сощурилась близоруко, равнодушно взглянула на ночного гостя. Она все делала медленно, нарочито медленно, как бы давая понять, что оказывает великую услугу одним тем, что поднялась с постели, в два часа ночи.

– Из-зольда, ч-ч-еее-р-рвонец з-займи… пожжжался… нааа т-такси… т-там, – с трудом двигая челюстями, выговорил продрогший Марат. Глупо, заискивающе улыбнулся.

И то верно, не глупо ли, заявиться ночью к бывшей супруге и просить денег взаймы, чтобы оплатить такси? Тут не каждый, даже настроенный благожелательно, оценит мрачный юмор пришельца. Марата корежило от холода, головной ломоты, но он стойко держался, бесконечно надеясь на женское милосердие и всепрощение. Напрасно. Бывшие жены, если не вышли повторно замуж, никогда не прощают. Бывшим в радость унижение бывшего.

– Я-я, – печально откликнулась с пола беременная кошка. Изольда тапкой мягко задвинула, вернула животинку в квартиру.

– В-вот, – кивнул Марат, мол, даже скотина понимает тягостное состояние нуждающегося человека.

Кошка выскользнула из-под белого халата на грязный половик у двери.

Изольда презрительно глянула на грязные босые ноги Марата.

– Почему со мной? – риторически спросила она в пустоту, не надеясь на ответ, прикрыла дверь.

Марат присел на корточки, поднял кошку за передние лапы, легонько потряс, благодаря за участие.

– Я-я, – печально протянул он, потрогал кошку за брюшко. – К-котятки? К-коты – скотины!.. П-почему я был с ней? Д-да п-потому! Их бин И-з-зольдаттэн! – вдруг выкрикнул Марат страстно, истерично и зло, встал перед дверью навытяжку, выбросил руку ладонью вперед, потом гулко стукнул кулаком в грудь. Эхо вторило по всему подъезду. – Их бин И-з-зольдатен, ж-женуля! Да потому с мутерной своей ты, как была, так и осталась грубой, безжалостной солдафонкой, стервой! С ма-ма-машей своей! Осфальтовной! А я для тебя кто? Был. Пееервым. Во-от! Первый – это первый навсегда! И всё – на хер-р-ц, мин херц?! Да? Всё навсегда кончита?! Эх, ты – женщина Изо Льда!

Марат выговорился в своем сложном монологе и затих.


Изольда в полутемном коридоре квартиры привалилась спиной ко входной двери в терпеливом ожидании очередной выходки бывшего сумасбродного мужа, изысканно потерла виски тонкими пальчиками, картинно закатила глаза, хотя зрителей рядом не было.

Взвинченный голос Марата вновь донесся с лестничной площадки:

– Ребенок – мой! Дочь. Глаза! Уши! Мой! И квартира! Я сделал! С отцом. Твоим – моим! Вод как! Твоим, как моим! О!

В коридоре квартиры тускло светилась пыльная лампочка. Юноша с круглой тыковкой животика, томный, красивый, утонченный, с длинными жидкими волосиками по телу, двадцатилетний недоросль, выполз бочком из двери кухни, зябко завернулся в простыню. Он жевал и мычал, пытаясь, вероятно, что-то спросить или извиниться за юношеский, неумеренный жор.

Тридцатилетняя Изольда, при виде юного любовника, почувствовала себя глубокой старухой, вяло, устало отмахнулась рукой.


На гулкой лестничной площадке Марат самозабвенно философствовал, повторяя окончание каждой фразы и дожидаясь отзвука эха:

– Возня. А! Вся жизнь – возня. И люди в ней – возилы! Ммм? Муха? Ходить, нет, так и не научилась? – поводил он кошку на задних лапах. – П-пора! Пора! Я уже научился! Дааа. Постоянно на задних! Но – нет. Не умею держать равновесие по жизни. Не умею. Но постоянно. На задних. И она постоянно! – кивнул на дверь. – И – все! Мы! П-постоянно! Все! На задних! Перед кем?! Где?! Достоинство? Где гордость?! Где всё? А? О! Беременна?! М-молодец! А я? Нет, не молодец. Никак не могу забеременеть навсегда творчеством, искусством. Постоянные выкидыши! И я – выкидыш – фффотох-художник. Через Ху. Ху-дож-ник. Творю! Творюууу! А чего? Кому? Кому это ну? Кому? Мне? Мнееее. Бромпортрет в окурках. Мне?! И мне все это по!!! Н-насыпьте брому в рану мне! – с театральным пафосом прогорланил Марат и сбежал – повалился вниз по крутой лестнице.

Беременная кошка на половике жалобно вякнула ему во след:

– Яаа?

Марат задрал голову:

– А что ты, жжживотное? Ж-жди. Потомства. Я же жду? И ты жди. Разродов. Прощай!


В коридоре квартире затаившийся юноша в простыне чавкал с полным ртом.

– Дай ему, Золя. Выпить, – высказался он, наконец. – Больной. Что взять?

Старуха Изольда, в молодом обличье спящей красавицы, выдержанно, спокойно, безо всяких эмоций, словно окончательно проснувшись, сказала:

– Уйди. Ляг. Прошу. Мальчик. Мой.

Юноша прожевал.

– У тебя газом пахнет, – вздохнул он. – И тараканы. Повсюду.

Друг

Под утро горловины питерских дворов взбила пена молочного рассвета. Марат отчаянно колотился в другую дверь, последнюю как надежда. Прогремели ключи в старом замке. Босой, трясущийся от холода Марат осветился тихой радостью.

– Ч-ч-еее-р-рвонец… д-два… з-за б-ботинки, – жалобно простонал он. – Т-такси. Там. В-внизззу.

Худой, болезненный человек неопределенного возраста, Кирпичиков Прокопий Прокопьевич, типичный персонаж писателя Достоевского, всклоченный со сна, в потертом драповом пальто, накинутом на голые плечи, отступил в коридор квартиры.

– Проходите, проходите, Марат, вы ж-же озябли! Нельзя же так не беречь себя! – воскликнул он, с бесконечным состраданием истинного интеллигента. Его тоже трясло, но скорее от недомогания и легко растрясаемых нервов. – Т-такси, у п-парадного?

Марат кивнул из последних сил, но потом помотал отрицательно головой. Вымученная улыбка некоторого облегчения перекосила его лицо.

– У ч-черного! – уточнил он.

В старинных домах Петербурга по-прежнему были настежь открыты на разные случаи жизни «черный» и парадные входы в подъезд. Приход выпившего, грязного, жалкого Марата был как раз тот самый «черный» случай.

Но ведь нашлась в безжизненном нагромождении каменных изваяний вечного города единственная всепрощающая душа, которая поняла и простила свинское состояние мелкого, ничтожного типа, даже не спросив, почему, собственно, молодой еще человек, не лишенный неких творческих способностей, нажрался, простите, в эту ночь, как скотина, и не соображает, куда приткнуть свою тощую задницу и дрожащую душонку.

– Д-да. У-ч-черного, – подтвердил Марат. – М-меня, каж-жется, ув-волили. От… везде.


Кирпичиков в пальто, под которым белели солдатские кальсоны с тесемками, выскользнул из черной пещеры подъезда во двор и тут же промочил в луже тапочки.

– Ах, беда, беда! – тихо возмутился он.

Долго препирался у открытой дверцы такси, выкупая у водителя армейские ботинки Марата. Отдавал мятые купюры с трудом, как человек знающий цену даже малым деньгам, в досаде, что не на дело они были потрачены. В окне третьего этажа высветились седые волосы. Старушка, мама Кирпичикова укоризненно покачала головой.


Хмурился утренний заспанный Петербург. Ничто не радовало глаз, не лето уж будто нынче, а ранняя осень, или поздняя весна. Мохнатым мочалом плыли над домами тучи, цеплялись за трубы, за антенны, переваливались через вершины крыш. Ветер беззвучно подергивал струны проводов на столбах, выдувал из ржавых водостоков труб унылую мелодию скоротечности жизни.

Ленивым котярой потягивался над Малой Невой Тучков мост. Выполз на его спину веселый розовый вагончик трамвая. Румяной неваляшкой раскачивался в кабине тучный вагоновожатый. Беспечно отхлебывал из термоса утренний горячий кофе, смачно закусывал бутербродом, даже чавканье полного рта будто было слышно в хлюпанье луж под рельсами. Вагоновожатый радостно улыбался. Улыбался, направо и налево, вперед и назад в пустой салон. Веселенький трамвай катился сам по себе. Не всем, однако, грустно было в мрачном городе.


У перил моста перед профессиональной видеокамерой, установленной на штативе, топтались двое: лохматый, низенький и длинный, сутулый в бейсбольной кепке, режиссер и оператор.

– Успел? Снял? – раздраженно спросил режиссер.

– Снял, – с неудовольствием ответил оператор.

– Искорки были видны?

– Были, – уныло отмахнулся оператор и проворчал:

– Вторую ночь без сна! Первый трамвай, первый трамвай! Это и есть твоя поэзия Петербурга?! Могли снять второй, третий! Зритель бы ничего не понял. Титр бы дали: ПЕРВЫЙ! На аглицком. И был бы трамвай первым. Мы бы сами назначили его первым.

Оператор негромко и беззлобно ругнулся и продолжил свое стариковское ворчание, хотя старше режиссера был лет на десять, при сорока своих годах:

– Закоченеешь тут ихним летом летним. Во, щас попрут, как из улья! И все по кадру будут первыми.

– Кто вчера предложил Биржевой? По нему вообще трамваи не ходят! – возмутился режиссер.

– Там был самый красивый план! С видом на Биржу, – оправдывался оператор. – А кто не заметил, что рельсы на мосту ржавые и кривые?! Сам ходил, сам смотрел, сам выбирал. В камеру давно заглядывал? Много там видно в чебэшном телике величиной с пятак?! – оператор указал на окуляр видеокамеры.

– Такие мелкие телики смотреть, только глаза портить, – небрежно пошутил режиссер. – У меня – домашний кинотеатр. Полтора на два. Каждый вечер – сеанс. Для друзей.

– Лишний билетик найдется? – спросил оператор.

Телевизионщики примирительно посмеялись, подхватили аппаратуру, направились к студийному РАФу.

Розовый вагончик весело протренькал на Петроградскую сторону. Следом за ним, будто прорвало плотину: на Тучков мост вылезали стаи трамваев, расписных, звонких, жизнерадостных.


В утренних сумерках захламленного коридора, перекошенный со сна и запоя, Марат долго пытался прозвониться по телефону. Аппарат был старым, неуклюжим, черным слоником елозил по тумбочке. Палец Марата срывался с диска номеронабирателя, дрожащие руки с трудом удерживали непокорное допотопное устройство. За спиной Марата выстаивал смиренный Кирпичиков. Когда Марат приглушенно ругался очередной неудаче с диском или длинным гудкам в трубке, Кирпичиков сдержанно просил:

– Тише, пожалуйста. Мама уснула очень поздно.

– Где жжже шшшатаются эт-ти тв-ворюги? – возмущенно шипел Марат. – Пр-росил же с утрева никуда с гостиницы не исчез-зать.

Дозвонился по другому номеру, что близоруко вычитал в драной записной книжке, конспиративным сдержанным голосом доложил в трубку:

– Трупы сдал, – кивнул голосу в трубке. – Аванс получил, Да. Уже потратил. На долги. Нет, все долги! Вчера уволился. Невмоготу. Тр-рупы твои снимать – невмоготу. Нет, москали не отвечают. Будут. Уверен, буду вовремя. Не подведут. Как только, так и… Когда я подводил тебя, Марягин? Всегда? Не ври!.. Бум! Бум на месте втроем точь-в-точь. Обещаю! – для безропотного друга за спиной пояснил, когда положил телефонную трубку на тумбочку:

– Р-работы все-равно зав-вались! Б-будем при капусте, Халтурыч. Тока б-боюсь все напутать – перепутать. Тогда кранты! Не те, так другие порешат и бросят труп в Обводной канал! Так. Не забыть. Тр-рупы и компромат – Маряге. Порнуху – Бебе. Развалюхи – Фикусу. Остальное – себе. Архив творчества.

Оживляж

В полуподвале кафешки – сумрачно и неуютно. Пахло сигаретным дымом и винным перегаром. Валялись под столами комки салфеток, окурки, чей-то грязный туфель 45-ого размера.

Головной болью занудно трещала люминисцентная лампа под потолком, тускло освещала стойку с хромированным ящиком кофеварки и, для особого шика, антикварным кассовым аппаратом «National. Kronor», производства 1910 года.

Под ступеньками, у входной двери за столиком сидели мрачные Кирпичиков с Маратом. С мокрым платком на голове, с тоской на мятом лице, Марат уныло и тупо разглядывал болезненного товарища, его тонкие дрожащие пальцы. Кирпичиков, зябко кутался в допотопное, потрепанное пальто с ниточками на рукавах, с блаженной улыбочкой юродивого пил кислятину горячего чая. Долго примеривался, неровно раздавил булочку пополам. Рассыпал крошки. Предложил половину другу. Марат кисло поморщился, помотал головой, отказываясь. Кирпичиков пожал плечами, с удовольствием съел обе половинки.

Потянуло приторным одурманивающим ароматом молотого кофе. За стойкой, словно на сцене мини-театра, возник гладко выбритый налысо бармен в ослепительной рубашке и жилетке. Он расправил оплывшие жирком плечи, покрасовался. Его предовольное лицо во всю голову лоснилось здоровьем и достатком.

– Закусываем?! – басом пошутил он.

– М-мы? – возмутились хором Марат с Кирпичиковым.

– Ладно. Принимаю во внимание ваше трагическое СОСт! Подходи, брат, прими во благо организма, – бармен склонился под стойку.

Марат вздернулся и застыл, как легавая1111
  – легавая (лягавая) – порода охотничьих собак.


[Закрыть]
на дичь, вытянул тощую шею из куртки.

Бармен с артистизмом, присущим влюбленным в свою профессию людям, ловко выставил на стойку блюдце, чайную чашечку и ложечку. Нацепил на край чашечки надрезанный кружок лимона. Замер, ожидая реакции публики. Аплодисментов не последовало. Взмахнув белой салфеткой, бармен исчез.

Марат, будто змея под гипнозом тягучей мелодии дудочки факира, выполз из-за стола. Приблизился к стойке. В чашечке бликовала коричневая жидкость. Марата раздуло от возмущения.

– Чааай?!

– Эх, друг мой запойный, – прозвучал из кухни голос бармена. – Оба вы няние потеряли.

– Соглашусь. В отсутствии Инев оба Яния затерялись, – самобытно и сложно выразил Марат свое понимание японской философии об Инь-Ян, шумно втянул ноздрями воздух. И расплылся по стойке в улыбке умиротворения. Балансируя, будто канатоходец, он пронес между столиков чайную ложечку точно к носу Кирпичикова. Глоток коньяка мог достаться товарищу за сочувствие, но всё остальное, простите, болезным, на поправку здоровья. Кирпичиков сморщился осуждающе, отвернулся. Марат, как ребенок, причмокивая губами, посмаковал из ложечки алкоголь, потом вернулся к стойке, залпом выпил содержимое чашки. И проводил проникающую внутрь живительную влагу ладонью по груди до самого желудка. Бармен с предельным пониманием сопереживал из-за барной стойки.

Марат замер в блаженстве. Дошло. Принюхал выпитое лимоном.

Незначительная, казалось бы, сцена была с блеском отыграна двумя актерами. Лишь Кирпичиков не включился в игру, остался безучастным зрителем. А зря, ведь это принесло действующим лицам крохотную радость, с которой можно было начинать утро хмурого дня. Марат ожил и порозовел.

Весь смысл в игре и даже не в финале. Финал всегда – конец, хоть радостен, хоть грустен.

– А?! Ну? Как?! – c восторгом воскликнул Марат и подергал бровями. – Укропыч?! Живем! – и великодушно поделился добычей, положил лимон на блюдечко Кирпичикову и снова вернулся к стойке в знак благодарности за спасение. Кирпичиков в одиночестве зажевал отрез цитруса, покривился, не побрезговал витаминами.

Великодушный бармен тоже остался приятно доволен. А уж как остался Марат! Маленькое милосердие вовремя – лучше большой подачки с опозданием.

– Ааа! – затянули на два голоса бармен и Марат, мягко вкручивая указательные пальцы в грудь друг друга.

– Вод как! Жизнь! Она и в жилах тепла! – выдал Марат.

Кирпичиков уныло смаковал лимон. Безрадостно было человеку. Похоже, его сегодня съедали свои, нелегкие мысли, и никак они не вписывались в утреннюю разминку знакомых.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6