Сергей Е. Динов.

КУКУ-ОБА. Дневники 90-х. Роман



скачать книгу бесплатно

Редактор Ти Нгоянма

Редактор Алексей Черевичкин

Дизайнер обложки М. З. Серб

Фотограф М. З. Серб

Корректор Тимофей Колобов


© Сергей Е. ДИНОВ, 2017

© М. З. Серб, дизайн обложки, 2017

© М. З. Серб, фотографии, 2017


ISBN 978-5-4490-0295-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Об авторе

«Пойду, поймаю образ на перо», 1979 г.


Экслибрис, 1991г.


Сергей Е. ДИНОВ,

автор сценариев анимационных, документальных, художественных фильмов и телевизионных сериалов, романов «СВЕРЧОК ДЛЯ ДЕВОЧКИ» (в редакции издательства ЭКСМО: «ЛОХ И БАНДИТЫ», «ЛОХ – ДРУГ БАНДИТОВ», «МЕШОК БАКСОВ И НЕМНОГО РУБЛЕЙ», «ГОП СО СМЫКОМ»), романа «БАРЫШНЯ С ПЕТЛЕЙ НА ШЕЕ» (журнал АСД), «МАСКАРОН», «НЕВОЛЬНИЦА», «ВЫПОЛЗИНА», киноромана «БЕЗДОНКА», сборников рассказов «ДАЛЬНЕЕ НЕБО», «ЛУТКОВА ИЗБУШКА» и др.

Книга Первая. КУКУ-ОБА11
  Куку-оба – с тюркс. яз. буквально – Горелая гора.


[Закрыть]

Из серии «Дневники 90-х»

Основано на реальных событиях.

По давней литературной традиции стоит предупредить читателя, что…

Все персонажи повествования вымышлены и любое возможное совпадение с реальными людьми совершенно случайно.

К узнаваемой местности вымышленное действие не стоит привязывать слишком серьезно.



От автора

«Отряд бросился на бронепоезд, зачумленный последним страхом, превратившимся в безысходное геройство».

А. Платонов, «Сокровенный человек».

Мятая-перемятая «общая» тетрадка в 96 листов, в коричневой, клеенчатой обложкой, прошитая грязными суровыми нитками попала к автору повествования не случайно. Досталась по наследству. От друзей, которые стали прообразами персонажей.

«Хулиганские зарисовки балбесов, попавших под бандитский замес в горячих 90-XXL».

Такова была надпись шариковой ручкой на заглавном листе в качестве эпиграфа.


– Что там всё карябаешь, борзописец? – как-то спросили Артура, по прозвищу Бальзакер, его друзья по вынужденным приключениям.

– Путевой дневник, – ответил записыватель и добавил многозначительно:

– Заверну в пакет. Суну в склеп второго века до нашей эры. Засыплю землей. Вдруг отыщут и кому-то сгодится?

Компания расположилась на бревнышках перед костром на высоком утесе побережья моря.

Краснокожие, распухшие от пьянства и палящего солнца их лица, будто индейские маски, застыли в недоумении перед катаклизмами беспутной жизни. Сутулый, стриженый налысо гуманоид Бальзакер терпеливо водил шариковой ручкой по листочку бумаги. В мерцающем оранжевом отсвете костра близоруко щурился, присматривался к кривым строчкам, терпеливо продолжал свое бессмысленное, как казалось, занятие.

– Кому сдалась твоя дурацкая писанина?! – задирались друзья.

– Потомкам, – иронично отвечал Бальзакер.

Некоторые были знакомы с творчеством незадачливого актера и сценариста… со слов самого написателя. Отпечатанные на пишущей машинке «Юность» листы, исписанные кривым почерком ученические тетрадки, пачками отлеживались у Бальзакера в картонных ящиках из-под конфет и печенья. Написатель никогда, никому ничего не давал почитать. Боялся злобных оценок и отзывов, боялся, что украдут сюжеты.

– Не будет у тебя потомков, трусливый, паталогический холостяк.

– Даже самый ничтожный человек – это дневник жизни, – философствовал Бальзакер. – Он достоин, чтоб его вспомнили, и не должен исчезнуть бесследно.

– Кто? Дневник или человек?

Бальзакер промолчал, продолжал накарябывать в тетрадке путевые заметки.

«Замерший Азов серебрился под луной чешуйками гигантской рыбы, что всплыла в волшебную полночь», – прочитал Точилин через плечо сочинителя.

– О! Да ты у нас сказочник, Бальзакер?! – приятно удивился Точилин.

– Хочется сделать жизнь красивой… хотя бы на бумаге, – мечтательно прошептал Бальзакер.

Через три дня Артур бесследно исчез. Пошел окунуться, как он выразился. Скорее всего, – утонул в мутном волнении Азове или странном озере, пугающим своим спокойствием, что замерло среди глины и камышей каплей метров сто на пятьдесят на утёсовой террасе азовского побережья. По слухам, озеро было метеоритного происхождения. Образовалось миллион лет назад.


90-е годы прошлого столетия было уникальным временем становления бандитского капитализма в России, передела власти, собственности, территории и личности.

Бурные девяностые нынче сидят в креслах двухтысячных. Для вольных художников кресла чиновников и в прошлом, и настоящем ровным счетом ничего не значили. Кресла они считали упокоением для жирных задниц и ненасытных желудков. Период откровенного бандитизма оставался для истинных художников своеобразной эпохой Возрождения к творчеству, в которой, как оказалось, можно зарабатывать приличные средства даже собственным трудом, конечно, если удалось сохранить здоровье и саму жизнь.

Лоскутное одеяло

Сумасшедшая беготня, поездки по оформительским подработкам и «халтурам» закончилась шоком и остановкой дыхания. На одну минуту. Но этого было достаточно, чтоб переосмыслить короткий отрезок жизненного пути, когда друзья творили вместе.

Уют родительского дома с детства Точилин воспринимал, как образ лоскутного одеяла. Сначала бабушка для рожденного внука пошила одеяльце из разноцветных лоскутков, что бережно хранились годами в комоде. Затем и мама дошивала лоскутками одеяльце сыну, пока жизни родителей не оборвались в авиакатастрофе. Это тепло уютного лоскутного одеяла Точилин запомнил на всю жизнь. Как же приятно было под ним засыпать, согреваясь, под негромкую музыку из кухонного ретранслятора.


Точилин вернулся в столицу из очередной длительной поездки по ближним областям. В артели из пяти человек подзаработал деньжат на расписывании стен, холлов и фасадов двух районных ДК, трех воинских частей, пяти детских садов и лагерей, санатория для ветеранов.

Бегучий оформитель, как называл себя сам, Олег Точилин теперь мог бы отоспаться недельку-другую, навестить старых друзей – художников, любовниц и знакомых, поддержать материально, затем вновь ринуться по волнам дикого российского капитализма на заработки начального капитала.

Но случилась остановка. Сердце толкнулось в груди и едва не затихло для инфаркта.


Теперь был существенный повод остановиться в сумасшедшем беге и навестить старого друга: похороны.

Открытку, без картинок, без воззваний к праздникам и «красным» датам календаря Точилин обнаружил в переполненном почтовом ящике среди рекламных листовок и вороха разодранной газеты «Экстра-М». Текст на обороте открытки, отпечатанный на пишущей машинке, был кратким: «Сего года 3 июня умер художник Т. Лемков. Прощание с телом 4-ого июня с 10—00. Отпевание в церкви Воскресения, на Ваганьковом кладбище 6 июня, в 11—00. Оркомитет».


«Оркомитет» было написано с ошибкой, без буквы «гэ», видимо, в спешке.

Нынче было пятое июня, половина двенадцатого ночи. Уставший Точилин отдышался, успокоился, решил без спешки подъехать к Лемкову в мастерскую на Остоженку утром. Возможно, успеет к выносу тела. Если – нет, к 11 часам можно будет подскочить на такси на Ваганьково.

Неожиданное известие принесло тяжелое отупение. Наступила временная атрофия мозга, эмоциональная пустота. Затем отпустило. Но не грусть, не печаль возникла из пустоты, – растерянность. Подумалось: с чего бы, вроде не болел? Выпивал, да. Бывали болезненные запои. На неделю, на две. Но выходил всегда достойно, без врачей и капельниц. На воле к жизни. Продолжал работать. Расписывать маслом полотна. Заниматься заказными, искусными подделками мастеров старой академической школы Репина и Рембранта, Эль Греко и Караваджо, Венецианова и Тропинина. Сам Лемков предпочитал всем художникам гениального мастера эпохи Ренессанса Вечеллио Тициана.

Еще не было бездонной ямы интернета. Не было мобильных телефонов и компьютеров. Мало кто знал на тот момент имя Тициана. Лемков знал. Хотя дата рождения великого художника затерялась в мутных водах времени. Мало кто знал, что по одной из научных версий, художник прожил более ста лет. Лемков знал. Вечеллио Тициан и его «Даная» были для Тимофея Лемкова вершиной творчества. Мастер подвальной кисти поневоле придерживался «воздушного, изящного» стиля венецианского мастера не только в своих работах, но в подделках под Рубенса, Рембранта, Эль Греко и даже Гойя. За что был неоднократно изобличен экспертами, искусствоведами и бит заказчиками. Кумир Лемкова прожил век. Сам безвестный художник скончался на шестом десятке.

57 лет – не возраст, чтобы мастеру умереть в подвале даже в такое безумное, сумасшедшее время как «бурные девяностые». Значит, все ж от безмерного пьянства свернулся Лемков, старый друг, наставник, брат по нищете.


С Тимофеем Лемковым у Точилина были связаны самые насыщенные, эмоциональные годы жизни. Познакомились в олимпийский год, вместе поступали в Строгановку22
  Художественно-промышленная академия имени С.Г.Строганова.


[Закрыть]
, вместе бросили унылые академические прорисовки, занудные нотации педагогов и отправились на вольные хлеба. Лемков был на шестнадцать лет старше. Опытный человек, мастеровитый художник. Мог подделать любой почерк художников прошлого, любой эпохи, будь то Ренессанс или Возрождение. Лемкова не беспокоило, что собственного почерка к шестидесяти годам он так и не приобрел.

Дружили они бескорыстно, безоглядно, бесшабашно и беспробудно, как одногодки. Появлялись деньги, – кутили. Напивались вдрызг. Отрезвев, работали «навзрыд», яростно и упорно, по трое суток сряду. Молча. Голодные и злые. Зарабатывали «копейку», как говаривал сам Лемков. Выменивали на водку обрезки оргалита33
  Оргалит – отделочный, строительный материал, древесно-волокнистая плита.


[Закрыть]
или воровали с мебельной фабрики. Малевали маслом картинки с примитивными сюжетами: пейзажики с желтой, щербатой луной, березки у реки, лесную опушку с замшелыми пеньками. Шли на «ура» цветочки и букетики для домохозяек на кухню, по двадцать штук одного сюжета с глиняным горшочком и васильками.


Рукастый Тимофей Лемков выстругивал рубаночком рамочки, полировал, подкрашивал в тон картинному сюжету. Продавали творения в подземных переходах, на вещевых рынках, в Битце и на Арбате по криминальному сговору с «решалами» и местной «крышей». Жили. Выживали. Как могли, как получалось.

Пока не пришла Она. Любовь. Страсть. Привязанность. Ненависть. Вновь страсть и привязанность. Причем, к одной и той же. У Лемкова и у Точилина.


Она заявилась к художникам в подвал в декабре месяце, девяносто седьмого, накануне католического рождества, в компании с двумя дикими, невоспитанными студентами. Пила водку со всеми на равных. Отмечали, кажется, очередной день ангела Тимофея. Эти славные ангелы слетались к Лемкову в подвал по два-три раза в месяц. Художник с радостью всех встречал. И ангелов, и друзей. Устраивал повод. Выпить, разумеется. С новыми знакомыми.

И вот появилась Она. Эффектная, энергичная, шумная, вальяжная, неудержимая, неукротимая в своей безумной молодости. В кошачьей шубке, пахнущей фиалками и свежестью морозного вечера. Она принесла в желтом пакете «Кэмэл» бутылку «Столичной» и замороженную, хрустящую, розовую ветчину в помасленной упаковке. Такими же розовыми были ее припухлые щеки, волнительные влажные губы. Она улыбалась широко и открыто, низким голосом заявила с порога:

– Берлога – отпад! – для видимости приличия спросила, кто хозяин, смело пересела на колени ошалевшего Лемкова. Ее наглое, провинциальное коверканье слов, типа, не «видела», а «видала», вызывало умиление.

Вот она! Наконец-то, снизошла в творческий подвал художников крылатая Муза, потрясающая своей волнующей сексуальной откровенностью. Она обвыклась в натопленной мастерской, выпила первую порцию водки. Отогрелась, порылась в картонном ящике с коллекцией записей на компакт-кассетах, сунула одну из них в разбитый, перевязанный изолентой и скотчем, кассетник «Панасоник» и устроила смелый стриптиз под известную композицию Джо Кокера «You can leave your hat on»44
  «Можешь остаться только в шляпе» – (вольный перевод с англ. названия) композиция американского певца Joe Cocker, записана для альбома 1986 года Cocker.


[Закрыть]
. Начала раздевание из полутемной глубины подвала. У лестничного спуска сняла шубку, свитер сбросила у обеденного стола, джинсы стянула у стеллажей с мелкой керамикой. Осталась в черных колготах и маечке распашонке. При плотной упитанности, фигуру она сохранила великолепную, изящную, достойную полотен Тициана. Лемков поплыл разумом и сознанием. Точилин окаменел.

Оба студента и художники были заворожены ее эффектным представлением в захламленном пространстве творческого подвала. Ковчега изгоев, как его называл сам Лемков.

Неожиданную посадку ее упругих ягодиц на костлявые коленки Лемкова в тот вечер Точилин еще запомнил. Жутко расстроился от смелого, дерзкого, казалось бы, неоправданного поступка и выбора незнакомки. Проглотил без закуски два стакана огненной жидкости. Начались горячие провалы в памяти. Притихшие студенты неожиданно громко заорали, загалдели, возмущенно и осуждающе, обозлились на свою подругу, которая так нагло кинула их компанию. Гостей развезло после второй. Бутылки. Третью студенты выпили без художников у метро. Вернулись в подвал, принялись скандалить. Называли Лемкова «жалким старикашкой», «бездарной мазилкой», «вшой совплаката». Эти студентовы вопли, в особенности, воинственная «вошь» разозлила обычно непроницаемого и терпеливого Точилина. Будь он рожден, как художник, в годы «диктатуры пролетарьята», то и сам бы с горячим «совэнтузиазмом» поработал бы на ревтеатр «Синяя блуза», малевал бы плакаты в стиле бунтаря Маяковского. Но услышать вопли про «вошь совплаката» от сопливых студентиков, – это было невыносимо. Но пока терпимо. Хотя, как выясняется, невыносимых людей нет, есть узкие двери.

«Интель» Точилин был уже второй десяток лет верным соратником Лемкова во всех его творческих начинаниях и категорично не согласился с мнением никчемных сопливых чмырей с незаконченным высшим, да еще и техническим.

В начале бурных, студентовых дебатов о добром и вечном, о праведной и неправедной любви попытки Точилина возразить наглым пришельцам были вялыми. Они выразились в злобном брюзжании, будто в ворчании пса из-под лавки, которого студенты не услышали. Но в тот буйный и неукротимый период жизни, расстроенный и пьяный, Точилин обозлился на весь мир, на всех живущих тварей на земле. На студентов, в частности, на Лемкова, сидящего в обнимку с полуголой гостьей на коленях и… внезапно заснул тяжелым сном непросыхающего алкоголика.


Дребезжание посуды на деревянном, сбитом из половых досок, столе, харкающие, угрожающие выкрики чужаков так же внезапно пробудили Точилина. Удар бутылкой по голове, что получил Лемков от студента в очках, мгновенно отрезвил обычно сдержанного Точилина. Раненый Лемков наложил на кровоточащий лоб грязное полотенце, снисходительно усмехнулся, поморщился от боли и неумения молодежи культурно спорить на изящные темы. Полуголая Муза вскрикнула при виде крови, обхватила ноги в драных колготках, затаилась в углу продавленного дивана, с удовольствием наблюдала, как самцы устроили схватку за право владения ей.

Точилин не стал терпеть беспредела гостей, люто возненавидел лупоглазого сутулого студента в круглых очечках под Леннона55
  Джон Леннон – британский рок-музыкант, участник легендарной группы The Beatles.


[Закрыть]
. При знакомстве, в пост-советской традиции, Точилин окрестил хиппующего студента, за серую шинель, перешитую в длинное пальто, «наследником народовольцев» и навесил кличку Желябыч. С подобных террористов, похоже, и начиналась в 1905 году очередная кровавая катавасия в России.

– Ну-ка, Желябыч, позорный народоволец, выйдем, подышим на воле! – предложил Точилин и не без труда взял хилое студентово тело на грудь, вытащил по крутой лестнице мастерской наверх, во двор и долго елозил его суконной шинелью в колючем снегу сугроба, пока у художника не окостенели пальцы ног и рук. Точилин пощадил свои художественные щупальца, не дал им отморозиться, но сильно удивился, что Желябыч покорно улегся в сугроб и перестал шевелиться. Заморозился. Хотя наглого гостя, кажется, по лицу не били. Руками, во всяком случае. Очки оставались на месте. Воинственный Точилин расстроился, что наглый студент сдался без боя, по слабости духа и безволию тела, так несвойственной новым народовольцам 90-х, и вернулся в подвал согреваться повторной выпивкой.

Второго студента с выпуклым лбом будущего мыслителя пытался урезонить мудрыми советами и высказываниями китайского мудреца Конфуция сам раненый на голову Тимофей. Лемков. В окровавленной чалме из «вафельного»66
  Материя вовсе не из теста, из которого выпекают вафли. Хлопчатобумажная ткань с характерным, рельефным «клеточным» рисунком.


[Закрыть]
полотенца, он тихо, назидательно, нравоучительно, почти как сыну, внушал студенту правила «светской» жизни, склонившись к его вихрастой макушке. Но молодняк уже тогда пошел отвязный, вовсе не склонный к долгому философствованию. Когда Точилин, жизнерадостный и веселый, протрезвевший с мороза, свалился обратно в Тимофеев подвал по крутой лестнице один, Лобастый потерял терпение и засветил дедушке Тимофею в глаз костлявым кулачком, тем самым объявив о безоговорочной интеллектуальной капитуляции.

Вдвоем пьяные художники долго и с удовольствием валяли жилистого Лобастого по пыльному подвалу, обрушили стеллажи с керамикой. В апофеоз схватки с кандальным тарахтением цепей, упала дерущимся на головы люстра, слаженная из колеса крестьянской телеги. Точилин с Лемковым замерли и удивились, вроде борьбы на потолке не было. Лобастый, к тому времени, похрустел костями и затих. Друзья-художники легко оттащили его во двор и вышвырнули тело в сугроб, где ковырял берлогу снеговик Желябыч.

Вернулись в мастерскую, замерли в приятном ужасе. Гостья разделась до нага, лежала гладкая, розовая, почти керамическая, на старом, черном, продавленном диване среди полного погрома и заявила, что остается здесь жить. Согласилась позировать задарма, вернее, за корм. Назвала художников потрясающими мужиками и неистовыми творцами.

Старик Лемков, разумеется, тут же забыл о ранах и увечьях, принялся хвастать своими произведениями, что хранились в подвале на стеллажах. Он расставил полотна по разгромленному периметру мастерской.

– Потрясающе! – завопила ценительница живописи. – Это эпоха Возрождения нашей драной Родины! Берите мое тело, мазилы! Оставьте при себе! Сохраните мою красоту! Сохраните на все времена! Вы сможете! Я – верю! – завыла она спьяну. – Сохраните! Спасите, прошу! Погибаю.

Без сомнений, Муза была жутко хорошо сложена, вылеплена из нежного розового мяса по сдержанному образцу художника Кустодиева. Что называется, была в теле, но в самую идеальную меру. Для Тимофея Лемкова, но не для Олега Точилина. Художнику-авангардисту, каковым он себя мнил, нравились в те времена сухопарые девицы, с тугими сиськами и острыми сосками. Худосочные стервозины были более, как ему казалось, запальчивей, неудержимей в любви и ласке.

Она была другая. Горячая и томная, по имени Тома, сочная, обмякшая в тепле и относительной сытости, пошлая до умопомрачения. После ее революционного воззвания ко взятию ее тела, более молодой Точилин растерялся и возненавидел гостью, узрев возможную причину будущего раздора с другом. И не ошибся.

– Да-на-я! Да-на-я! – шептал восторженный Лемков, возвеличивая образ наглой гостьи до своего кумира Тициана и его непревзойденного шедевра. Раздельное произношение слов «Да-на-я» показалось возмущенному Точилину верхом пошлости и безволия со стороны старого друга, будто он предлагал себя самого по частям этой мерзкой, обворожительной самке.

Лемков кинулся в горячий омут с головой и поплыл сознанием сразу и бесповоротно. От переизбытка чувств и нежности он обезумел, бросился перед своей Данаей на колени и начал нести несусветную околесицу, чушь и ахинею об истинном вдохновении, о музе во плоти, снизошедшей с небес в его «ковчег изгоев».


Они возомнили себя пробулгаковскими Мастером и Маргаритой. Читали и перечитывали по вечерам по очереди главы нетленного романа. Играли в эту примитивную игру года два с лишним. Точилину отвели роль Бегемота. Страдающему коту не было отказано в посещении жилища Мастера. Он даже мог припадать к стопам красавицы Маргариты, пока Мастер не приревновал. Лемков стал обидчивым, занудливым по отношению к соратнику по живописи, несносным в необоснованных упреках, придирках, старческом брюзжании и высокопарных нотациях.

Несчастному Точилину пришлось с позором покинуть «ковчег изгоев» на долгие года, и выть себе в одиночку, будто безумному котяре, которого посадили на горячую крышу небоскреба, куда не только кошки не забредают, но даже птицы не могут долететь. Месяца три Точилин стонал от зеленой зависти к необъяснимой идиллии, откровенному разврату, который царил в подвальной мастерской Лемкова, пока не успокоился на дорогом заказе по оформлению молодежного кафе на Арбате.


Лемкову в этом году исполнилось бы 57 лет. Значит, в то памятное время ему было 53—54. Бегемот, то есть, Олег Точилин, ушел, как более молодой, подвижный и неуспокоенный. Уступил старшему брату, другу, наставнику, Мастеру всё ЭТО, телесное и бездуховное богатство. Сочное, томное, развратное. Уступил большую гадкую любовь, которая, хотя и выпадает раз в жизни, но ведет к полной деградации и окончательному обнищанию духа и плоти.


В бурную ночь их знакомства с новоявленной Маргаритой, которую Лемков еще к тому же необдуманно нарек царицей Тамарой, Точилин мужественно покинул творческую берлогу, разумеется, без объяснений, тем более, что подвал-мастерская принадлежал еще отцу Тимофея, известному московскому авангардисту. Приоритет на владение мастерской, как говорится, был на лице двойной. Пришлым тут оставаться дольше не дозволялось.

Надо признаться, по пьянке, с дикой обиды Точилин однажды зимой не выдержал грустного одиночества, любовного фиаско и крепко похулиганил в жилище Мастера. Пьяный, разбушевавшийся Бегемот, прервал сеанс позирования, выгнал не менее пьяную Маргариту голой из подвала на талый снег апреля, швырнул ей вместо половой щетки, не по Булгакову, – швабру и приказал убираться ко всем чертям и не разрушать их дружеского, мужского, творческого содружества.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7