Сергей Белокрыльцев.

Гимгилимыада – 2: С надеждой на возвращение



скачать книгу бесплатно

– Ты почему не раздеваешься? – удивилась муслинка.

– Ну… это…

– Неприлично? Вот халат, подруга отдала. Мне великоват, а тебе должен подойти.

Тяжело вздохнув и краснея, Улит снял шерстяной жилет, галстук брусничного цвета с бриллиантовой запонкой, теплую рубаху и начал стягивать брюки. Под брюками он носил свободные панталоны розоватого оттенка, доходящие почти до колен, разрисованные бирюзовыми дракончиками и лимонными динозавриками. Шафтит с любопытством глядела на необычный для муслинов предмет гардероба.

– И это снимай, – сказала она.

– Нет! – чуть не взвизгнул Улит. – Под ними ничего нет!

– Как, совсем ничего? – хихикнула Шафтит.

– Совсем. В смысле, есть, но не… Я не буду это снимать. Они почти сухие.

– Как хочешь.

Халат едва налез на плотного землянина. Но так было лучше, чем стоять перед Шафтит в совсем не джентльменском виде.

– Поднимайся наверх, – сказала девушка. – Я отожму одежду и развешу её, а потом принесу тебе чай. Только не проливай его.

Садиться на диван Улит не стал, предпочтя ему стул, и не зря. Под пятой точкой он ощущал неприятную влагу почти сухих панталонов.

Вместе с чаем Шафтит принесла пышные булки и аквамариновое варенье с серебристыми лепестками. Это было кстати, поскольку Улит успел проголодаться. Попробовав варенье, он обнаружил, что оно было даже вкуснее, чем варенье Нублан, и обладало едва уловимым мятным привкусом.

– Нравится? – поинтересовалась Шафтит.

– Офень, – едва прожевав, ответил Улит и шутливо добавил: – Помимо того, что ты приносишь нам обеды, мне явно стоит приходить к тебе на ужин.

– Я не против, – с улыбкой ответила девушка. – Кстати, утром ко мне прибежал усатый паренек с фермы, на которой вы работаете. Он сказал, что сегодня приходить на ферму строго запрещено. Я спросила, почему запрещено, но он сказал, что так велели важные земляне, и тут же убежал.

– О, вышла весьма забавная история, – улыбнулся Улит. – Сегодня Нублан, супруга хозяина фермы, пригласила нас на обед. Надеюсь, то был последний обед, на который она кого-либо пригласила.

И Улит в красках, стараясь не упускать важные на его взгляд детали, непременно касающиеся его самого, рассказал, как обед обернулся скандалом с привлечением лечивателей. Но Шафтит не нашла историю забавной.

– Мне так жалко бедную Нублан, – сказала девушка.

– Жалко? – изумленно поглядел на муслинку Улит. – Как можно жалеть эту… необыкновенно мыслящую? Она привязалась ко мне со своими идиотскими идеями, она чуть не убила мужа! И при детях кричала о том, что какие-то разноцветные черви для нее важнее собственной семьи!

– Неужели ты не понимаешь? Радужные черви были для нее всем. Она посвятила им всю жизнь и конечно же ей хотелось, чтобы известный писатель с Земли написал в своей бумаге о ее червях. Поставь себя на ее место.

Улит промолчал. Ставить себя на место муслинки-психопатки, у которой голова битком набита червями, он не собирался.

Шафтит грустно вздохнула.

– Мой отец всю жизнь отдал ферме, а я решила посвятить жизнь дому исписанной бумаги. У каждого должно быть какое-то увлечение, занятие, которое бы приносило пользу. Радужные черви Нублан – шаг вперед. Они не теряют цвет, даже если их варить или жарить в кипящем масле. Наверное, ты прав, и она заслужила наказание, но я всё равно сочувствую ей. Нублан наверняка ужасно плохо от того, что ее разлучили с делом, которому она посвятила жизнь, а ее разноцветных червей теперь может и не стать. Ведь можно посочувствовать кому-то, понять его, даже если он не совсем прав.

– Наверное. Но менять точку зрения я не намерен. Я гораздо больше сочувствую ее мужу и детям, которых она из-за своих ненаглядных червей превратила в забитых дураков. Надеюсь, их жизнь теперь изменится к лучшему.

Улит смахнул невидимые соринки с плеча, сделал глубокий вдох, полный выдох и стал глядеть в окно, за которым была непроглядная тьма.

– Значит, – первым нарушил молчание Улит, – ты поможешь мне с трудами Слунца?

– Конечно, мы ведь договорились, – ответила Шафтит. – Займусь Слунцем завтра, после проверки каталогов. Не могу я оставить в беде столь важного землянина, которому приходится заниматься непривычным тяжелым трудом.

– Пустяки, – небрежно отмахнулся Улит. – Эта работа не так уж и тяжела, я привык к физическим нагрузкам с раннего детства. За два дня я вскопал земли больше чем Верум… почти в два раза, хотя он и врал насчёт того, что ему и раньше приходилось работать лопатой. Откровенно говоря, Верум один из тех людей, которые все время врут о своих умениях. Вот, погляди, – Улит хвастливо показал ей мозольные ладони.

Шафтит легонько коснулась руки Улита и нежно провела пальцами по его огрубевшей ладони, от чего сердце землянина ёкнуло.

– Болит? – сочувственно спросила Шафтит.

– Нет, – сглотнув, ответил Улит.

И поспешил высвободить руку и разгладить полу своего белого женского халата.

Шафтит не подведет, особенно если проверять её записи. Например, по выходным, или когда она будет приносить им с Верумом обеды. Улит припомнил, как Шафтит впервые принесла корзинку с едой. Вспомнил ярмарку, вспомнил скандал, который он закатил. Вспомнил и то, каким трусом, каким истериком он предстал перед хранительницей исписанной бумаги. Ушат стыда опрокинулся на сына известного писателя. Улит признавал: своим поведением он допустил бестактность. Шафтит действительно простила его?

– Шафтит, – неуверенно обратился к ней Улит. – Шафтит, я хотел спросить… Я хотел спросить, почему ты вообще пришла к нам на ферму?

– Я же говорила, один деревенский мальчишка рассказал, что земляне работают на ферме. Вот я и подумала, что было бы неплохо вас покормить. И судя по тому, как вы ели, я не ошиблась, – улыбнулась Шафтит.

– Я не о том. На ярмарке я повел себя самым неподобающим образом. Для человека моего уровня такое поведение недопустимо. К тому же, я едва не испортил ваш праздник и обидел тебя. А ты все равно пришла. Я думал, ты не хочешь меня видеть и… и считаешь некультурным трусом.

– Для тебя так важно, что я считаю? – спросила Шафтит.

– Угу, – кивнул Улит, опуская глаза. – Ты не в обиде? Ты простила меня?

– Не в обиде ли я? – всплеснула Шафтит руками. – Еще в какой обиде! И никогда тебя, Улит Тутли, не прощу, каким бы ты важным землянином не был!

Лицо Улита вытянулось, руки похолодели и повисли плетьми. Он почувствовал, как горький комок подкатывает к горлу. Нижняя губа мелко задрожала. Улит немедленно убежал бы, если бы не наряд, состоящий из женского халата и панталонов в бирюзовых дракончиках и лимонных динозавриках. Шафтит прыснула от смеха.

– Улит, ты всегда такой серьезный? Я просто шучу и зла на тебя не держу.

Приложив усилия, побледневший сын известного писателя вымученно улыбнулся:

– Хорошее у тебя… – он постарался говорить беззаботно, но горло предательски икнуло: – … ик! Ой… чувство юмора.

Губы Улита, подрагивая, растянулись в кислой, как незрелая клюква, улыбке.

– Что с тобой? – Шафтит непонимающе смотрела на землянина. – Я опять неудачно пошутила? Ты разозлился?

– Нет, нет, все в порядке. Просто я, наверное, устал.

– Если устал, значит нужно идти в постель, – твёрдо сказала Шафтит.

– Не пойду я в постель! Я не могу идти в постель! А ты где спать будешь, на диване? Это неблагородно, а значит неприемлемо! Я лучше на диване прилягу.

– Ты же говоришь, что устал, а на диване не выспишься.

– Ничего страшного. Я может и не буду спать. Откроешь читальный зал, я Слунца почитаю до утра, инструкции отцовские для тебя переведу.

– А тебе разве завтра не нужно ехать на ферму?

– Нужно, но ничего не случится, если я пропущу один день.

– А твой секретарь справится без тебя?

Такой аргумент сыну известного писателя пришелся по душе.

– Ты и права, – улыбнувшись, сказал он. На этот раз улыбка вышла куда более естественная, то есть самодовольная. – Куда ему без меня.

– А если так, я приготовлю свежего чая, ты умоешься, а потом мы пойдем спать. Открывать читальный зал я сейчас не стану. Ключ в сейфе, сейф в другом сейфе… И не спорь. У меня тоже имеются инструкции и правила, и одно из них: ночью помещения с исписанной бумагой должны быть крепко-накрепко заперты.

Улит не настаивал, лишь категорически, как джентльмен, отказался ложиться в постель, уступив лучшее ложе даме, и довольствовался разложенным и застеленным диваном.

И почему Шафтит говорила, что на нём не выспишься? Укрывшись мягким пуховым одеялом, Улит ощущал, как усталость покидает его натруженное на ферме тело. «Интересно, как бы я себя чувствовал, если бы рядом лежала Шафтит?» – подумал Улит, и понял, что зря. Дрема, одолевавшая его, отступила, освободив место волнительным образам, совершенно не джентльменского характера. Улит полежал на левом боку. Затем полежал на правом. Лег на спину и постарался заглушить навязчивые образы, связанные с мягкими и упругими формами и нижним тёмно-синим бельем, но сонливость как рукой сняло. Понимание того, что в соседней комнате лежала обладательница всего этого, возможно, сейчас действительно голая, не давало покоя.

И когда Улит догрызал второй ноготь, Шафтит, тихо, как может красться в джунглях пантера, вошла в гостиную, рыбкой скользнула под одеяло и прильнула к нему. Дрожащие руки Улита, плюнув на заветы потомственной львицы, сами собой обняли муслинку. Губы землянина и муслинки соприкоснулись в первом из последующих поцелуев в ночи, обещавшей быть для Улита и Шафтит воистину славной.

Улит проснулся другим человеком, то есть человеком, обнимающим девушку.

За окном светало. Нормально выспаться не получилось, поскольку ночь удалась на славу. Но сын известного писателя не жалел, открыв для себя простую истину: занятия любовью могут приносить куда большее удовольствие, чем придирчивый разбор очередной экспозиции оригинальных творений современного искусства.

Улит полюбовался разметавшимися по подушке черными волосами возлюбленной и нежно поцеловал её в зеленое плечо. Шафтит чуть дрогнула во сне и тихонько и сладко вздохнула. Будить свою избранницу Улиту не хотелось, потому он сел на край дивана, зевнул во весь рот и, блаженно улыбнувшись, подумал: «Ну вот и свершилось, я познал еще одну грань жизни. А Верум-то знал, о чём говорит, муслинки отличаются от земных женщин только цветом кожи, в остальном они такие же… Наверное».

Улит сходил на кухню. Плита-печка, нагревшая крохотное помещение за ночь, полностью высушила одежду. «Вот и хорошо», – подумал он, снимая свои вещи с натянутой под потолком веревки.

Чтобы не будить Шафтит в столь ранний час, Улит хотел оставить ей записку, что-то вроде:


«Доброе утро! Жду тебя в обед на ферме, моя любимая лягушонка.

Целую, твой медвежонок Улиток.

P. S. Ути-пути.»


Но не оставил, так как понятия не имел, где находятся ключи от дома исписанной бумаги. А если бы и знал, то не мог же он оставить спящую Шафтит в незапертом доме. Кто знает, сколько мерзавцев-дегенератов и просто дегенератов ходит по гимгилимским улицам на рассвете? Зеленокожую любовь пришлось разбудить. Шафтит, не пряча наготы, бабочкой вспорхнула с постели, обвила шею Улита и поцеловала в губы. Улит лоснился счастьем и походил на медвежонка, дорвавшегося до бочонков с мёдом.

Не одеваясь, Шафтит встала, открыла шкаф, сняла с крючка связку ключей и, дурачась, погремела ими возле уха Улита.

– Не могла бы ты одеться, дорогая? – спросил Улит.

– Почему? – Шафтит изобразила удивление. – Тебе не нравится? Это неприлично?

– Как раз наоборот, очень нравится, потому и прошу одеться. Иначе я задержусь и опоздаю на работу.

Шафтит рассмеялась и накинула халатик. Сыну известного писателя польстило, что Шафтит рассмеялась его весьма остроумной и оригинальной шутке. «Ах, романтические отношения так сближают, – довольно подумал он. – Они рушат барьеры непонимания и стыда, заставляя людей быть собой». Мысль показалась ему невероятно удачной, и он решил, что ее необходимо запомнить, а лучше записать.

Улит и Шафтит спустились к выходу, и муслинка отперла дверь.

– Скажи… – задержался Улит у входа, – скажи, а до меня у тебя никого не было?

– Никого, – ответила Шафтит.

– Это же так романтично! – воскликнул обрадованый Улит. – Это так волнительно, познать прелесть любви с представителем другой планеты!

И он решил, что эту фразу тоже необходимо записать.

Землянин, насвистывая, зашагал по улице, полной тумана раннего осеннего утра, а Шафтит, проводив его взглядом и щёлкнув дверным замком, отправилась завтракать. «Похоже, интуиция не подвела меня, и с ответом я угадала», – подумала хранительница исписанной бумаги.

В сонодомовском холле за конторкой сидел Чикфанил. Он перечитывал вчерашнюю газету, бормоча себе под нос.

– Славных ночей, Чикфанил! – приветствовал его Улит.

– Иэх! Славных ночей, важный землянин! – проскрипел Чикфанил.

– Меня никто не спрашивал?

– О чем?

– Что значит «о чем»? Я говорю, меня никто не искал?

– Искал? А вы терялись?

– С чего ты взял, что я терялся?! – начал злиться Улит.

– Ну как же? Вы не пришли ночевать, а теперь спрашиваете, кто вас искал.

– Вот так всегда, – проворчал Улит на земном. – Даже самое прекрасное утро непременно испортит какой-нибудь кретин своей тупостью.

– Что вы сказали?

– Говорю, что я не терялся.

– Это хорошо, что не терялись. А то в газетах такое пишут, что я даже беспокоился за вас, когда вы не терялись до утра.

– А что пишут в газетах?

– На днях в Язде, страшно сказать, иэх, взорвали магазин. Пишут, что многим поотрывало руки-ноги, а кому-то и, иэх, голову. Хорошо, что вы не были тогда в Язде, иначе и вам могло оторвать голову. Вы лучше не ездите в Язду.

– В Язде я не был и не собирался, – важно ответил Улит. – Мне нет никакого дела до Язды. А тех, кто взорвал магазин, нашли?

– Про это ничего не писали.

– Вашей полиции необходимо лучше работать, – назидательно сказал Улит.

– Обязательно, – закивал Чикфанил, словно мог лично повлиять на эффективность работы полиции.

– Впрочем, это не мои заботы, – небрежно махнул тростью Улит. – Верум не выходил?

– Кто не приходил, иэх? – переспросил Чикфанил. – Мой сын?

– Твой сын? – округлил глаза Улит.

– Нет, мой сын не приходил.

– Да плевал я на твоего сына! Ве-рум! Ве-рум не спускался вниз?!

– Ах, этот, – припомнил Чикфанил. – Так ведь ему, иэх, отрезали пальцы и язык. Вы забыли?

У Улита померкло в глазах, а пол едва не ушёл из-под ног. В ушах тоскливо забил набат. Землянин крепко вцепился в край Чикфанильей конторки.

– К… как отрезали? – промямлил сын известного писателя.

– Обычно, ножом, – хладнокровно сказал Чикфанил и, как показалось Улиту, с какими-то кровожадными, садискими нотками в голосе.

– За-зачем?

– Неужели вы забыли? Его, иэх, бросили в тюрьму, а потом отрезали пальцы и язык за то, что он оскорбил вас и бросился на вас в драку.

Набат утих, пол перестало шкивать, а к Улиту вернулась способность скандалить.

– Старый долбоёб!! Перепугал меня до смерти!! – заорал он едва ли не с пеной у рта. – Я спрашивал о Веруме, а не о том ублюдке с Востока!! Верум, это землянин, который живет со мной в 22-ом номере!

– Ах, в номере 22! Другой важный, иэх, землянин. Удивительно, как я мог сперва подумать, что Верум мой сын, а после принять его за востоковца Уддока? Верум в столовой, пьёт чай. Но он вас не искал, вы ведь не терялись. И как я перепутал? Совсем мозги чешуёй, иэх, заросли.

Дослушивать хозяина сонодома Улит не стал и пошёл в столовую. Там в одиночестве сидел Верум и пил чай из кособокой белой чашки с кривыми, словно колотыми, краями. Улит плюхнулся к нему за стол и вместо приветствия яростно посмотрел.

– Скандалишь с самого утра? – спросил Верум, приветствуя друга кособокой чашкой.

– Этот безмозглый дед несет всякую околесицу!

– Да я слышал, слышал… твои вопли.

– Между прочим, я пропал на целую ночь, а ты и не подумал искать меня!

– А чего тебя искать? – ухмыльнулся Верум. – Известно, где ты был. Сам же сказал.

– Известно ему, – пробурчал Улит, думая, к чему бы ещё придраться.

– Ну и как?

– Что как?

– Как прошла ночь? Ах, ты же не любишь, когда об этом говорят напрямик.

– Не люблю. Есть вещи, которыми джентльмен интересоваться не должен.

– Странные у тебя понятия о джентльменах… Тогда так. Этой ночью ты открыл в библиотеке новую книгу? Она оказалась полна новых знаний и впечатлений? Ты оставил в ней закладку? Ты будешь ее перечитывать?

Улит постарался изничтожить Верума взглядом, испепелить до самых кончиков волос, сжечь до последней клетки ДНК. Но Верум не испепелялся а продолжал пить чай, нагло ухмыляясь.

– Ты пошлая сволочь, Верум, – сокрушенно заключил Улит. – Ты готов от зависти облить грязью всё то чистое, светлое и романтическое, что произошло со мной этой ночью. Ну не всё, конечно…

Улит вспомнил один неловкий момент, связанный с запутанной простынёй и падением на пол как раз тогда, когда это было более чем неприемлемо, в конце концов, неловко и просто неприлично.

Верум показал на белую кособокую чашку.

– Это мне Трощ подарил, – с напускной гордостью сказал он. – Заявился сегодня в гостиницу с первыми лучами солнца и подарил. Сказал, эту чашку вчера слепила его пятилетняя дочь для уважаемых важных землян. И он с утра пораньше лично вытащил шофёра из постели и прикатил в гостиницу, чтобы, как водится у муслинов, взять у Чикфанила ключ, ворваться в наш номер, лично вытащить из постели уже меня и с гордостью подарить этот шедевр гончарного дела. Каков папаша, а? А может, он сам и слепил её, чтобы к нам подлизаться, потому что я в глаза не видел никаких дочерей у него дома, и сам Трощ раньше никаких дочерей не упоминал. Теперь у меня есть кособокая глиняная чашка с кривыми краями, и я пью из неё чай. Можно было бы забрать домой в качестве сувенира, как накопим денег на билет, да только таможня вряд ли пропустит. Будто Трощ этого не знает.

– Кстати, сколько нам нужно работать, чтобы набралась нужная сумма?

– Если ограничить себя в еде и прочих развлечениях, нам нужно проработать около года. Вернее, круга. Он чуть длиннее года.

– Что очень даже неплохо, – неожиданно для Верума заявил Улит.

– Неплохо? Мы застряли здесь на год, а ты говоришь, это неплохо? Я не ослышался?

– Не ломай дешевую комедию, Верум. Ты сам знаешь, что не ослышался. Я сказал именно это. Ни на какой год мы здесь не застряли. Пройдет месяца четыре, и мой отец отправит кого-нибудь из своих помощников, а может прилетит сам, если у него будет время. Такая задержка позволит мне… чаще работать в библиотеке.

– А книга и впрямь попалась интересная, и читатель ушёл в неё с головой, – нараспев произнёс Верум. – Только не забудь, что у тебя есть еще и важное задание от Ылита.

– С важным заданием поможет Шафтит, – отмахнулся Улит и окликнул повара, потребовав подать завтрак.

Вскоре к сонодому подкатил тёмно-малиновый грузовичок, за рулем которого сидел один из усатых и очумелых детей Ежумее. Улит и Верум забрались по лесенке через борт и плюхнулись в кузов, наполненный пахучим сеном. Почему-то малиновые грузовички гимгилимских фермеров всегда были набиты сеном, реже – сухим навозом. За время работы на ферме Улит и Верум так и не удосужились спросить об этом ни самого Ежумее, ни его очумелых детей, ни кого-либо из рабочих. Да и, сказать по правде, этот вопрос их никогда не интересовал. Грузовики ведь существуют для того, чтобы перевозить грузы, а чем еще фермеры могут их нагрузить? Земляне слушали шум мотора и думали каждый о своём. Ну и радовались, что за ними ни разу не приезжал грузовик с навозом.

Улит думал, как было бы здорово, если бы деньги так и не нашлись, а прилетел бы отец. Тогда он бы познакомил его с Шафтит и спросил бы родительского благословения остаться с ней жить. Конечно, Шафтит полностью не соответствует материнским требованиям, но сердцу не прикажешь.

Прости, мама, твой милый Улиток не выбрал львиную дорожку.

А Верум размышлял, как бы отреагировал Ылит, узнай он, что его сынишка вместо сбора материала для книги вкалывает на ферме, а сбором материала занимается муслинка, от которой сам Улит без ума. Скорее всего, книга под названием «Шафтит», как и путь на Яппу, для Улита, оскверненного противоестественным сношением, были бы закрыты раз и навсегда.

2. Камнеголовый и Косоглазый

Своё прозвище Тмухрын, что означает Камнеголовый (от медьеб. «тму» – камень и медьеб. «хрын» – голова), получил после того как выдержал соответствующие испытания, как их никто не выдерживал. С тех пор его хрын почти всегда занимал путь богов, на котором плавные продолжительные подъёмы чередуются с крутыми, кишковыворачивающими спусками. Божью дорогу частенько мотает из стороны в сторону, путника поджидают хитрые двойные и тройные петли, плутающие столь разнообразно, отчаянно и хитро, что у идущих рано или поздно подкашиваются ноги, их мутит и начинает кружится голова. Неудивительно, что Камнеголовый, после того как впервые надел жёлтую канистровую маску, скоро позабыл своё настоящее имя. Зато не позабыли другие. До испытаний его звали Агрорырур, что ничего не означало.

Достигнув определённого возраста, юные медьебны выбирают занятие по нраву и обучаются как-то: охотниками, воинами, пастухами, травниками, огородниками, любовниками, а то и учеником колдуна становятся. В общем, неплохой выбор полезных и уважаемых дикарских профессий. Однако находятся и те, кто стремится овладеть жёлтой маской, вождедомом, а заодно и всем посёлком.

Для этого необходимо пройти два испытания: самогоном и палками. На первом страждущие власти упиваются самогоном с утра до утра, потом опять до утра и снова до утра, пока сами боги не заговорят с ними трубными голосами и не покажут свои лики, ну или испытуемые не начнут массово блевать. Условно считается, что боги начинают говорить и показывать лики, если кандидат в вожди имеет достаточно терпеливый желудок, крепившийся до конца попойки. Михудор, слушая рассказы Ретрублена, подумал, что речь идёт не о божественном вмешательстве, а о белой горячке. На втором испытании соискателей лупят по головам. Это-то испытание главным образом и отпугивает властолюбивых медьебнов. Никому не понравится, если его лупить дубинками, особенно в пьяном состоянии. Так вот, Агрорырур выдержал это испытание так, будто затем и родился, чтобы стойко переносить избиения дубинами. Об его каменную голову старательные воины – от их старания зависело будущее племени – сломали несколько палок, а будущее племени и ухом не повело. Возможно оттого, что уши к тому моменту походили на пурпурно-красные бутоны какого-нибудь тропического растения и вместе с отбитой головой не чувствовали боли. Как сидел Агрорырур с налитыми кровью мутными глазами, так и продолжал сидеть, хотя из его проломленной башки хлестала кровь и текли мозги. Его бросили на носилки и унесли в вождедом. Там колдун провёл над ним таинство, после которого новоявленный глава мог обходиться без утраченной части мозгов и при этом жить как раньше. Впрочем, не совсем. С того времени у Камнеголового появилась привычка выходить по ночам из вождедома и затягивать тоскливым голосом народные песни и сказания до первых лучей солнца.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное