Сбитнев Юрий.

Великий князь



скачать книгу бесплатно

Хотя и давно крестился Талеж, считаясь православным селищем, но окрест на сотни вёрст не было священника, и чин христианский блюли в селище не строго.

Наречён был Венец в крещении именем Данила. Скоро и без каких-либо помех прижился в княжеской семье, был принят в неё на равных. Ничем, ни платьем, ни образом жизни не отличался среди Олеговых чад, кроме как искренним желанием опекать их всей своей верой и правдой, как это бывает со старшими детьми в многочадных русских семьях.

С Всеволодом, который был на два года моложе, тесной и доверительной дружбы не получилось. Тот, как то и положено, мнил уже себя старшим в стае и от опеки названого брата отказался. Остальные братья приняли Венца, с радостью позволяя ему дружить и печься о них, как тому было потребно.

Но особо привязался душою Венец к Игорю. Не прошло и недели, как стали они об одно. А когда умер Олег Святославич, это их единение не просто стало нерасторжимым, оно для каждого из них явило суть их бытия. За два минувших года и на час не разлучались, деля всё, на что обрекала их судьба в горьком для всей семьи зачужье. За любую Игореву обиду вставал Венец, жестоко мстя обидчикам. И если по малолетству в ссорах и драках княжей молоди Игорю доставалось вполсилы, то на Венца обрушивались всей могутой, не гнушаясь ещё и наябедничать на него взрослым. И князь Давыд, при дворе которого и жили Ольговичи, не упускал возможности строго, сурово, но и больно наказать Венца.

В скорой суматохе сборов в степь, на погребение отца Верхуслава как-то и запамятовала о своём крестнике и с собою не взяла. Игорь и думать не мог, что такое случится. Считал, что Венец где-то среди взрослых, не пристало ему, паробцу4949
         Паробец – молодой воин, молодец.


[Закрыть]
о двенадцати лет, катиться в возке. А когда обнаружил, что нет его в походе, заботиться и горевать было поздно. Далеко ушёл их чин от Чернигова. А потом дорога так захватила мальчика, что, кроме как о виденном, ни о чём и думать не приходилось, а там и степь великим восторгом немереного простора пролилась в душу, а следом – похороны деда, скорбь и печаль заполнили мир его. И только когда высоко в небо взметнулся багряный сполох погребального костра, когда языки огня всласть зализали дедову домовину, и когда душа его, приняв образ не то сквозного облака, не то прозрачной, но всё-таки угадываемой глазом птицы, зацепилась за острие копья, для того и поднятого рядом, чтобы передохнуть перед долгим странствием, Игорю в один миг вспомнился Венец, и разлука с ним совсем не детской болью отозвалась в сердце. Без него ощутил он себя бесконечно одиноким, совсем маленьким, вовсе незащищённым от великих бед мира сего и даже от этого, внезапно ставшего грозным, простора Великой степи.

И хотя рядом стояли молодые дядья его – юноши Оселук с Осташем, а позадь них чутко напряжённый Глеб, и об руку прикрывал его всё ещё богатырь, всё ещё великий воин Пётр Ильинич, Игорь почувствовал себя вовсе незащищённым только потому, что не было тут Венца.

С отъездом княгини в Степь, в отсутствие Всеволода и Давыда Святославича жизнь Ольгового гнезда в Чернигове стала вовсе невмочной.

Малая горсточка челяди, что кормилась с рук Верхуславы, оставленная в зачужье, вопреки наказам ждать её возвращения, быстро таяла. Люди разбегались, лишённые самого необходимого Давыдовыми близняками и его челядью. Того, кто был в неволе, и вовсе заробили, кто волен, тому указали на порог и от ворот поворот.

Поначалу Давыдовы милостники попытались заполучить себе ловкого работничка в лице паробца Данилы. Даже попробовали лестью обласкать паренька, но, не найдя в нём отклика, первым и согнали со двора.

Оказавшись с тощею котомкой за плечами и без самого малого достатка в кармане, один-одинёшенек на черниговских улицах, Венец сперва решил идти в Новгород Северский – там было немало зажитных и больших людей из Талежа, но потом смекнул, что такое не годится. Он не мог объяснить не только людям, но даже себе, почему не был взят княгиней в Степь. Чем провинился перед крёстной, если в суматохе сборов она забыла про него? И как сталось, что кровник из кровников, брат из братьев и даже более – однова с ним – Игорь не попрощался даже? Утёк, не взглянув в его сторону. А Венец стоял на самом виду, не смея попроситься к нему, веря, что вот-вот позовут его либо в возок, либо на конь.

Не заметили! Не позвали! Ни Игорь и ни княгиня. И даже Пётр Ильинич не увидал его.

Что же такое совершил он против них? Чем обидел? – строго вопрошал себя Венец и не находил ответа, отчего становилось ещё горше и обиднее на самого себя.

Ни когда жестоко били его Давыдовы княжичи за обиды Игоревы, ни даже когда истязали тело наказанием взрослые по княжьему суду, и слезинки не выкатилось из глаз. А тут в полной тщете неразумения своего позволил отрок утайно поплакать.

– Господи, за что кара сия?

Нет, идти к кому-либо из знаемых им в таком позоре Венец себе не позволит! И в Талеж не пойдёт. «Это как же? – спросят в Талеже. – Ты, великий боярин, оказался без роду, без племени?»

Были у Венца в тощей котомочке малые гусельки. Сам их строил, точил, сам певучее дерево отыскал и натянул звонкие струны. Получился инструмент на диво, хотел Игорю подарить. Ан вон как получилось.

Как прибрёл Венец в Окольный город – и не помнил. Только вдруг увидел перед собою уже не улицу – тороку, что вела к городским воротам, а за ними, притворёнными, круто, как взмах меча, выгибалась излукою Десна, и забережные дали манили и звали к себе.

– Вот он, путь мой, – подумал Венец и вышел вон из города, не оглянувшись и раза. Потёк под угор5050
         Угор – место, ведущее в гору; кряж по берегу реки; уступ, высокий берег.


[Закрыть]
, уже и зная, что отныне хлеб его – в песне и слове.

Вот только бы когда-нибудь одним глазком, вмельк хотя бы, увидеть Игоря. Но долгая разлука предстояла им впереди.

Выйдя из Чернигова, Венец не думал о том, куда ему направляться. Ноги сами привели в лесное урочище, где ютился, келейка к келейке, божница к божнице, монастырь с белой каменной Ильинской церковью.

Венец только раз был тут, когда Олег Святославич ходил сюда на поклонение в день памяти святого Антония Печерского.

Многоводным было лето, и плыли из Курска по Сейму всей княжеской семьёй на одной просторной фелюге5151
         Фелюга – небольшое судно.


[Закрыть]
, не страшась мелей, окружённые стругами, стружками5252
         Струги, стружки – речные суда, лодки.


[Закрыть]
, ладьями и лодками. Почитай весь боярский Курск с купечеством увязался тогда за своим князем, и большая дружина села тогда на челны – караван, подстать немалому войску, двигался на Чернигов.

Лето вызрело, и духмяно пахнули поемные густые леса. По раннему утру, когда ещё над рекою тёк прозрачный паволок тумана, к воде выходил крупный чащобный зверь и, нимало не боясь тихо плывущих суден, пил алую зарю, роняя с губ красные ягоды капель.

Бодрствующие люди на судах не пугали лесную тварь (считалось это дурным знаком), стараясь повнимательнее разглядеть и запомнить каждого вышедшего к водопою.

Ранним таким утром, когда только-только рассвело и гребцы, снимая фелюгу со стоянки, выходили на стрежень, Венец проснулся. И первое, что увидел, выбравшись на корму, – могучего тура, по брюхо забредшего в реку. Фелюга проплыла совсем рядом, и могучий бык, уловив буграми ноздрей нездешний запах, высоко поднял голову и, то ли улыбаясь людям, то ли пугая их, оскалил могучую мырду.

– Ничё! Ничё! – сказал кормчий. – У тя своя торока, у нас своя. Ступай себе, батюшка.

И тур, послушный голосу человека, неторопливо повернулся и пошёл прочь по воде к широкой елани5353
         Елань – обширная прогалина, луговая равнина, луг, пастбище, пожня, ровное травяное место.


[Закрыть]
и скоро скрылся в травах и кустарнике.

Богомольцев в Елецком Успенском монастыре было так много, что пришлось служить литургию под открытым небом. Светло и радостно было в тот день.

Олега Святославича с семьёю оставили ночевать в монастыре. В тот вечер Венец долго не мог уснуть, бродя по округе, заглядывая в самые потаённые лесные уголки. И, наконец, прибрёл к пещерке, вырытой среди лесного пустоша. Теперь тут стоял каменный Ильинский храм, но пещеру по-прежнему окружали деревья. Дверь в неё была отворена, и в глуби перед образом животворящей Троицы теплилась лампада и горела высокая свеча. Кто-то молился перед иконой, и Венец, никогда ранее не слышавший в себе жажды к молитве, вдруг ощутил в душе ласковый трепет и необоримую тягу войти и опуститься на колени рядом с молящимся. Так он и сделал.

Сами по себе пришли нужные, добрые и необычные слова. Они изливались в душу свыше, и он принимал их точно так же, как принимает влагу жаждущий и хлеб алчущий. Венец молился, поминая и князя Олега, и чад его, княгиню, особо Игоря, заблудшее в лесном непролазье родное селище Талеж и всех людей там, матерь и отца, братьев и всех-всех, живущих ныне и присно, и во веки веков. От молитв тело стало лёгким, а разум светлым. Он не заметил, когда, поднявшись с колен, ушёл из пещерки тот, что молился рядом. Но когда вышел на волю, обнаружил, что он всё ещё тут, и они познакомились. Потом долго ходили в ночи, неслышно ступая рядом, инок Григорий рассказывал Венцу такое, о чём тот никогда не слышал.

Снова и снова подходили к пещерке, и Григорий, обновляя свечу перед образом, кланялся земно.

А когда шли опять оттоль, Венец спросил:

– Чья эта пещерка?

Григорий удивлённо глянул в лицо и тоже спросил:

– Разве не знаешь?

Венцу стало стыдно и, покраснев, он покачал головой.

И опять шли рядом, неслышно ступая, удаляясь в лес. Было тихо, и ничто не нарушало той тишины. Давно уже отошли ко сну люди, отдыхали и монахи, и те, что молились всенощно перед святыми образами в своих келейках, были слышимы только Господу. Ни птиц не слыхать, ни зверя. В лесу – как в храме.

Разогретые июльским дневным жаром, всё ещё благоухали смолы, банно пахло берёзовым листом, и натекал сюда, на горы, едва уловимо и робко, свежий холодок пойменных лугов. Они присели на тёплый валун, тесно уместившись рядом, и Григорий сказал:

– Слушай, Данило, что скажу о пещерке…

Помолчал, то ли ожидая вопроса, то ли собираясь с мыслями.

– По уставу монастырскому ни словечка нельзя менять в преданиях. И у каждого монастыря на Святой Руси есть своё предание. У нас такое: жил в Любече муж юн, и было ему лет, как мне нынче…

И снова помолчал Григорий. Венец спросил:

– А тебе сколько, Григорий?..

– Семнадцать… И вложил Бог в душу тому юноше желание странствовать. Пошёл он по земле от тороки к тороке, от рубежа к рубежу, от страны к стране, от града к граду. И пришёл к Святой Горе. Увидел монастыри, сущие там, и возлюбил сердцем чернецкий образ.

Придя в один монастырь из всех бывших там, предался сердцем и молил игумена, дабы возложил на него образ мниший5454
         Мниший – монашеский.


[Закрыть]
. И тот, послушав юношу, постриг его и нарёк именем Антоний. Он же наставил юношу и научил всему – и чину монастырскому, и молитвам, и постам, и смирению, и доброте душевной. Наставив, сказал: «Иди опять на Русь, и буде тебе благословение от Святой Горы, и многие от тебя черноризцы прибудут».

И не было тогда на Руси ни единого монастыря и ни единого схимника русского.

Благословил игумен Антония и отпустил от себя, сказав: «Иди с миром». Антоний пошёл к Киеву и бродил там от обители к обители, и не была ни одна из них той, кои видел он на Святых Горах. Не было у живших в них и молившихся ни чина, ни устава, ни того, что сходит свыше на братию, посвятившую себя Господу Богу.

Бродил Антоний по горам киевским среди вековечных дерев в дебрях и чащах. И набрёл как-то на малую пещерку, в которой жил когда-то Илларион-пустынник. Того Иллариона князь Ярослав, возлюбив за веру, позвал в Киев и поставил митрополитом Святой Софии каменной, кою сам выстроил.

Возлюбил то место, ту Илларионову пещерку всем сердцем Антоний, поселившись там с молитвою. А когда молился, то просил со слезами: «Господи! Утверди мя на месте сем. По благословению Святой Горы и моего игумена, иже постриг меня…»

Григорий перекрестился, троекратно положив поклоны. Венец сделал то же. Сказ Григория был ему по душе, и каждое слово охотно принимала память. Хотелось слушать и слушать нового своего товарища.

Однако Григорий, помолчав, спросил строго:

– Внемлешь, Данило?

– Внемлю, брат. Говори ещё, – и попросил: – Сказуй ещё, Бога ради!

– Бога ради, – очень серьёзно повторил Григорий. – Бога ради почал там жить Антоний, моля Бога, помалу вкушая сухий хлеб и утоляя жажду малою водою. Работал он денно, копая новую пещеру ради служб святых Господу нашему. И не давая себе покоя ни днём ни ночью, в молитвах и трудах пребывая. Выходили к нему дикие звери и не трогали его, слетались к нему птицы, и он не трогал их, кормя с ладони крохами от малого хлеба своего. Услышали об этом добрые люди и стали приходить к нему. Приносили малое и получали от него большее. Великая слава пошла о нём, и приходили люди к Антонию под благословение. Было это при Ярославе Старом, деде твоего князя Олега Святославича. Но преставился великий князь, оставя за себя сына Изяслава и поделив землю Русскую меж другими сыновьями. Святославу, батюшке князя Олега, дал Чернигов с землёю Вятечской и Тьмутороканской, Всеволоду – Переяславль, Вячеславу – Смоленск, Игорю – Владимир. Уразумел? – спросил мних, прерывая сказ.

– Да, – кивнул Венец.

– Слушай, Данило, – вдруг совсем иным голосом, чуть даже переходя на шёпот, сказал Григорий. – Было мне свыше сойдено в душу на молитве в келье, тому уже с месяц назад. Сказано было: «Придёт отрок малый, ему талан Богом даден, не дай, Григорий, дабы закопал он дар божий!» Уразумел?

– Что?

– Не ты ли этот отрок, думаю я?

Венец вздохнул.

– Не было, брат, дара мне. Тому лето одно вывез меня князь Олег из дебрей лесных. Тамо и крещён был в Святом роднике Веннице по древнему обряду именем Венец. А в Новгороде Северском дадено мне новое святое крещение, а крестными родителями стали князь Олег с княгинею. Выходит, младенец я – Данило-то. Вот и весь Дар мой!

– Ты грамотный? – то ли спросил, то ли утвердил знаемое.

Венец вздохнул:

– И письменный я…

– Так! Вот он и талан твой – дар божий! – с жаром заговорил Григорий. – Его-то и нельзя зарыть… Как, ты говоришь, кличут в миру тебя? Венец? «И возложили на него багряницу и венец терновый», – задумчиво произнёс монах.

– На кого? – спросил робко Венец.

– Не знаешь?

– Нет, – сознался, слыша в себе желание знать.

– Господи, проясни разум мой, – взмолился Григорий, в голосе его задрожали слёзы.

– Ты о чём, брате, о чём? – Венцу стало страшно. Что-то тайное совершалось тут, в этой душной июльской ночи, совсем рядом, в нём самом и в юном монахе, что молился, упав на колени. Венец ощутил слёзы на щеках и пал ниц рядом.

– Господи, проясни разум мой…

Потом они опять тесно сидели рядом. И всё ещё была тёмная ночь.

– Веришь ли в Единого Бога Отца Вседержителя и в Господа Исуса Христа, Сына Божьего, и в Духа Святаго животворящего, иже от Отца исходящего? – спросил Григорий.

– Верю.

И это была правда, которую осознал и принял мальчик, только-только, вот тут, молясь рядом с таким странным, но ставшим в одночасье близким человеком. После Игоря Григорий – первейший из всех людей для Венца. Из всех, из всех… Но почему после Игоря? Почему он первый? На это Венец не находил ответа.

– Брат, – тихо позвал Григория.

Тот положил руку на плечо, погладил, как это почасту делал малой своей рукою Игорь.

– Брат, будешь сказывать дальше?

– И сидя на столе отца своего, прознал Изяслав о Великом Антонии. И придя к нему с дружиною своею, просил у него благословения и молитв. И уведан был во всём Великий Антоний, и чтим всеми.

Начали приходить к нему братья, он же их принимал, благословлял и постригал. И собралось к нему их поначалу двенадцать верных душ. Работая и молясь, ископали они большую пещеру и церковь в ней учредили, и кельи, с того и начался Святой Печерский Киевский монастырь – первый на Руси. Собрав братию всю, как-то сказал им Антоний: «Это Бог соединил вас, братья, от благословения Святой Горы, иде же постриг меня игумен Святогорский, а я вас постриг. Да будет на вас благословение первое от Бога, а второе – от Святых Гор». И ещё сказал им Святой Антоний: «Живите вместе, а я поставлю вам игумена и хочу в ином месте сесть один, как и прежде, привыкнув к уединению».

Поставил им игумена именем Варлаам, а сам ушёл в горы и, найдя любое Богу место, ископал себе пещерку и жил в ней в молитвах и добродетели, творя подвиг, и всеми почитаемый. И не было на Руси святее и мудрее человека.

Однако в те годы заратилась меж собою княжеская Русь. И беда та по сей день не улеглась, дремлет. А проснётся – снова погибь пойдёт по Руси. Тогда это так было. Когда преставился князь Вячеслав Смоленский, князь киевский Изяслав ради сына своего вывел из Владимира брата Игоря и дал ему Смоленск…

Тут, брате, внимай строго каждому слову моему, – попросил Григорий. – Тут узел всех бед земли нашей, о чём не хотят помнить князья, а особливо нынешний великий киевский Мономах. С этой беды всё зло пролилось и на князя нашего Олега Святославича, а паче прольётся на чад его. О том уразуми и запомни.

Вячеслав Ярославич был женат на сестре Всеслава Брячиславича, умер юным, о двадцати трёх лет, и по нём остался един сын Борис, в малом малолетстве, у груди матери. Игорь Ярославич тоже был юн, боголюбив и добр душою. Приняв Смоленск, он княгиню Вячеславову с дитём не обидел, оставив всё, как было при брате. Да ещё и сказал: «По смерти моей быть Борису – сыну брата моего, Вячеслава, князем Смоленским».

Однако недолго пожил Игорь Ярославич, через три года преставился. Юным умер. И малым всё ещё был Борис Вячеславич, чтобы получить княжество Смоленское. Князь Изяслав княжество то к рукам прибрал, обещая брату Всеволоду дать оное сыну его, Мономаху. Однако законного владельца с матерью его отослали прочь. Княгиня Вячеславова ушла к брату своему полоцкому, Всеславу. А когда подрос Борис Вячеславич и посвятили его в князья, то просил у великого князя отчий свой удел. Тот отказал. И тогда Всеслав вступился за племянника. Вышел со своею дружиной и вернул законному наследнику Смоленскую отчину. И смоляне, вече их, приняло молодого князя… Слышал ли, Данило, песню старую?

Григорий вдруг чисто и складно пропел:


– Всеслав-князь по праву судяше,

Княземо градо рядяше…


Венец знал эту песню, малышом ещё перенял её от своего дяди, вольного хожалого бояна Борея. Любили её в Талеже. Но не в чести была она в княжеских теремах, гнали её прочь, заставляя забыть. Однако князь Олег Святославич любил песню, особливо когда пел Венец. Близко то песенное слово его сердцу. Откуда знать малышу, что из самой жизни, из правды её, из нелёгкой судьбы их князя берёт начало она.

И нынче не ведал Венец того, что предание, которое сказывает ему Григорий, не в чести у нынешнего великого князя. Запрещает об этом помнить и знать Мономах. А Григорий тихо длил:

– Сел молодой Борис Вячеславич законно на удел отчий, данный отцу его Правдой Ярославовой. Однако, совокупив братьев своих, Изяслав, как зверь, кинулся на Всеслава. Господи, что творилось тогда в Минске, огнь валом шёл, кровь людская морем разлилась. Ни в чём не повинных людей предавали лютой смерти, жгли нивы и домы, карали жён и матерей, младенцев не жалея!

Кинулся ратью на Немизу-реку Всеслав отмщение творить. Страшная там была битва. И о ней сложены песни. Знаешь их?

И эти песни знал Венец, кивнул в согласие, желая слушать дальше.

– Поразили русские князья русского князя Всеслава на Немизе. Сколько же там кровушки пролилось, сколько голов посеклось – не счесть!

Поражённый, наголову разбитый Всеслав ушёл к Смоленску, дабы прикрыть собою племянника, Бориса Вячеславича.

Ужаснулся Господь о содеянном на земле Русской. И послал Всеслав мольбу о мире. На реке Роше целовали князья друг к другу крест. Клялись не чинить друг другу худа, чтить заповедь Ярослава. Однако Изяслав попрал крестное целование, схватил Всеслава с сынами и заточил в Киеве в поруб5555
         Поруб – темница-сруб, яма со срубом, острог.


[Закрыть]
.

Промыслом божьим о том всём узнал Антоний в уединённой своей пещерке. И когда подошли к пределам русским иноплеменники, князья Изяслав, Святослав и Всеволод пришли к пустыннику за благословением. А он им его не дал. Сказал только, что в битве той погибнет русское воинство, поскольку забыли князья о Боге.

Так и было. Послал Господь поганых в наказание за грехи великие, и победили иноплеменники. Позорно бежали русские князья с поля битвы, а поганые, яко пардусы5656
         Пардус – барс.


[Закрыть]
, кинулись на Русь.

Изяслав прибежал в Киев. Решил, забрав казну великую, бежать в пределы чуждые. Но воспротивился тому народ. Киевское вече потребовало раздать людям оружие. «Сами защитим себя и тебя, князь, – шумело вече. – Сами изгоним поганых с земли нашей». Но оружия князь людям не дал. И тогда народ освободил Всеслава из порубной темницы и возвёл его на великое княжение киевское. Тот воззвал к народу, дав оружие.

Святой Антоний впервые, почитай за двадцать лет пустынства, пришёл в Киев и благословил Всеслава на борьбу с погаными.

И надолго замолчал Григорий, погрузившись в думу.

– А что дале было, брат? – спросил Венец, дождав, когда глянул на него Григорий.

– Дале худо было. Теперича приблизь сказ мой к пещерке, о коей спросил меня. Пойдём, брате, до неё…

Поднялся и неслышно пошёл вперёд, истаял в темени ночи. Венец поспешил за ним.

Войдя с молитвою в пещеру, Григорий притворил за Венцом дверь, оправил свечное пламя и, положив перед образами поклоны, присел на узкую лавку, прикрытую тонким пестрядным покрывалом. Позвал Венца сесть рядом и, оглядев малое пространство, сказал:

– Пещерку эту вырыл святой отец наш – Антоний. Он и монастырь сей учредил.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17