Сборник.

Эта идея должна умереть. Научные теории, которые блокируют прогресс



скачать книгу бесплатно

Дальше – хуже. Инфляционное море содержит бесчисленное множество других пузырьков, каждый из которых тоже представляет собой бесконечную самостоятельную вселенную. В разных пузырьках законы физики могут принимать разные формы. В каком-то другом пузырьке-вселенной электрон имеет другую массу. Еще в одном пузырьке электронов просто не существует. Поскольку многопузырьковая вселенная состоит не из одного, а из многих космосов, ее часто называют Мультивселенной. Эти беспорядочность, непостоянство Мультивселенной могут показаться совсем непривлекательными (Уильям Джеймс, который ввел в употребление слово «Мультивселенная», называл ее «гулящей девкой»), но от них никуда не деться. Последний удар по идее единства Вселенной наносят законы квантовой механики, которые фиксируют, что Вселенная продолжает постоянно расщепляться на много историй или на много миров, и мир, который мы наблюдаем опытным путем, – лишь один из них. В других мирах содержатся события, которые не происходили в нашем мире.

Через две тысячи лет после ее зарождения представлению о Вселенной как наблюдаемом космосе пришел конец. За пределами досягаемости нашего ви?дения существует бесконечная россыпь галактик. За пределами этой бесконечной россыпи, в инфляционном море постоянно возникают и лопаются бесконечное множество пузырьков-вселенных. Ближе к нам, но столь же недосягаемые, плодятся и размножаются множественные миры квантовой механики. Космолог из Массачусетского технологического института Макс Тегмарк называет эти три вида разрастающихся реальностей мультивселенными типа I, типа II и типа III. Но ведь где-то это должно закончиться? Вообще говоря, единая, доступная наблюдению Вселенная выглядела более достойно.

Однако не все так безнадежно. Множественность сама по себе представляет собой некое единство. Мы сейчас знаем, что Вселенная содержит в себе больше, чем мы когда-либо сможем увидеть, услышать или потрогать. Вместо того чтобы видеть в множественности физических реалий проблему, давайте лучше смотреть на нее как на благоприятную возможность.

Предположим, что все, что могло бы существовать, действительно существует. Мультивселенная – это не дефект, а особенность. Нам надо быть осторожными: набор всех явлений, которые могли бы существовать, – это скорее предмет метафизики, нежели физики. Тегмарк и я показали, что с небольшим ограничением мы тем не менее можем отступить от грани метафизики. Предположим, что физическая Мультивселенная содержит вещи, которые локально конечны – в том смысле, что любая конечная вещь может быть описана конечным объемом информации. Набор локально конечных явлений хорошо определен математически: он состоит из явлений, поведение которых можно смоделировать на компьютере (точнее говоря, на квантовом компьютере). Поскольку и та Вселенная, которую мы наблюдаем, и разнообразные другие вселенные локально конечны, то все они содержатся в этой поддающейся вычислениям Вселенной. В том числе (где-то там) – гигантская корова.


Правильный ответ на тест: (с).

Iq
Скотт Атран

Антрополог, Национальный центр научных исследований, Париж.

Автор книги Talking to the Enemy: Violent Extremism, Sacred Values, and What it Means to Be Human[5]5
  Скотт Атран. Разговаривая с врагом. Религиозный экстремизм, священные ценности и что значит быть человеком / пер. Н.?Подуновой. М.: Карьера-пресс, 2016.


[Закрыть]
.

Нет никаких причин верить и есть много причин не верить в то, что измерение так называемого «коэффициента интеллекта» хоть в какой-то мере отражает некие базовые когнитивные способности или «естественное состояние» человеческого разума. Измерение IQ в заданном порядке не мотивировано какими бы то ни было последними открытиями в области когнитивной психологии или психологии развития. В ходе этого измерения последовательно смешиваются и путаются самые разные специфические способности – скажем, способность к геометрическим и пространственным суждениям о формах и местоположении, суждениям в области механики (о массе и движении), таксономическому мышлению о биологических видах, социальным суждениям о верованиях и желаниях других людей и так далее, – то есть те самые когнитивные способности, которые, по всей видимости, и развились как полезные в ходе эволюции.

Нигде в животном и растительном царствах никогда не происходило естественного отбора и адаптации «для общих задач». Общая оценка интеллекта или мыслительной компетенции – все равно что измерение «тела вообще», без выделения различных специфических его органов и функций, таких как сердце, легкие, желудок, кровообращение, дыхание, пищеварение и так далее. Если вы покажете врачу или биологу некий общий «коэффициент тела» (BQ), вряд ли он сможет извлечь из этого что-то полезное.

Цель IQ – самое общее измерение социально приемлемого уровня способностей к категоризации и рассуждению. Тесты IQ были придуманы в эпоху расцвета бихевиоризма, когда структура когнитивных способностей еще не вызывала большого интереса. Система подсчета баллов была настроена на создание нормального распределения со средним значением 100 и стандартным отклонением 15 баллов в обе стороны.

В других обществах результаты подобных замеров могут очень различаться; некоторые «нормальные» члены нашего общества едва укладываются в «норму», принятую в тестах какого-то другого общества. Например, в задачах с принудительным выбором студенты из Восточной Азии (китайцы, корейцы, японцы) чаще выбирают полезависимые[6]6
  Степень ориентации человека при принятии решений на имеющиеся у него знания и опыт, а не на внешние ориентиры, если последние вступают в противоречие с его опытом.


[Закрыть]
решения, а не объектно-салиентные, предпочитают тематические суждения таксономическим (классифицирующим), категоризацию по образцу категоризации по правилам. У американских студентов обычно все наоборот. В тестах на эти разные способности категоризации и мышления восточноазиатские студенты демонстрировали более высокие результаты в своих преференциях, а американцы – в своих. И эти разные результаты ничего особенного не раскрывают, а всего лишь отражают социокультурные различия.

Давно ведутся острые дебаты на тему о том, какие аспекты IQ (если таковые вообще есть) являются наследственными. Самые интересные исследования связаны с близнецами, воспитанными порознь, и с усыновлениями. Исследования близнецов редко дают возможность взять большую выборку; к тому же близнецов иногда разлучают при рождении – например, если один из родителей умирает или не может содержать обоих детей и одного из близнецов воспитывают родственники, друзья или соседи. Это лишает исследователя возможности устранить при оценке схожести близнецов влияние факторов социальной среды и воспитания.

Главная проблема с изучением усыновления заключается в том, что сам факт усыновления, как достоверно показано, повышает IQ усыновленного вне зависимости от любых корреляций между IQ ребенка и его биологических родителей. Никто еще не сумел хоть сколько-нибудь убедительно объяснить, как или почему один ген или комбинация генов могли бы повлиять на IQ. Думаю, причина здесь не в том, что проблема слишком трудна, а в том, что IQ – не «естественный», а ложный показатель.

Пластичность мозга
Лео Чалупа

Вице-президент по науке, Университет Джорджа Вашингтона.

Под пластичностью мозга имеется в виду способность нейронов по мере обретения опыта менять свою структуру и функциональные свойства. Это, разумеется, не удивительно, поскольку любая часть тела с годами меняется. Особенность пластичности мозга (не уникальная именно для этого органа) заключается в том, что такие изменения опосредованы событиями, которые в известном смысле адаптивны. Идея пластичности мозга возникла главным образом благодаря пионерским исследованиям Торстена Визеля и Дэвида Хьюбела: они показали, что если один глаз на ранней стадии развития лишается возможности получать нормальный входящий визуальный поток, то в результате этот глаз теряет функциональные связи со зрительной корой, в то время как аналогичные связи глаза, не лишенного этого потока, расширялись.

Эти исследования убедительно показали, что связи мозга на ранней стадии не фиксированы жестко, что они могут изменяться с ранним опытом и, значит, они пластичны. За это исследование и другие работы 1960-х годов Визель и Хьюбел получили в 1981 году Нобелевскую премию по физиологии и медицине. С тех пор появились тысячи исследований, показавших широкое разнообразие нейронных изменений практически во всех участках мозга, от молекулярного до системного уровня, у молодых, взрослых и пожилых людей. В результате к концу XX века наш взгляд на мозг эволюционировал: мы рассматриваем его не как неизменную жесткую структуру, а как чуть ли не постоянно меняющуюся.

Сегодня «пластичность» (plasticity) – это одно из самых популярных слов в литературе по нейрофизиологии. На самом деле я и сам частенько использовал это слово в своих научных статьях и в заголовках книг, которые редактировал. Так что в этом слове плохого, можете вы спросить?

Начать с того, что повсеместное употребление термина «пластичность мозга» применительно практически ко всем типам изменений в нейронной структуре и функциях сделало этот термин во многом бессмысленным. Когда почти любое изменение в нейронах характеризуют как пластичность, то термин включает в себя так много явлений, что больше не несет никакой полезной информации. Более того, во многих исследованиях пластичность мозга называют причиной изменяющихся поведенческих характеристик – не имея при этом прямых доказательств нейронных изменений. Особенно вопиющими кажутся результаты исследований, показывающие, каким образом практика помогает добиться улучшения при решении определенных задач. Тот факт, что практика улучшает эффективность, был известен задолго до того, как мы что-то узнали о мозге. Разве к этому может что-то добавить утверждение, что улучшение в функционировании демонстрирует примечательную степень пластичности мозга? Слово «примечательный» (remarkable) особенно часто встречается при оценке результатов тренировок у пожилых людей – как будто пожилой человек в принципе неспособен показать хорошие результаты даже с помощью тренировки.

Такого рода исследования привели к появлению целой индустрии тренингов мозга. Многие из таких программ нацелены на самых маленьких. В прошлые годы особенной популярностью пользовался «эффект Моцарта», когда родители, сами не испытывающие никакого интереса к классической музыке, постоянно заставляли своих детей слушать произведения Моцарта. Сейчас это движение вроде бы пошло на спад, но уступило место множеству игр, которые, как считается, способны «натренировать» мозг ребенка любого возраста. Но более всего индустрия пластичности мозга сосредоточена на стареющем мозге. Это можно понять, учитывая те опасения, которые большинство из нас испытывает по поводу ослабления памяти и когнитивных способностей с возрастом. Судя по тому, сколько компаний расплодилось в этом секторе бизнеса в последние годы, дело это весьма прибыльное.

Конечно, нет ничего дурного в том, чтобы занимать детей или пожилых людей чем-то, что активизирует их когнитивные функции. На самом деле это может приносить реальную пользу. Разумеется, такие тренировки лучше, чем ежедневное многочасовое сидение перед телевизором. Верно также и то, что за любыми изменениями в результатах лежат изменения в мозге. Разве может быть иначе, если любой образ действий контролируется мозгом? Однако мы не знаем, что происходит в мозге, когда вы показываете более высокие результаты в какой-то конкретной видеоигре, и мы не понимаем, как сделать такие улучшения долговременными и приложить их к разным когнитивным состояниям. Называть такие попытки «мозговым тренингом» или «улучшением пластичности мозга» – это часто лишь маркетинговый ход с целью продать свою услугу.

Это не означает, что нужно отказаться от так называемых упражнений для мозга; они не принесут вреда и могут даже оказаться полезными. Но, пожалуйста, когда будете объяснять себе случившиеся улучшения, воздержитесь от упоминания «пластичности мозга» – будь то «примечательной» или какой-либо иной.

Изменяя мозг
Говард Гарднер

Профессор Центра познания и педагогики Джона и Элизабет Хоббсов, аспирантура педагогических наук Гарвардского университета. Автор книги Truth, Beauty, and Goodness Reframed («Истина, красота и доброта в новом формате»).

Когда я занимаюсь со своими студентами или читаю научно-популярную лекцию, слушатели реагируют примерно так: «Изменяют ли смартфоны мозг?» Или: «Детям нельзя разрешать играть с планшетами, потому что это может повлиять на их мозг!» Я в ответ стараюсь объяснить, что все, что бы мы ни делали, сказывается на нашей нервной системе и что поэтому подобные высказывания либо лишены смысла, либо их надо развернуть.

Вот пример такого развернутого высказывания: «Оказывает ли подобный опыт значительное – и, возможно, необратимое – влияние на нервную систему?» Или так: «Вы имеете в виду „влияние на разум“ или „влияние на мозг“»?

Если собеседник при этом приходит в некоторое замешательство, то я чувствую, что ему или ей неплохо было бы заново прослушать курсы по философии, психологии и неврологии.

«Ученый-ракетчик»
Виктория Уайатт

Адъюнкт-профессор культуры коренных народов Северной Америки, Университет Виктории.

Настало время отправить на пенсию «ученого-ракетчика» из известного клише: «Не нужно быть ученым-ракетчиком, чтобы…»[7]7
  Имеется в виду английское разговорное выражение You don’t have to be a rocket scientist to… («Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы…» и т.?п.).


[Закрыть]

Наш «ученый-ракетчик«– это скорее не принцип, а персонаж, причем персонаж выдуманный. Он был создан не учеными, а разговорным употреблением. Тем не менее это клише отражает устаревшее понимание научных принципов, и это критически важно. «Ученому-ракетчику» надо устроить хорошую вечеринку в честь ухода на пенсию.

Может показаться, что мои мечты о такой прощальной вечеринке окрашены профессиональной завистью. Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь сказал: «Не надо быть этноисториком, чтобы…» И никогда не услышу. Да, это клише демонстрирует пренебрежение к гуманитариям, но меня заботит не это, а то, что наш «ученый-ракетчик» в его обиходном восприятии серьезно пренебрегает естественными науками. Наша Земля не может этого позволить.

«Ученый-ракетчик» стоит вне общества, застыв на заоблачных высотах. Популярное и часто повторяемое клише отражает общественную удовлетворенность тем фактом, что наука развелась с повседневным опытом. Клише проводит границу (ярко сияющую линию) между ученым и кем бы то ни было еще. Это годится для популярного кино и телевизионных шоу, но на самом деле это коварная вещь. Искусственно воздвигнутые барьеры ведут к изоляции. Они фокусируют внимание на различиях и разграничениях. Однако быстрый научный прогресс питают как раз взаимодействие и совместные процессы – идет ли речь о системной биологии, эпигенетике, неврологии, исследованиях мозга, астрономии, медицине или квантовой физике. Сложные взаимосвязи характерны и для самых серьезных вызовов, перед лицом которых мы стоим: глобальных эпидемий, изменений климата, вымирания видов, истощения ресурсов – все эти проблемы представляют собой комплексы интегральных взаимосвязей.

При оценке таких проблем необходимо учитывать их многообразие, сложность, взаимодействия и процессы внутри них. Того же требует и правильное понимание современной науки. Мы можем серьезно заниматься насущными глобальными проблемами только в том случае, если политики ясно понимают, что такое наука, – то есть видят в многообразии, сложности, взаимодействии и процессах не препятствия, а ключ к пониманию проблем.

Сегодня, однако, надуманные границы проведены не только в наших клише, но также и в наших общественных и политических институтах. Примеров тому множество. Университеты делят ученых и студентов по научным дисциплинам, заставляя эти дисциплины конкурировать между собой за бюджет и ограниченные ресурсы («междисциплинарность» – это, конечно, очень модное словечко, но наши институции по самой своей природе сопротивляются междисциплинарому подходу). Модель переговоров по изменению климата, согласно которой независимыми, автономными участниками этих переговоров выступают отдельные государства, показала свою полную непригодность. В правительстве моей провинции океаном и лесом заведуют отдельные департаменты, словно какой-то фатальный барьер перерезал экосистему по линии прибоя.

Время тоже страдает. Прошлое отчуждается от настоящего, а настоящее – от будущего, потому что устройство и жизнь нашего общества определяет режим краткосрочных налоговых и политических дедлайнов. Это фрагментированное время влияет на наш подход ко всем глобальным вызовам, делая их всё более устрашающими.

Наше общество во многом действует в парадигме упрощения, детализации и границ, тогда как нам нужна парадигма многообразия, сложности, взаимодействий и процессов. Наши общественные структуры находятся в фундаментальном конфликте с посылами современной науки. Как могут политики решать критически важные глобальные проблемы, если они игнорируют современные научные принципы?

Реальный мир работает как видеофильм. Сюжет в целом становится понятным в результате взаимодействия между кадрами. А вот наш «ученый-ракетчик», пусть и вымышленный, твердо стоит обеими ногами на вершине высокой башни, вне общества, не являясь его частью. И пусть это всего лишь разговорное выражение – язык важен, а в каждой шутке есть лишь доля шутки. «Ученому-ракетчику» явно пора на пенсию.

В заключение хочу подчеркнуть: я ни в коем случае не хочу обидеть настоящих ученых в области ракет и ракетостроения. Настоящие ученые-ракетчики существуют (и к ним относятся некоторые из моих лучших друзей). Эти ученые обитают в реальном мире со всеми его взаимосвязями, отношениями и сложностями. «Ученый-ракетчик» из нашего клише воплощает в себе противоположное. Его отставка окажет нам всем хорошую услугу.

Индивид-дуальность
Найджел Голденфельд

Профессор физики в Центре перспективных исследований, директор Института всеобщей биологии, Университет штата Иллинойс в Урбана-Шампейне.

Мы, физики, договорились использовать суффикс – он для указания на какие-то квантифицированные сущности. Например, в классической физике есть понятие электромагнитных волн. Но из квантовой версии теории таких волн, начало которой заложено в работе Эйнштейна 1905 года, принесшей ему Нобелевскую премию, мы знаем, что при определенных обстоятельствах будет более точным утверждение, что излучается электромагнитная энергия отдельными частицами, называемыми фотонами. Этот дуализм волны-частицы – краеугольный камень современной физики, в которой имеются не только фотоны, но целый зоопарк того, что раньше называли элементарными частицами, – протоны, нейтроны, пионы, мезоны и, конечно же, бозон Хиггса. (Нейтрино?.. О, это длинная история…)

А как насчет вас? Вы – персона. Значит, вы тоже квант чего-то? Понятно, что дробных людей не бывает и что каждый из нас очевидным образом квантифицирован. Однако элементарные частицы, или сущности, полезны в концептуальном плане, поскольку их можно рассматривать изолированно, без взаимодействий между ними – как отдельные точечные частицы в идеальном газе. Вам, конечно, не подходит такое определение – вы вовлечены в социальные сети, вы постоянно онлайн, вы, несомненно, образованны и культурны. Ваше сильное взаимодействие с другими людьми означает, что ваша индивидуальность осложнена тем, что вы являетесь частью общества и можете нормально функционировать только в такой среде. Мы можем пойти дальше и сказать, что вы – квант некоторого поля, распределенного в человеческом пространстве, которое описывает плотность людей в окрестности каждой точки этого пространства, а не интенсивность электромагнитного поля. Подобная модель оказывается технически очень удобной для описания пространственно-временно?го поведения экосистем, особенно для описания вымирания, где важное значение имеют дискретные изменения. Здесь кажется уместным ввести странный, похожий на оксюморон термин индивид-дуальность по аналогии с дуализмом волна-частица.

Слово «индивидуальный» (individual) имеет несколько различных значений. Оно может означать и «отдельный», и «отличный от других», и «единственный», но напоминает также и слово «неделимый» (indivisible). Мы совершенно точно не являемся неделимыми: мы состоим из клеток, которые, в свою очередь, состоят из цитоплазмы, нуклеиновых кислот, белков и так далее. А последние, в свою очередь, состоят из атомов, состоящих из нейтронов, протонов, электронов и так далее – вплоть до тех элементарных частиц, которые сейчас считают продуктом теории струн (и которая, в свою очередь, сегодня уже не считается окончательным описанием материи). Другими словами, там «черепахи до самого низа» и никаких неделимых единиц материи не существует. Нет смысла в понятии «элементарная частица», нет никакой «конечной остановки» при движении вглубь материи. Все сделано из чего-то – и так до бесконечности.

Однако это не означает, что все предметы являются просто суммой своих частей. Возьмем, например, протон, который состоит из трех кварков. У него есть собственный момент вращения – спин, – который, как раньше считалось, является суммой спинов составляющих его кварков. Однако эксперименты последних двадцати или тридцати лет показали, что это не так: спин возникает из неких коллективных свойств кварков и пульсирующих быстрораспадающихся частиц, называемых глюонами. Понятие индивидуального кварка оказывается бесполезным, когда имеет место столь сильное коллективное поведение. Протон из чего-то состоит, но его свойства не обнаруживаются путем сложения свойств его составных частей. Когда мы пытаемся определить это нечто, то обнаруживаем, что, как иногда говорят о Лос-Анджелесе, «там нет никакого „там“».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться ссылкой на выделенное