Сергей Десницкий.

Сквозное действие любви. Страницы воспоминаний



скачать книгу бесплатно

Мама покупает мне братика

Жили мы всей семьей дружно и счастливо, по крайней мере, мне так казалось, и не ждали, что с нами может случиться беда. А она уже стояла за порогом. У мамы незаметно, но как-то странно начал расти живот. Ну и что?.. Я встречал и не такие!.. Но когда папа усадил меня за стол, сам сел напротив и, сильно волнуясь, сказал, что скоро у меня появится братик или сестричка, я бурно запротестовал: не надо мне никаких братиков, а тем более сестричек! Мне и без них хорошо!.. «Ты не хочешь, а мы с мамой очень хотим, – стал уговаривать меня отец. – Неужели ты не можешь сделать нам подарок?..» Тут я возмутился по-настоящему. Какая наглость!.. Совсем недавно я преподнес обоим потрясающие подарки: папе на День Красной армии, 23-е Февраля, а маме – на 8-е Марта. Картины, которые я им подарил, были написаны акварельными красками! Батальную сцену сражения с фашистами то ли под Москвой, то ли под Курском (это папе) и замечательный синий цветок с зеленой травкой и солнышком в правом верхнем углу (это, естественно, маме). Что им нужно еще?!

Но мой бурный протест так и остался неудовлетворенным. Ночью, укрывшись одеялом с головой, я горько плакал: значит, я им совсем не нужен, значит, им мало одного сына, если они хотят родить еще кого-то. Что ж, валяйте, рожайте, а я… Я останусь один… Один-одинешенек!.. Совсем!.. Эта мысль так потрясла меня, что я прижал к груди своего зайца и горячо зашептал в еще не оторванное ухо: «Не бойся, я тебя никогда не покину!.. Будем жить вдвоем на этом свете!.. Договорились?..» Крупные слезы катились по моим щекам, и я сам не заметил, как заснул.

Наутро я забыл о своих вчерашних огорчениях. Мама была ласкова и нежна по-прежнему, день впереди обещал, как всегда, много интересного, любимые книжки с нетерпением ждали меня, и жизнь уже не казалась такой испорченной и разбитой вдребезги.

Не знал я тогда, что это только начало моих мук ревности и впереди ожидают меня страдания, гораздо более серьезные. Я вот думаю: неужели все первенцы в семье испытывают нечто похожее на то, что я испытал?.. Наверное, лишь те, у кого разница в летах или мизерна, или гораздо большая, чем та, что была у нас с братом (он родился через пять лет и восемь месяцев после меня), лишены возможности испытать это горькое чувство.

И вот как-то посреди ночи мама разбудила меня, крепко поцеловала, тихо сказала на ушко: «Слушайся папу», и вышла из дому. «Мама! Куда ты?!» – успел я крикнуть ей вслед, но входная дверь уже захлопнулась. Я заплакал. «Не плачь, – стал успокаивать меня отец. – Мама через недельку вернется с твоим братиком или сестричкой». – «А сейчас куда она поехала?» – не унимался я. «Сейчас? – Глеб Сергеевич слегка замялся. – Сейчас мама поехала в роддом». Я никогда про такие дома не слыхал и потому спросил: «А что это такое?» Было видно, папе с трудом дается наш разговор. «Понимаешь… Роддом – это такая… такая фабрика, где делают… детей…» Более нелепого объяснения трудно было придумать, но самое поразительное заключается в том, что дети подчас скорее поверят в нелепость, чем получив трезвый глубокомысленный ответ.

Я – поверил. «И мама поехала на фабрику, чтобы сделать мне братика или сестричку?..» – «В общем… да», – чуть покраснев, выдавил из себя отец. «А разве мама умеет?» Я был искренне потрясен. «Ну конечно!.. То есть не то чтобы умеет, но может подсказать медперсоналу, что бы ей хотелось… в результате получить… В общем, ты меня понимаешь». Бедный папа не знал, куда деваться от стыда. «Уже поздно, а нам с тобою завтра рано вставать. – Отец выбрал самый безотказный способ уйти от нелегкого разговора. – Давай спать ложиться».

Мы легли в родительскую постель. Она еще хранила мамино тепло. «Можно последний вопрос?» – шепотом спросил я. Отец глубоко вздохнул: «Валяй…» – «Почему мама поехала на фабрику так поздно? Ночью? Ведь фабрики начинают работать утром…» Бедный папа! Как ему сейчас было тяжело со мной. «На некоторых фабриках бывают ночные смены. Эта из таких. Спи».

После родов мама долго болела и, даже вернувшись домой, еще пару недель лежала в кровати. Новорожденный брат мой все время находился с нею рядом, в моей плетеной коляске. Этим обстоятельством я был оскорблен до глубины души! Если так и дальше пойдет, этот младенец приберет к своим хищным ручонкам мои книжки, игрушки и фантики.

Боже! Какой же Борька был страшненький!.. Это сейчас он – высокий, интересный, импозантный мужчина, а тогда… Подбородок скошен, шея начиналась практически от нижней губы, головка совершенно лысенькая, а на висках вились ярко-рыжие бакенбарды. Я часто подходил к коляске и с грустью смотрел на братика: мне было искренне жаль и его, и всех нас. «Что ты так на него смотришь?» – спросила однажды мама. «А что, там, на фабрике, не было кого-нибудь получше?» – вопросом на вопрос ответил я. Мама сначала не поняла, про какую фабрику я говорю, а когда поняла, грустно улыбнулась: «По-моему, Боренька очень симпатичный. Мне, например, он очень нравится». Я никак не мог с нею согласиться, но спорить не стал.

С момента появления в доме Бори жизнь нашей семьи круто изменилась. И далеко не в лучшую сторону. Я говорил уже, что недаром обозвал тетю Шуру Фуней. Именно она сыграла неблаговидную роль в том, что родители мои после восьми лет мучительных попыток со стороны мамы сохранить семью в конце концов все-таки расстались.

Соседом Александры Сергеевны в большой коммунальной квартире на Сретенке был капитан второго ранга, служивший на Северном флоте. С ним жила его боевая подруга по имени Зоя с экзотической фамилией Элькун. Жгучая брюнетка с толстенной косой и глубокими черными глазами, подруга моряка была актрисой. В антрепризном, как сказали бы сейчас, спектакле она выходила на сцену в качестве партнерши великого армянского трагика Папазяна и играла Дездемону. Поскольку ни в одной из рецензий тех лет ее имя даже не упоминается, можно сделать вывод, что играла она слабенько и серьезной актрисы из нее не получилось.

Выполняя свой воинский долг, сосед тети Шуры бывал в Москве лишь наездами, и боевая подруга отважного морехода чувствовала себя совершенно свободной от каких-либо обязательств перед Северным флотом. А тут возникла такая благоприятная ситуация, что грех был бы ею не воспользоваться: кавторанг на Севере, Вера Антоновна в роддоме, я на Арбате у маминых друзей, и само собой выходило так, что папочка мой тоже был как бы абсолютно свободен. Поскольку тетя Шура работала в ателье ВТО, знакомства в театральном мире образовались у нее обширные и ей ничего не стоило достать контрамарку на любой дефицитный спектакль. Сначала респектабельный поход в театр, затем ужин в ресторане, потом любезное предложение галантного кавалера проводить… Затем невинное предложение подняться наверх попить чайку, и… пошло-поехало!.. Завертелось любовное колесо, не остановишь. Что там говорить! Глеб Сергеевич умел ухаживать за интересными женщинами и был не из тех кавалеров, кто упустит свой шанс!.. А Зоя Аркадьевна была не из тех дам, кто упускает счастье, само плывущее в руки.

Так начался мучительный роман моего отца с мадам Элькун, который в 1954 году разрешился законным браком, когда Верховный суд СССР принял (наконец-то!) решение развести моих родителей. И длился этот роман почти четверть века. Вплоть до кончины Глеба Сергеевича в 1975 году.

Для чего Александре Сергеевне понадобилось разрушать нашу семью, до сих пор понять не могу. В нашем доме она была родным человеком. Не могу сказать, что мама очень любила тетю Шуру. Таких женщин вообще любить довольно трудно: высокая, статная, она даже в своем нищенском существовании сохраняла высокомерную гордость орловской дворянки. Но мама жалела ее и, как могла, помогала. И в ответ получила от сестры отца такой жестокий удар. Шура звонила маме и жалобно просила у нее разрешения пойти в театр на очередную премьеру с Глебом. Поскольку маме было в это время не до театра, она, естественно, позволяла. На самом деле спутницей Глеба Сергеевича была вовсе не родная сестра, а любовница. Вот оно – «коварство и любовь» в чистом виде!..

Естественно, долго хранить в тайне свои отношения с соседкой сестры отец не мог, скоро все открылось самым банальным образом. Кто-то из маминых подруг случайно увидел его в театре с незнакомой женщиной, и… началось!.. Вера Антоновна исповедовала очень строгие моральные принципы. Да, ее брак с Глебом Сергеевичем был вторым, но в первом браке у нее не было детей, а это, по мнению моей матушки, существенная разница. Дети должны иметь и мать, и отца!.. Поэтому у нее даже мысли не возникало выставить своего неверного мужа за дверь. Она согласна перетерпеть его измену, перестать жить с ним как женщина, то есть фактически потерять мужа, но сохранить для детей их отца. И в этом, по моему мнению, заключалась ее самая большая и самая трагическая ошибка.

Само собой разумеется, все отношения с Фуней мама тут же порвала.

Господи!.. Что только не предпринимала моя бедная мама, чтобы сохранить хотя бы видимость семьи!.. К сожалению, средств для этого у нее было совсем немного. Нашу комнату нельзя было увеличить, чтобы поставить лишнюю кровать. Или перегородить, хотя бы ширмой, чтобы родители могли жить автономно. Отказав отцу в супружеской близости, Вера Антоновна требовала от него супружеской верности. Не уверен, что такое, в принципе, возможно. Кончилось тем, что отец подал рапорт своему начальству, чтобы его перевели из Генерального штаба в любой другой гарнизон. Только бы подальше от семейных передряг, каждодневного выяснения отношений и вынужденных ночевок в одной кровати с неприступной женой.

Так Глеб Сергеевич оказался начальником Житомирского Краснознаменного зенитно-артиллерийского училища (сокращенно – ЖЕКЗАУ) и оставил свою семью в Москве.

Парадокс этого назначения заключался в том, что до войны это училище квартировало в Севастополе, называлось Севастопольское Краснознаменное училище зенитной артиллерии (сокращенно – СКУЗА), и мой отец сначала закончил его в качестве курсанта, а затем служил в качестве педагога по строевой подготовке. Там, в Крыму, мои родители познакомились, полюбили друг друга, и в результате их бурного, скоротечного романа на Божий свет появились мы с братом. А роман их действительно был очень бурный. Папа с мамой уложились в 18 дней. Ровно столько продолжался отпуск Верочки Апсе. Ее родная сестра Эльза предложила маме вместе отдохнуть на юге, поскольку ее муж, дядя Саша, по заданию политотдела РККА (Рабоче-крестьянской Красной армии) ревизовал политработу в Севастопольском училище. Мама только что развелась со своим первым мужем и с радостью согласилась. Она приехала из Харькова в Крым, чтобы просто отдохнуть, но внезапно встретила красавца лейтенанта и совершенно потеряла голову. По-моему, там же, в Севастополе, родители мои расписались.

Лето 1947 года мы всей семьей провели в Житомире. (Первая попытка мамы сохранить семью.) Вернее, не в самом городе, а на территории военного городка училища, которым командовал отец. Находилось оно на окраине, у городской черты, в Богунии. Именно там легендарный герой Гражданской войны Щорс набирал свой знаменитый Богунский полк. В двух шагах протекала мелководная речка Каменка, совсем рядом лес. Одним словом, почти курорт, если не считать того, что гулять в лесу папа категорически запретил. Война закончилась всего два года назад, там осталось много брошенных и нашими, и немцами боеприпасов, так что существовала реальная опасность подорваться на мине. И такие случаи бывали. Но в остальном грех было жаловаться. Я подружился с местными ребятами, мы целыми днями пропадали на улице, и по вечерам родители долго не могли загнать нас домой.

В конце августа вернулись в Москву. Мама ни в какую не хотела оставаться в Житомире, хотя у отца там была не то что квартира – целый дом. Лишиться московской прописки и переехать в эту глушь?! Ни за что!.. И в этом в полной мере проявился характер Веры Антоновны. Конечно, она хочет сохранить семью, но лишить себя возможности ходить в театры, порвать связи со своими подругами? На это мама решиться не могла. Вера Антоновна была очень умной женщиной, но в данном случае она просчиталась!.. А ведь могла выиграть!..

Отец уже много-много позже признавался, что вовсе не собирался связывать свою судьбу с Зоей Аркадьевной узами брака и бросать двух сыновей из-за любовной интрижки, потому что по-прежнему любил свою жену. Но, как говорил он сам: «Я с Зоей расстался еще в апреле, предложил твоей маме все вернуть на прежние места, но… она этого не захотела…» Он тоже весь был соткан из противоречий.

Ее противница поступила более мудро. Она безо всяких объяснений бросила кавторанга, поставила крест на своей театральной карьере, предоставив трагику Папазяну допивать армянский коньяк в одиночестве, без своей Дездемоны, и переехала в Житомир насовсем. Не беда, что любовнице начальника училища по статусу не положено жить в служебной квартире. В городе много желающих сдать внаем жилье, и Зоя Аркадьевна без колебаний согласилась со своим двусмысленным положением любовницы, сняв за счет Глеба Сергеевича двухкомнатную квартиру в центре города. И пусть городские сплетницы обливают ее грязью!.. Она хочет только одного: быть рядом со своим возлюбленным! И этой своей решимостью, этой «самоотверженностью» много выиграла в глазах полковника Десницкого.

А мама?.. Уверен, способом, который она выбрала, чтобы удержать Глеба Сергеевича возле себя, она заранее обрекала свое самое главное желание на провал. Вместо того чтобы окружить мужа лаской, любовью и заботой, чтобы «изменник» почувствовал, как дорог он ей и сыновьям, как они не могут жить без него, она писала жалобы начальству, писала в партком – последнюю и самую надежную инстанцию, как считало подавляющее большинство брошенных советских жен. Да, в какой-то степени Вера Антоновна добилась своего: товарищу Десницкому объявили «строгий выговор с предупреждением за моральное разложение». Угроза исключения из партии подействовала. В то непростое время положить партийный билет на стол означало только одно – конец. Конец карьере, конец благополучной жизни, конец всему. И в результате, как полагала моя наивная мама, эта угроза подействовала: отец «вернулся» в семью, но с условием, что мы все переедем к нему в Житомир. Скрепя сердце мама согласилась, и 2 июня 1950 года мы с Киевского вокзала отправились к своему новому месту жительства.

Я ликовал!.. Ведь это походило на увлекательное приключение: новые места, новые товарищи!.. А бедная мама ходила по дому с покрасневшими от слез глазами. Переехать всей семьей из одного города в другой – дело непростое. И чтобы помочь маме, папа специально приехал в Москву. Но, видимо, постоянно находиться рядом с женой он не смог, и 1-го числа, в День защиты детей, мы с ним сбежали из дому и отправились в парк ЦДКА на последнюю московскую прогулку. Побродили по аллеям, покатались на лодке, а на теннисном корте посмотрели матч, в котором играл чемпион Советского Союза Николай Николаевич Озеров. Конечно, я не думал тогда, что через 20 лет мы станем с ним друзьями, несмотря на существенную разницу в возрасте.

Дом, в котором мы жили летом 47-го года, начальник училища давно отдал под детский садик, и первое время нам пришлось, как и в Москве, ютиться практически в одной комнате. Правда, в квартире, рядом с кухней, была еще одна: крохотная и неудобная, к тому же проходная, но она была отдана Глебу Сергеевичу в личное пользование. И как кабинет, и как спальня. Конечно, я замечал, что между родителями возникло какое-то отчуждение, но девять лет совсем не тот возраст, чтобы придавать серьезное значение таким пустякам. К тому же папа каждый день ночевал дома, и Новый, 1951 год мы встречали все вместе. Пришло много гостей, было шумно, весело, и казалось, былое счастье вновь вернулось под крышу нашего дома.

Но так нам всем только казалось. В то время как за новогодним столом в нашем доме все гости дружно прокричали «ура!», Зоя Аркадьевна, покинутая свои любимым, сидела одна в снятой на папины деньги квартире и терпеливо ждала. И ведь дождалась!

Несмотря на партийный выговор, Глеб Сергеевич, оказывается, не сдался. Продолжал изредка встречаться с ней и в конце концов весной 51-го года подал на развод. Конечно же мама ему отказала, и началась судебная тяжба, которая длилась три года. Одна судебная инстанция следовала за другой: районный суд… городской… областной… республиканский… Не знаю, на каком этапе, но какой-то из этих судов удовлетворил ходатайство отца и постановил развести моих родителей. То гд а наступила очередь мамы. Она подала встречный иск и прошла тот же путь, что и отец: районный суд, городской, областной, республиканский… Теперь уже суды отказывали маме. И наконец…

Помню, в конце января 54-го года мы втроем (мама, Боря и я) приехали в Москву на целую неделю. Для нас с братом это путешествие было потрясающей экскурсией, тем более что мы пропускали занятия в школе на вполне «законных» основаниях – мама сама предложила нам сопровождать ее в этой поездке. А для нее самой визит в столь дорогую ее сердцу столицу был одним сплошным мучением, самым последним шансом сохранить штамп в паспорте. Но Верховный суд СССР отказался удовлетворить ее иск!..

Мама вернулась на квартиру своей подруги Галины Ивановны Землянской, где мы квартировали в этот приезд в Москву, жалкая, растерянная и, не стесняясь, впервые на наших с братом глазах горько и безутешно плакала. Мы с Борей не понимали, что произошло, и, как могли, пытались ее утешить. Бесполезно. Этим же вечером мама впервые заявила мне, что «папа от нас уходит».

Восемь лет Вера Антоновна боролась со своей соперницей за право называться супругой генерала Десницкого (звание генерала он получил в 1953 году). Подумать только – восемь лет!..

И в результате проиграла!..

Для меня же сообщение мамы стало настоящей катастрофой. Я так гордился своим положением сына генерала Десницкого и вот в одну секунду лишился этого высокого, как я считал, звания. Превратился в жалкого изгоя, брошенного своим отцом. Ужасно!..

Однако вернемся назад в 1948 год.

Первый класс и первая роль

В школу я пошел, как и все советские дети, в семь лет. Казалось бы, когда к семи годам ребенок уже умеет читать и писать, ему в первом классе делать нечего? Ничего подобного. Каждое утро я летел в школу как на крыльях. И главная заслуга в этом Марии Соломоновны – моей первой учительницы. Вот уж воистину педагог, как говорится, от Бога. Она не любила, нет!.. Она обожала каждого из нас. И, надо сказать, мы платили ей тем же. И сейчас, когда я вспоминаю ее, в душе поднимается теплая волна благодарности.

Но встреча наша могла и не состояться. Дело в том, что весь наш двор ходил в другую школу, которая находилась на 1-й Мещанской, почти напротив нашего дома. Но для того, чтобы попасть в нее, надо было перейти на другую сторону большой шумной улицы с относительно интенсивным движением, а это, по мнению мамы, чудовищный риск. Потому Вера Антоновна нашла школу на нашей стороне, и по дороге мне предстояло перейти только два переулка, к тому же на переходе одного из них стоял светофор, и за мою безопасность она могла не слишком волноваться.

Таким образом, мы все-таки встретились, и наша встреча во многом определила мою дальнейшую судьбу. Мария Соломоновна оказалась страстной театралкой и уже в первом классе решила со своими воспитанниками поставить спектакль «Сказка о рыбаке и рыбке» А.С. Пушкина.

Стали распределять роли. Для этого Мария Соломоновна на уроке чтения попросила нас по очереди почитать куски из этой сказки. В результате я получил роль… Бабы. В 48-м году в Советском Союзе практиковалось раздельное обучение. Я, естественно, учился в мужской школе, и потому женскую роль пришлось играть представителю мужественного пола, то есть мне. Совсем как в японском национальном театре «Кабуки», на сцену которого женщины-актрисы категорически не допускаются. Это была моя первая «театральная» победа и первая горечь, которую я испытал на театральных подмостках. Победа, потому что роль Бабы – главная, а горечь – из-за того, что с этого момента все пацаны во дворе дразнили меня не иначе как «Бабой». Каково это для мальчишеского самолюбия! А тут еще папочка мне подсуропил: в пошивочной мастерской училища сшил для меня тулупчик наподобие военного. Только овчину мастер заменил на зеленый драп, но воротник был всамделишный: из серого каракуля! И все бы хорошо, если бы не оборки, которые сзади расходились от пояса к подолу. Ну, точь-в-точь как у торговок с Крестовского рынка. И сколько бы я ни доказывал ребятам во дворе, что у тулупов зенитчиков именно такой фасон, надо мной открыто смеялись, и позорная кличка, казалось, навечно прилипла ко мне и к моему такому красивому тулупчику.

Репетиция!.. Какое волшебное слово. «Ре-пе-ти-ци-я»!.. Почти как: «Крибле-крабле-бумс!..» Непонятно, но очень красиво!.. И как солидно ты чувствуешь себя, когда небрежно роняешь своим приятелям во дворе: «Завтра выйти в три никак не смогу: у меня в два репетиция! А мне еще нужно роль повторить!..» И с нескрываемым удовольствием замечаешь, как округляются их глаза и с каким почтением они вдруг обращаются к тебе: «Репетиция? А чего это такое?» И ты по-прежнему чуть презрительно, но не слишком, бросаешь через плечо: «Мы ставим спектакль, и репетиция – это главная работа перед премьерой!..» Какие слова-то! «Спектакль, премьера, роль!..» Дразнитесь «Бабой» сколько угодно! Вам, дуракам, не дано испытать то восхитительное чувство, которое охватывает тебя, когда ты выходишь на сцену.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Поделиться ссылкой на выделенное