Сергей Десницкий.

Сквозное действие любви. Страницы воспоминаний



скачать книгу бесплатно

Из деревянных кубиков строили стены. Оловянные солдатики были и охраной, и членами правительства, и диверсантами, которые пытались пробраться за кремлевские стены, чтобы убить дорогого товарища Сталина. Естественно, им никогда это не удавалось, потому что в самый критический момент в Кремль врывалась оловянная конница Буденного и уничтожала диверсантов всех до единого. Жестоко и беспощадно!

Лично у меня было две стеклянные башни. Одну подарила мне соседка по квартире, а вторую я выпросил у мамы. Правда, добыл я ее с большим риском быть сурово наказанным. Мама очень удивлялась тому, как быстро убывают ее духи, и подозревала, что наша домработница Валя тайком от нее пользуется хозяйской парфюмерией. Но уличить Валю в воровстве было невозможно, потому что от нашей домработницы могло пахнуть чем угодно: свежестираным бельем, готовкой, чесноком, который в качестве профилактики она применяла от всех болезней, чем вызывала глухое недовольство нашей соседки Надежды Михайловны: «Опять, Валя, вы чеснок ели?!» – «А как же?! Это я на случай, чтобы не заболеть». Короче, чем угодно, только не «кремлевской» парфюмерией. Мое же участие в таинственном испарении духов так и осталось нераскрытым.

Но это был всего лишь счастливый случай. В остальном все мои «преступления» становились известны маме, и всякий раз я нес заслуженное наказание. Так случилось и в тот раз, когда я начал красть у мамы папиросы. Как я уже говорил, сын соседки Надежды Михайловны Володя был значительно старше меня и в силу этого являлся для меня непререкаемым авторитетом. Он пробовал курить, но денег, чтобы покупать папиросы, у него не было, а подбирать брошенные окурки, согласитесь, дело достаточно унизительное. Поэтому Володя приказал мне, чтобы я каждый день приносил ему как минимум две папироски. Моя мама закурила во время войны и никак не могла избавиться от этой вредной, как она говорила, привычки. Папироски ее были короткие, и дым от них пах препротивно, и было удивительно, почему курение доставляет взрослым такое удовольствие? К тому же назывались они как-то странно – «Пушка». Но это уже не имело значения. Приказ есть приказ, и я с душевным трепетом принялся его выполнять. На третий или четвертый раз я был схвачен мамой за руку, как говорится, на месте преступления и сурово наказан. Во-первых, я был поставлен в угол на целых полчаса. А во-вторых, мама отдала купленные накануне билеты в цирк соседке с третьего этажа, у которой была противная пятилетняя дочка, звали так же противно – Элеонора. Отец ее погиб в самом конце войны, поэтому мама очень жалела сиротку, а тут так кстати подвернулся удобный случай наказать меня.

Или история с яблоками. Первые месяцы своей жизни мой брат Боря непрерывно болел. Врачи появлялись у нас дома один за другим, но легче братишке от этого не становилось. И вдруг!.. Соседка по подъезду – пожилая, как мне тогда казалось, женщина с усталым лицом и очень добрыми глазами, прописала ему порошки и ванночки с какими-то травками, и, представьте себе, Боря стал здороветь прямо на глазах.

У этой «врачихи» тоже был маленький ребенок, и тогда мама, желая отблагодарить «спасительницу» ее сына, купила на Крестовском рынке три огромных и очень красивых яблока. Они пахли так вкусно, что даже бумажный пакет, в который они были завернуты, не мог скрыть этот волшебный запах. Дело было зимой, поэтому свежие яблоки в эту пору были огромной редкостью. Отнести подарок «врачихе» должен был я. Хитрая мама решила, что ребенку «спасительница» не сможет отказать и примет подарок. Сопровождать меня вызвался Володя и, когда мы с ним вышли на лестничную клетку, предложил:

«А давай поступим по справедливости». – «То есть как?» – удивился я. «У врачихи один ребенок?» – «Один». – «Значит, яблоки делим поровну. Ему один, и нам с тобой тоже по одному». Предложение Володьки показалось мне разумным, и мы тут же, прямо на лестнице, съели по яблоку. «Ну что? Отдал яблоки?» – спросила мама, когда я вернулся домой. «Конечно, отдал, – гордо ответил я. – Только, знаешь, она страшно удивилась, когда в пакет заглянула». Ну кто меня тянул за язык сообщать подробности передачи злосчастных фруктов?.. Мама сразу заподозрила неладное, позвонила «врачихе», мой обман раскрылся, и я не могу вам передать, как негодовала и бушевала моя обычно тихая и спокойная мама.

В детстве я любил сочинять всякие фантастические истории. Одна из самых знаменитых в нашей семье была история «про корову с голубым шерстем». Подробности жизни несчастной коровы я сейчас уже не помню, но в памяти живо возникает картина, как гости, приходя к нам домой, всякий раз просили рассказать, а что же с этой необыкновенной коровой приключилось в дальнейшем. Меня ставили на стул, и я, держась за его спинку, начинал фантазировать!.. Гости умилялись, мама спокойно накрывала на стол, а я был счастлив всеобщим вниманием к собственной персоне. Тщеславие проявилось у мальчика Сережи в довольно раннем возрасте. Наверное, поэтому я выбрал в жизни для себя актерское поприще, а вот сейчас, на старости лет, как говорится, взялся за перо. Виной тому необузданное воображение.

Но вот в чем я действительно имел неоспоримое преимущество перед остальными пацанами, так это в игре в «фантики». Нынешняя ребятня, по-моему, даже не представляет себе, что это такое, а в моем раннем детстве «фантики» были одной из наших самых главных игр. Заключалась она в следующем: конфетную обертку надо было сложить таким образом, чтобы из нее получился прямоугольник, но лучше – квадрат, и чем тоньше будет этот свернутый фантик, тем лучше. Затем по очереди все играющие укладывали его на ладонь у самого запястья и ударом пальцев о край стола посылали этот квадратик на «игровое поле», то бишь на стол. Задача состояла в том, чтобы накрыть сверху любой другой фантик, который, если это происходило, считался отныне твоим. Если же ты своим ударом попадал под чей-либо фантик, ты забирал в собственность все, что находилось в это время на столе. Такой удар был возможен не только потому, что игрок обладал высоким «мастерством», но, что греха таить, подобный успех главным образом зависел от самого «спортивного снаряда». Большие бумажные фантики из-под «Мишки на Севере» или «Кара-Кум» использовались нами в игре лишь в том случае, если в одном месте стола скапливалось достаточно много фантиков, и эти гиганты могли накрыть сразу несколько штук. Главным оружием признанных «мастеров», каковым, несомненно, являлся Сережка из пятьдесят второй квартиры, считались обертки из-под карамели или тянучек. Они были намного тоньше бумажных, и мама по моей просьбе даже разглаживала их утюгом, чтобы придать им необыкновенную тоньшину. Такие квадратики получались порой острее бритвы и при удачном ударе могли принести своему владельцу окончательную победу. А у меня был не один, а добрый десяток таких фантиков.

В то время моя тетушка уже работала в Риге и часто с оказией присылала нам сладкие посылки. Я из-за своего диатеза наслаждаться ее дарами не мог, зато все фантики от присланных конфет попадали в мою собственность. Удивительно, но даже такая страшная война, какой была Вторая мировая, не смогла разрушить до конца кондитерскую промышленность Латвии: в Риге, как и до войны, продолжали работать две фабрики. Одна из них – «Laima» – была более известна и выпускала шоколадную продукцию, другая – «Uzvara» – была знаменита своими карамельками. «Золотой ключик», «Барбарис», «Gotina» (что значит «Коровка») не переводились в моей коллекции фантиков, чему страшно завидовало все пацанское население нашего двора. Этим обстоятельством и объясняются мои успехи в азартной фантиковой (или фантичной) игре.

В 1944 году Илечка вдруг исчезла из Москвы. Даже мама не знала, куда она подевалась. Только после окончания войны выяснилось, что ее вызвали в ЦК ВКП(б). На Старой площади в конференц-зале, как она потом рассказывала, из всех, даже самых отдаленных уголков Советского Союза собрали латышей – членов партии. Все они получили от руководства страны задание: восстановить в Латвии советскую власть. Таким образом, Илечка вошла в освобожденную от фашистов Ригу одной из первых.

Немцы покидали город в страшной спешке. Поэтому в квартире № 14 по улице Тербатас, которую Илечка получила по разнарядке, царил страшный беспорядок: постель не убрана, на стуле висел офицерский френч, на столе – остатки еды. Когда летом сорок пятого мы с мамой приехали в Ригу, было жутко интересно копаться во всяком хламе, который лежал в комнате для прислуги и которую бывший квартирант превратил в свалку ненужных вещей. Там было столько интересного! Помимо кипы немецких газет и журналов, металлические коробки самого разного калибра из-под конфет и печенья, почтовые открытки с видами каких-то курортов и даже, неведомо как попавшие сюда, две новенькие детские книжки с красочными картинками. Но вершиной моих раскопок явился ночной горшок, сделанный из… серого мрамора. Он был столь же красив, сколь и неподъемен. Я, например, мог только возить его на веревке, и даже мама с колоссальным трудом отрывала его от пола. Куда он делся – неизвестно, но помню, я очень упрашивал Илечку подарить мне этот горшок, чтобы отвезти в Москву. Наверное, только у римских императоров стояли под кроватями мраморные горшки, и я мог бы стать прямым продолжателем этой славной традиции. Но почему-то невинная просьба четырехлетнего малыша вызвала страшный тетушкин гнев, и мне было категорически отказано. Взрослые, мягко говоря, не очень любили все, что было связано с немцами, поэтому, наверное, даже ночные горшки фашистов вызывали у них жуткую ненависть.

Обиднее всего было то, что она не позволила мне взять немецкие кресты, которые остались на офицерском френче. Тетушка моя была истинной патриоткой и посчитала такой поступок самым настоящим предательством. А я чуть не плакал от обиды, представляя, какой эффект произвели бы эти ордена у нас во дворе в Капельском переулке. Может, и мраморный горшок в ее глазах являл собой идеологическую диверсию. Как знать?! Единственное, что мне удалось вымолить у непреклонной большевички, это детские книжки на немецком языке – очень уж красивыми были в них картинки.

Война закончилась

Во время войны мы с мамой никуда не выезжали на лето. Дачи у нас никогда не было, а о курортах в то суровое время никто даже не заикался. В жаркое время года мы гуляли или в Ботаническом саду, о котором я уже говорил, или в парке ЦДКА (Центрального дома Красной армии) на площади Коммуны. Конечно, мою заботливую маму такой отдых совершенно не устраивал. Хотя бы летом ее ребенок должен дышать чистым морским воздухом, а не выхлопными газами!.. Поэтому, когда летом 45-го Илечка сообщила, что на Рижском взморье, в Майори, есть совершенно пустая дача, мама, ни секунды не раздумывая, бросилась добывать пропуск мне и себе, чтобы улететь в Ригу. Без специальных пропусков в Прибалтику тогда не пускали.

Поезда регулярно не ходили, а если и случалась оказия, то лишь от случая к случаю, и добраться от Москвы до Риги можно было за несколько суток. Не знаю, каким чудом, но моей героической маме удалось-таки получить заветный пропуск и место в транспортном самолете. Все складывалось как нельзя удачно. Но когда мы прибыли на аэродром, выяснилось, что лететь нам предстоит не на пассажирском, а на американском десантном «дугласе». Никаких кресел в «салоне» не было и в помине, вдоль борта стояли узенькие скамейки, а посреди в полу находился люк, через который прыгали на землю отважные парашютисты. Весь полет мама страшно волновалась. Ей все казалось, что пилот нечаянно нажмет не ту кнопку (самолет-то американский, все надписи на иностранном, откуда ему знать, какие кнопки когда следует нажимать?). И само собой получалось, что конечно же люк под нашими ногами непременно раскроется и мы все конечно же вывалимся наружу. Я сидел у мамы на коленях, и в этом заключалось главное неудобство этого восхитительного полета. Она судорожно прижимала меня к себе, все время что-то шептала, мешая смотреть в круглое окошко, за которым под нами медленно проплывала земля. Впервые я видел свою мамочку не на шутку испуганной и не мог понять, чего она так боится, потому что сам я испытывал необыкновенный восторг: земля с высоты птичьего полета была такая красивая! Страха не было совершенно. Очевидно, по своей детской неосведомленности, в отличие от мамы, я не догадывался, какую опасность таит в себе люк, что находится у нас под ногами.

Таким образом, проведя четыре с лишним часа в полете, я очутился в городе, который вскоре станет для меня родным. Главное преимущество Риги перед Москвой заключалось в том, что находилась она на берегу «янтарного моря». Благодаря неуемному желанию мамы организовать для своего первенца полноценный отдых, я в четыре года впервые оказался в Юрмале на песчаном берегу Рижского залива. Так почему-то латыши называли свое потрясающее море. До этого я знал, что есть места, где много воды. Например, в Москве-реке или же в двух прудах, на берегах которых я часто гулял с мамой. Первый, поменьше, находился в Ботаническом саду, другой, побольше, в парке ЦДКА. Но тут!.. Вода уходила далеко за горизонт, и не было ей конца и края, и казалось, там впереди, где небо соединяется с водой, кроме этой самой воды, ничего не существует.

Это было потрясающе!..

Приехав на сверкающей черным лаком трофейной машине в Майори, мы столкнулись с первым неудобством: оказывается, квартал, где находилась наша дача, охраняли войска НКВД и, прежде чем попасть туда, надо было предъявить пропуск молоденькому солдатику с винтовкой в руке. Грозно выпалив: «Пропуск!..» – он густо покраснел и, переминаясь с ноги на ногу, стал перекладывать винтовку из одной руки в другую. Не знал, бедный, куда ее деть. Думаю, если бы коварные диверсанты вздумали напасть на нас, в лице этого воина они получили бы достойный отпор.

Мама была очень довольна нашей жизнью на взморье. Помимо того, что нас охраняли, нас еще и кормили. Рано утром к нам приезжал другой солдатик, который привозил еду в кастрюльках, надетых одна на другую. Мама называла эти кастрюльки «судками». Так что ей надо было только разогреть еду, и больше никаких хлопот. Настоящий дом отдыха или санаторий. Маме солдатская еда не очень нравилась, но другого выхода у нас не было: магазины еще не работали, на рынке продавали только клубнику, а питаться одной рыбой, которую в плетеной корзинке приносила нам чистенькая, аккуратненькая женщина в накрахмаленном белом фартуке, тоже было нельзя. Толстые золотые рыбешки назывались «реньдес», а длинные, похожие на змей, «луциши». «Реньдес» в переводе на русский означает всего лишь «салака». Но какая салака, доложу я вам! Она не идет ни в какое сравнение с той, что продается сейчас в наших магазинах. Выловленная ранним утром, она появлялась на нашем столе максимум через час после того, как была вынута из коптильни. Даже бока ее еще хранили тепло. Какое это было объеденье! С тех пор я на всю жизнь полюбил рыбу, а за то наслаждение, которое я получаю, когда удается съесть несколько рижских миног, «честное слово, Родину продам!..». Так говорил один наш знакомый.

Одного я до сих пор не понимаю: как этой женщине удавалось пробраться через суровый солдатский кордон? Неужели и у нее был пропуск в строго охраняемую зону?..

Дом наш стоял на высоком берегу, совсем рядом с пляжем. Нужно было выйти из калитки, повернуть налево, увязая в рыхлом, почти белом песке, пройти несколько метров мимо поросших редким ивняком дюн, и перед тобой открывалось… море!..

Это было как удар под дых!.. Я остановился и, не обращая внимания на призывы мамы, долго не мог двинуться с места. Над моей головой шумели мохнатые сосны, соленый ветер, пахнущий йодом, трепал мой чубчик на голове, а я все стоял и смотрел, как белые барашки волн, ударяясь о песчаный берег, исчезают, превращаясь в прозрачные пузыри наподобие мыльных. Тех, что пускали мы в Москве с балкона дома в Капельском переулке.

А вот купаться в море я не любил. В детстве я был страшный неженка, и шестнадцатиградусная вода в заливе, казалось, была налита сюда из Северного Ледовитого океана. Поэтому я всячески старался избегать эти водные процедуры. Но мама решила закалять своего болезненного мальчика, и потому каждый день после принятия солнечных ванн она силой затаскивала бедного ребенка в ледяную купель. Кончилось все это тем, что я простудился, и нам пришлось даже на какое-то время переехать к Илечке в Ригу, чему я был несказанно рад.

Когда болезнь отступила, мы отправились с мамой на прогулку в Старый город. И эта прогулка тоже походила на путешествие в страну сказок. Vec Riga (Старая Рига – лат.) в войну достаточно хорошо сохранилась. Порушены были только кварталы, находящиеся возле вокзала и железнодорожного моста через Даугаву. В остальном же старинные домишки XV–XVI веков по-прежнему лепились дружка к дружке, образуя причудливое кружево узеньких улочек и переулков. Особенно мне понравилась одна из них. Став посреди этой улицы, взрослый человек, раскинув руки, мог коснуться стен домов, стоящих по обе ее стороны. А называлась она очень громко и грозно – Troksnuiela, что в переводе означает – «Шумная улица». А ведь и правда, в таком тесном, узком пространстве звуки усиливаются, и может статься, в Средние века на этой улице стоял невообразимый шум.

Как я любил Старый город!.. Когда мы уже всей семьей жили в Риге, я частенько бродил по его закоулкам, среди торговых лабазов или просто жилых домов. И всякий раз эхо давно прошедшего времени отзывалось в моем сердце душевным волнением и трепетным ожиданием грядущих перемен.

Отец закончил войну в Вене и даже был участником Парада Победы в июне 1945-го, но память моя почему-то не сохранила самый момент возвращения его домой. Или мы с мамой уехали в Прибалтику раньше, чем он вернулся в Москву?.. Или память у меня такая дырявая?.. Не знаю. Но вот приезд его к нам в Майори я помню отлично. Мои опасения, что меня вновь ожидает встреча с колючим, небритым дядей, не оправдались. На этот раз Глеб Сергеевич был гладко выбрит, надушен каким-то очень вкусным одеколоном и одет не в зеленую армейскую форму, а в белый чесучовый костюм. Ну, точь-в-точь красавец из немецкого журнала мод, который мы нашли в комнате для прислуги в Риге и который мама присвоила себе. Не знаю только, спросила она Илечку, можно ли его взять, или взяла тайком.

Я влюбился в отца с первой минуты. Подтянутый, стройный, зеленоватые глаза с поволокой, упругая походка!.. Недаром он производил такое убийственное впечатление на всех женщин без исключения. И на молодых, и на вполне зрелых. И когда был молодой, и когда – увы! – достиг пенсионного возраста.

Отец вышел в отставку в чине генерал-майора. Деятельный, энергичный, он не мог сидеть без дела и, я думаю, именно поэтому придумал пионерскую игру «Зарница». Я говорил ему: «Батя, ты впадаешь в детство». Но Глеб Сергеевич был счастлив и до самой своей смерти в 1975 году являлся начальником штаба этой всесоюзной игры. Во многом благодаря стараниям отца «Зарница» стала очень популярной: в нее играли и на Дальнем Востоке, и в Прибалтике, и на Урале. Центральное телевидение устраивало специальные передачи, «Комсомолка» регулярно печатала репортажи – одним словом, дело было поставлено на широкую ногу. И вот однажды знакомый режиссер учебной программы ЦТ, женщина бальзаковского возраста, решила преподнести Глебу Сергеевичу сюрприз. На передачу в качестве закадрового диктора она пригласила меня, ничего не говоря отцу. Я согласился принять участие в этом розыгрыше, послушно сохраняя свое инкогнито. И вот наступил момент эфира. Я надел наушники и сел в дикторскую студию наверху, рядом с аппаратной. Отец расположился внизу в эфирной студии. Передача началась. У меня были наушники, и я мог слышать все переговоры в аппаратной, поскольку именно оттуда мне давали команды, когда я должен начинать читать. Все шло благополучно: отец рассказывал о новом этапе игры, я читал закадровый текст, как вдруг… Во время одного из киносюжетов, именно тогда, когда наступила моя очередь работать, я услышал в наушнике: «Красивый мужчина!.. Да… Не то слово!.. Ты могла бы с ним?.. Спрашиваешь…» Я чуть не подавился текстом от смеха. Эфирная бригада состояла из одних женщин, им так понравился Глеб Сергеевич, что они совершенно забыли, что я их слышу. Когда после передачи мы с отцом вышли на улицу, я пересказал ему нечаянно подслушанный диалог. Мой немолодой уже папочка был явно польщен.

Да!.. О таком папе можно было только мечтать, а я в 45-м, вложив свою слабенькую ручонку в его сильную мужскую ладонь, завладел им безраздельно! Во всяком случае, мне тогда так казалось. И мама рядом с ним преобразилась: стала очень красивая, все время улыбалась и часто гладила его по руке.

В качестве подарка папа привез мне и маме билеты на спектакль кукольного театра, и мы всей семьей пошли в Дзинтари, благо Концертный зал находился в двадцати минутах ходьбы от нашей дачи. Сначала я шел самостоятельно, а в конце пути, когда устал, ехал у папы на закорках. Точно так же, как в День Победы на плечах у Петра Ильича. Но восторг при этом испытал несоизмеримо больший.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18

Поделиться ссылкой на выделенное