Сергей Бурдыгин.

Повесть о пятой лавочке. Рассказы о нас



скачать книгу бесплатно

© Сергей Иванович Бурдыгин, 2017


ISBN 978-5-4483-7009-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Стая
Из жизни сельского учителя конца двадцатого века


1

Степные грибы в Целинном ели, наверное, только коровы да Чернов с доктором. Остальные жители поселка, – почти все казахи, – брезговали. Говорили: на мышей эти шампиньоны похожи.

А сами сусликов уплетали – ничего.

Тогда, на излете восьмидесятых, никто еще не знал, что пройдет совсем немного, и грибы эти станут деликатесом по причине отсутствия в совхозе зарплаты, а в магазинах – дешевых продуктов.

Все плохое только начиналось.

А, может, заканчивалось, – даже теперь в этом разобраться сложно.

Тогда же… Выйдешь летом в степь – словно белых голышей кто понакидал, издалека видно. Было, что собирать.

Но это – летом.

А зимой они с Лебедевым по вечерам открывали, душой радуясь, очередную банку маринованных (самими же!) шампиньончиков, томили на печи картошку со сметаной, и не было, точно не было в поселке тогда людей счастливее.

Сели вечерять (слово это Чернов полюбил особенно здесь), только зашаркали ложками по сковородке, – стук в дверь.

Морозный пар ввалился в квартиру раньше вошедшего. Каержан Талгатович – учитель труда, географии и физкультуры, заявился, глухо топая ногами в шерстяных носках.

– А что ж ты, Коля, валенки в сенях оставил? – поинтересовался доктор Лебедев, – застудишь нижние конечности, как домой пойдешь?

– У вас останусь, – хмыкнул сосед, – вы одни?

– Кот где-то шарится. А что?

– Тогда и валенки занести можно, – Коля-Каержан вернулся в сени и затащил не только обувку, в руке у него блестела бутылка беленькой:

– Спрятал вот гостинец в валенке. Вдруг директрису к вам занесет.

– Боишься?

– Уважаю, – гость по-хозяйски отодвинул стул, уселся, – Это вам приехал-уехал. А мне здесь жить еще. В город на выходные кто отправляется?

– Доктора очередь, – вздохнул Чернов, – а мне печку топить. Грибы не предлагаю. Кильку в томате будешь? Закусывать-то надо.

– Надо, – согласился Каержан, – да и поговорить есть о чем. Мне попутчика завтра к вечеру нужно. Вот ты, Валера, и пригодишься. А доктор, он не поехал бы.

– Смотря куда, – Лебедев деловито откупорил консервную банку, подрезал хлеба, – если, скажем, по бабам…

Чернов улыбнулся. Уж кому-кому, а Лебедеву о таком говорить – только людей смешить. Ну ладно, на местных не смотрит, – у каждого народа своя красота, – так ведь и с Людкой из райкома комсомола, и с той на день учителя даже танцевать не стал. А уж ей-то не только музыки хотелось, не зря принесло ее из райцентра на традиционную октябрьскую гулянку сельской интеллигенции, не с поздравлениями же и не взносы собирать. А доктору – хоть бы что. Посидел за столом, поулыбался в пушистые усы, да и пропал к концу праздника – в медпункт, дескать, надо.

Людка не поленилась, до медпункта добежала, думала, намекает… Зря шароежилась, доктор уже дома дрых.

Каержан глотнул рюмку, подкрепился килькой и серьезно на Чернова посмотрел.

– В Казахстан завтра поеду, – сказал, – отца лечить.

– Так и отец поедет?

– Нет. Ему нельзя. И мне одному нельзя. Степь же. А своих просить – засмеют. Я же комсорг здесь, на отделении. Нашли грамотного.

– А с чего засмеют-то?

– С того. К мулле поеду. Ты же вот отца не вылечишь.

– Я такое вылечить не смогу, – Лебедев налил еще, – я же тебе говорил уже…

Отцу Каержана отсчитывал дни рак пищевода. Старик уже есть без ледяной воды взапивку не мог, боль мучала. И в здоровые-то времена сухой, как редкий местный тополь, Талгат Караев за считанные месяцы порастерял силы, побелел весь, выцвел взглядом. Но на работу, – к отаре, – ходил все равно, поднимался раньше всех, шагал за поселок, к кошарам, хрустя утренним снегом и жадно вдыхая морозный воздух. Чернов его видел редко – старый чабан плохо говорил по-русски и учителя стеснялся. Зато сыну говорил:

– Держись Валерия Сергеевича. Он грамотный, я на родительском собрании его слушал. И ты таким стать должен. Кто-то из нас должен.

А вот Лебедева старший Караев уважал мало:

– Какой он доктор? – говорил, – Даже рецепта не выпишет.

Лебедев действительно был только фельдшером, медпунктом местным заправлял, ФАПом, – уколы делал, таблетки давал, роды принимал, если машина до районной больнички вовремя не находилась. Местные жители, когда его сюда прислали, только головами качали – такой молодой мужик, и, считай, в медсестры подался. Удивлялся этому поначалу и Чернов, но Лебедев рассказал вскоре, что попросили его с третьего курса мединститута за чтение неких «политглупостей», и попросили, в общем-то, ненадолго, на год всего, но год этот надо было в такой дыре отпахать, чтобы ни в одном парткоме потом не придрались. Что это за глупости, доктор не рассказывал, но Чернов понял однажды, что не совсем уж были они и глупые.

Случилось как-то Валерию в райцентр за учебными пособиями поехать, там его и попридержал на улице маленький сморщенный человечек с усталыми глазами.

– Заходите, – сказал, – что же вы все время мимо?

В кабинете человечек дежурно поинтересовался житьем-бытьем, планами на будущее (» и вы от нас через год сбежите, все вы, распределенные, так»), а потом осторожненько вопросик задал:

– Вас ведь с фельдшером поселили?

– Да. С доктором.

– И как он?

– Что – как?

– Живет как? Читает? Телевизор смотрит?

– Газеты, вы же знаете, к нам раз в неделю приносят. Телевизора нет, да программы берут они в Целинном плохо, антенну надо до Луны тянуть…

Сморщенный человечек, смешно шаркая, подошел к окну и посмотрел на деревья:

– А радио? У вас, я слышал, хороший ламповый приемник есть.

– Есть, – простодушно согласился Чернов, – я от родителей привез. Так ведь он старый…

– Ага, – сказал путано человечек и сделал нужную, наверное, паузу.

Насчет приемника Чернов немного испугался. Аппарат этот был настолько мощным, что ловил даже радио Кувейта на русском языке, где крутили рок-музыку, в том числе и малоизвестную нашу. Разумеется, и «голоса» ловились, причем, намного чище, чем в городе, наверное, степь была тому причиной, на нее «глушилок» не напасешься.

– Ага, – повторил человечек, – скоро вас и муллу послушать позовут. Хотя – мечетей-то там нет, правда?

2

Вообще-то поселок Целинный собственно Целинным-то и не был. В прежние времена на подробных картах значился здесь небольшой аул со странным названием Караси, которое Чернов поначалу принял за причуду казахского словообразования. Но все оказалось, как водится, проще. Пришедшие некогда сюда поселенцы обнаружили посреди степи небольшое озерцо, кишевшее непугаными карасями, которых занесло сюда, видимо, когда-то заблудшими в дождливые годы вешними водами. Так и назвали поселение, недолго думая, – Караси. И звался поселок так, даже став самым дальним отделением овцеводческого совхоза, во времена, когда уже и об озерце напоминал только овраг, поросший чахлым кустарником.

И звался бы так и дальше («Карасинская восьмилетняя школа» – вот была бы запись в трудовой книжке!), но однажды пустили сюда рейсовый автобус из города (поселок-то, хоть и маленький, но уж совсем отдаленный). А, пустив, призадумались: больно несолидно как-то маршрут в расписании обозначать. Вот и родилась новая схема на старый лад:

– Там степь, говорите?

– Степь.

– Целина, значит.

– Ну, в общем-то, да.

– Тогда и назовем поселок Целинным!

– Но там целину вроде как не освоили. Овец в степи пасут.

– Но ведь пасут же!

– Пасут.

– А хлеб растят?

– Есть немного.

– Значит, освоили. Автобус хотите?

– А как же.

– Вот и не возражайте.

Так вот примерно Целинный и переименовали.

А Чернов сюда попал по наивности. Пединститут он окончил чуть-чуть не с красным дипломом, и потому все надеялся, – до последнего тянул, – что найдется ему все-таки местечко в городе или рядышком, но места этого так и не нашлось (кто бы его искал!) и поехал он уже под самое первое сентября по распределению в тот район, куда его направили. Заведующий районо сонно посмотрел на молодого учителя сквозь дальнозоркие очки-лупы и тихо спросил:

– Чего так поздно?

– Так, – просто ответил Чернов.

– Сбежишь? – вздохнул заведующий районо.

– Наверное, – честно промямлил Валерий.

– Марь Петровна! – закричал заведующий в стенку кабинета, – Оформляй бегунка! В Целинную восьмилетнюю! Русский язык и литература. Высшее образование!

– Высшее? – ахнуло из-за стенки, – Да у нас и в райцентре не везде…

– И там не будет. Сбежит он. Но хотя бы четверть проработает. Хотя бы четверть, слышишь?

Последние слова были обращены к Чернову, и тот уныло согласился, кивнув. (После первой четверти пошла вторая, за ней третья, не бросишь же ребятишек посреди учебного года).

Потом он долго трясся в кузове какого-то грузовика, между мешками с мукой и флягами с подсолнечным маслом, деревянные борта стонали и скрипели на каждом ухабе, и степь вокруг, – до самого горизонта, – была чужой и лишенной жизненного смысла.

А потом грузовик, хлюпнув мотором, нырнул в лощинку, и вот он – Целинный.

3

Тулуп Чернову достался кутающе теплый, длинный, лучше всякого спального мешка.

– Ты лицо укрой, – посоветовал Каержан, – ночью зимой в степи лучше не высовываться, прихватит. Бурана бы только не было.

Собирались уже затемно. Каержан бухнул в сани тяжелый мешок:

– Полбарана. И еще гостинцы. На такое не жалко. Вон там – ружье, ты поосторожней. Два патрона всего, но есть все-таки. Страшно?

– С чего бы?

– Дорога-то неблизкая, километров двадцать будет. Я когда первый раз с отцом в степь зимой выезжал, боялся очень. Снег белый, небо черное. И все. Но ничего. Летом ездили, и сейчас доберемся.

Летнюю поездку Валерий помнил. Тогда путь из их российской Степной области в казахстанский колхоз кто-то метко назвал дорогой жизни. После горбачевского «сухого закона» из местного сельмага враз исчезло спиртное, вот в соседней советской республике с «засухой» торопиться не стали, вермут там еще был. И потянулась из Целинного к соседям вереница гонцов за желанным товаром, причем, не только на автомобилях – и велосипедисты были, и конные, а кто и пешком хаживал, даже на комбайнах ездили. А уж на обратном пути мало кто удерживался от дегустации. Иных тут же на солнышке сон одолевал. Ехали тогда, помнится, то тут, то там – люди на обочине лежат.

Потом, конечно, все, что нужно, доставать научились, да и самогонка в ход пошла. А на выборы даже пиво разливное в магазин привезли, мужики его ведрами брали, сначала ведро купят (куда ж наливать-то?), а уже потом – «Жигулевское».

Вспомнили о той поре, посмеялись. По Каержану, правда, видно было, что мысли его занимают совершенно другие. Под стать отцу учитель географии, труда и физкультуры был строен, сухопар и точен в движениях. Сзади посмотришь – мальчишка-старшеклассник. Но во взгляде его уже виделась мужская сметка, хитроватые морщинки у глаз выдавали явно не простака.

– А знаешь, Валерий Сергеевич, – неожиданно сказал он, слегка подстегнув неторопливо бегущую лошадь, – хорошо, что мы доктора с собой не взяли.

Лебедев после обеда, заперев медпункт по случаю субботы, укатил на попутке в город, оставив Валерия хозяйствовать. Печку в доме без пригляда и впрямь оставлять было нельзя, дом доктору с Черновым выделили служебный, в одну комнатку, здесь, как рассказывали, раньше была почта. Потом почту прикрыли – карасинцы стали меньше писать письма, читать газеты и журналы и уж тем более – посылать друг другу посылки. Печь, потеряв постоянных хозяев, к людям как охладела – то дымить начинала, то валиться. Горожане от рождения, Лебедев с Черновым долго привыкали к ее характеру, но так до конца и не приучились – бывало, с ведра угля в комнате Африка начиналась, а, случалось – хоть всю ночь подсыпай, утром в комнате холодрыга.

– Хорошо, что не взяли? – удивился Чернов насчет Лебедева, – Да он вроде человек добрый, смирный.

– Добрый человек, – согласился возница, – но… Он, говорят, запрещенным чем-то в институте занимался, вот его к нам и сослали.

– Это чем же?

– Власть ругал.

– Да сейчас уже все ругают. Горбачев, перестройка.

– Да какая разница! Если в стране власть ругать, хорошего не жди. Развалится все.

– А Ленин?

Комсорг отделения совхоза немного помолчал. Потом сказал медленно:

– Там надо было… Но, пошла, пошла, родимая, заснешь еще…

Лошадь и впрямь никуда не торопилась, несмотря на понукания. Звали ее Звездочкой, и использовали вроде как для школьных нужд, впрочем, заведующий отделением, если что, всегда машину давал, у него в здешней восьмилетке пятеро детей учились по разным классам. Так что Звездочку брали все, кому не лень, даже Лебедев с Черновым, случалось, ездили на ней в сельмаг за покупками, хотя пешего ходу туда было всего минут десять.

И сам поселок можно было обойти за каких-то полчаса. Дворов сорок – не больше. Правда, жителей для восьмилетней школы достаточно, казахи, особенно сельские, – народ многодетный. И все равно в самом большом – седьмом классе было всего восемь учеников.

А в первом их было всего трое.

4

Звездочка была лошадью спокойной и всеми любимой. Впрочем, это не мешало ей однажды пребольно ущипнуть Чернова за локоть, – непонятно даже, за что. Валерий синяк на руке показал Лебедеву. Доктор улыбнулся, головой кивнул:

– Небось, мучал животное?

– А то. Истязал ежесекундно.

– Просто так она никого не укусит. Чужой ты ей. Чуешь?

Чуял Чернов, чуял. Чужим он был не только Звездочке, это выходило бы пол-беды, иногда считал он себя аппендицитом во всем Целинном, тут хоть расшибись, ничего не изменишь. Помнится, едва он приехал сюда, вещи разместил, ну, и побрел, как водится, в местный сельмаг, – надо же знать, от чего себя отучать в ближайшее время. Отучать, как выяснилось, было-то особенно и не от чего, – хлеб-макароны на прилавке присутствовали, консервы наличельствовали, о водке и прочем говорить и не приходилось – выбор был. Разве что подсолнечное масло пришлось покупать «в разлив», но тут симпатичная продавщица Мариам помогла, нашла тару из-под какого-то рислинга. И вот шел он тогда из магазина, относительно счастливый и собой довольный, шел и представлял, как войдет в свой первый в жизни учебный класс и скажет что-нибудь такое, шутливое и главное, от чего потом вся его школьная работа станет легче.

– А это кто, дедушка? – послышался детский голос. (Здешние казахи и между собой объяснялись на русском, когда речь шла о вещах обыденных).

– Чеченец, наверное, – веско определил старик..

– Строитель.

– Ага. Шабашник.

Дедушка был серым и лысым, длинная дряблая шея делала его похожим на черепаху. Фамилия его была Сапеев, внук деда оказался удивительно тупым пятиклассником с вечной по любому поводу улыбкой. Старик же слыл мудрым, хотя и со странностями, аксакалом.

Как-то Лебедев с Черновым (по большей части Чернов, конечно) решили завести собаку. Школьники тут же притащили щенка-дворняжку, ржавого, как здешняя степь к осени, окраса. Щенок добродушно скалил зубы, тыкал всюду холодный нос, и через два месяца уже бегал по выходным за уходящим в город автобусом, если кто-то из хозяев уезжал. Пробежит так с километр, и – назад. Тосковал, что ли? Лебедев по этому поводу заметил:

– Я где-то читал, что когда хозяин из дома выходит, собаке кажется, что он покидает ее навсегда…

Пса назвали Опалом, дурацкая эта кличка родилась из не менее глупой затеи доктора, который предложил написать на бумажках несколько кличек, побросать их в шапку, а потом вытянуть, не глядя. Бумажки писали все, кому не лень, даже директриса сподобилась, и вот, в результате, Чернов вытащил название болгарских сигарет, очень тогда популярных.

Однажды утром он проснулся пораньше, вышел на улицу и вздрогнул: под перекладиной сарая, в котором хранился уголь, на истертой бельевой веревке висел мертвый Опал.

Говорят, его повесил дед Сапеев. Якобы за то, что пес лаял на его овец. Или потому, что старик не любил чужаков и по-прежнему считал их чеченцами или еще черт знает, кем, – не любил, в общем.

Доктор Лебедев напился, ходил под окнами у Сапеевых, ругался матерно и обещал залечить деда до смерти при первом удобном случае.

Случая не представлялось – старик оказался крепким и живучим, как многое из того, что сорняком или доброй травой поселялось здесь в людских душах.


5.


Власть они с Лебедевым, конечно, вечерами ругали – а толку? Это раньше, в начале учебного года и радужных надежд, волновали еще, беспокоили Чернова проблемы мироздания, и мучила здешняя усталость жизни.

– Неужто никто не знает, как они тут существуют? – кричал он доктору вечерами, – неужто эта глушь, эта окраина бытия – предназначение человека?

– А ты осчастливить их хочешь, жизнь новую устроить? – злился Лебедев, – Ишь ты, нашел туземцев. Да они умнее нас с тобой во сто крат, когда дело практической жизни касается. Толстого им читаешь, Достоевского, а это им нужно? Они тут рождаются в семье чабанов и жить будут чабанами, и умрут ими. И волнует их не то, почему Анна Каренина под паровоз бросилась, а как зимой отару от болезней да волков уберечь, вот и все.

Не все, конечно, совсем не все, бабки местные даже плакали, когда Черненко – недолгий генсек страны и партии умер, но по-существу выходило, что страна эта, слабевшая с каждым днем, отдалялась от здешнего бытия все дальше и дальше. Даже приход непривычно молодого, говорливого лидера с красноватой знаковой, как оказалось позже, отметиной на лбу население Целинного встревожил, ворохнул только один раз – когда по известному Указу исчезло из магазинов спиртное. Реже стали ходить автобусы, – ну и пусть, все равно там, в городе, в магазинах покупать нечего, на полках – одни банки с желтыми солеными огурцами. У Лебедева в ФАПе таблетки стали наперечет, – можно и травками подлечиться, дома в совхозе строить перестали, – так и новоселов в поселке давно не было, учителя с докторами – не в счет, те поживут с годок и – поминай, как звали.

Ко второй школьной четверти Чернов пылкость свою в разговорах поумерил, стали беседовать более от скуки, нежели с желанием истину обнаружить. И доктора можно было уже спокойно в мединститут возвращать, бунтарством от него уже и не пахло.

– Мы, человеки разумные, доразумнились до того, что вернулись к стайной жизни, – говорил он, – чья стая сильнее, тому и нора потеплее достанется. Вот была наша страна сильной, никто на нее и цыкнуть не смел, кроме американцев. А сейчас… Живем по своим норам, и все. А кто виноват? Власть? Да не только и не столько даже. Просто нынешнему человеку жить по норам удобнее. А, может, так и надо, а? Вон, суслики, живут себе так в степи, в ус не дуют, и ведь их вон как много, значит, природе они – во благо.

– Лисам они во благо, коршунам, – оживлял разговор Чернов, но доктор отмахивался, отягощенный знанием жизни:

– И что в том плохого?

Когда Лебедев напивался, он становился уныло лаконичным.


6.


– А знаешь, сколько баранов в мире? – неожиданно спросил Каержан.

– Это ты о тупых людях? – улыбнулся Чернов, – таких полно. С меня можешь счет начинать. Поперся вот с тобой в степь на ночь глядя…

Снег под санями почему-то перестал хрустеть, так что разговаривать стало легче.

– Не поперся, а поехал помочь. А вообще-то я про настоящих баранов, про овец, точнее. Их на Земле, оказывается, больше миллиарда, представляешь? И шерсти они дают два миллиона тонн ежегодно. Вот как.

– Это ты к чему?

– Да так, – Каержан чуть подернул вожжи, правда, Звездочка темп своего бега (или шага, судя по скорости) от этого никак не изменила, – а больше всего овец знаешь, где?

– В Казахстане. Или в Туркмении.

– Нет. В Австралии.

– И что?

– А то – у нас тоже овцы. Но как австралийцы живут, и как мы…

– Ну-ну. Комсорг, одно слово. А еще Лебедева ругаешь.

Каержан помолчал немного, потом сказал:

– К Аману опять вчера приезжали. Оттуда, – он махнул рукой вперед, – Опять мужчины собирались, говорили.

– О чем?

– Все о том же. Из России, говорили, уходить надо.

– Куда ж вам уходить? Страна-то одна – Союз наш, Советский.

– Наш… Скоро, говорят, его не будет.

– Это почему же?

– А из-за Лебедева твоего. Ну, и из-за таких, как Аман.

Каержан опять подстегнул лошадь, теперь уже серьезнее, и Звездочка оживилась, потащила сани быстрее.

Амана Шиханова – местного зоотехника, Чернов встречал на улице часто. Тучный, с мягковатой походкой мужчина, расплывался в улыбке еще издалека:

– Доброго здоровья вам, Валерий Сергеевич! Как дела в школе? Не нужно ничего? Может, молока свежего сын принесет, мяса немного?

Странное дело, но Чернов всегда отнекивался: мол, все есть, ничего не требуется, хотя, бывало, случалось им с Лебедевым и откровенно голодать, когда задерживали зарплату. И на бешбармак к Шихановым они с доктором не заходили ни разу, пусть и звали. Была, чувствовалась в этой приветливой, корсачьей улыбке зоотехника некая затаенность. Даже вроде и польстит Шиханов, цветастое слово скажет, а все равно как бы свысока. Бывало, подойдет, пожмет руку, посетует, вздыхая:

– Мне вот книги читать некогда. Родители не приучили. Вы вот нашли силы, выучились, уважаю. Всем говорю: далеко у нас пойдет Валерий Сергеевич, еще в институте преподавать будет…

А сам будто бы и насмехается.

Зато к другим жителям поселка Чернов ходил запросто. И что не ходить: заглянешь проверить, где в доме ребенок уроки учит, как живет, а тебя уже к дастархану ведут, подушки подкладывают, чтобы сидеть удобнее было. Уж без чая-сладостей никогда не отпустят. А где чай, там и разговор, и редко, чтобы только о школе, обо всем речь вели – мало ли у людей тем для бесед находится. Приглашали на дни рождения, на проводы в армию, просто по случаю, когда родственники приезжали. Чужим Чернов там себя не чувствовал, говорить при нем старались по-русски, вилку-ложку давали (чтобы бешбармак рукой не загребать, как все) и даже песни русские запевали и слушали с удовольствием. Часто по утрам обнаруживали они с Лебедевым у себя на крыльце банку с парным молоком (явно не амановским), и было в этой общей безымянной заботе гораздо больше тепла, чем в слащавой улыбке зоотехника.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4