Сбитнев Юрий.

Великий князь



скачать книгу бесплатно

Впервые за пятьдесят четыре года своей жизни ехал Мономах в Степь без войны.

Он не раз уже крепко думал о присоединении дикой земли половецкой под свою руку и возвращении её в истинное православие, что сулило не просто несчётные выгоды для его княжества, но давало всей Руси неоценимое благо. И коли суждено ему когда-либо стать великим князем всей земли Русской, то он уж заставит навсегда помнить весь мир земной об этом деянии.

Святополк – нынешний великий киевский князь, получивший княжение по воле Мономаховой и все своё великокняжеское правление пользовавшийся Мономашьим военным даром, нынче ехать в Степь отказался, усомнившись в искренности намерений Святославичей.

– Заведут в степь и погубят. Ни тебе Поля, ни тебе головы…

Так думал и говорил князь киевский, не давая себе понятия, что говорит так по научению тех, кто силой злата держал его на великом столе. Однако Мономах не верил тому, но и не противился наговорам на братьев своих – Святославичей, паче, поощрял их. Ему ли не знать, что нет никакой опасности ни для Руси, ни для него самого от Святославичей, ныне едущих с ним о конь в нелюбимую Степь.

Старший из них, Давыд, давно уже ходит по его указу, саму жизнь получая с его рук, готовый выдать младшего брата Олега в полную Мономашью волю.

И от Олега не ждёт Владимир беды, тем паче погубления себя, твёрдо крепя в сердце: Олег – ему не враг, но и он Олегу – не милостник.

Однако из всех живущих по Руси князей он единственный – Мономаху помеха. И даже не тем, что должно произойти, но тем, что было меж ними в прошлом. Это помнит Владимир, не забывая ни на час, и более всего желает, чтобы забыла Русь.

Далеко вперёд унёс Мономаха конь. Тут надобно забирать одесную2424
         Одесную (ц.-сл.) – о-десную, по правую руку, вправо.


[Закрыть]
, огибая непроходимые яруги2525
         Яруга – заросшее, глухое низменное место, овраг, глубокая водомоина, крутобрегая лощина.


[Закрыть]
, а князь все гонит и гонит прямиком без огляду.

– Вороти его, – молвил Олег стременному, правя путь по одному ему ведомым приметам.

Мономах вернулся, но позадь не пошёл, ехал чуть впереди Олега, стараясь угадать верное направление.

Подскакал младший Мономашич, Юрий:

– Олега, скоро ль затаборимся?

Олег кивнул на Мономаха:

– Как отец повелит. Спроси его.

Но Юрий спрашивать не стал, вернулся к братии.

Олег смотрел в широкую спину Мономаха.

Ростом не больно велик, плечами широк.

И руки у него тяжёлые, но ловкие, длинные, чуть ли не до колен – истинного рубаки. В такой руке меч страшен. Юрий руками в отца пошёл, потому и прозвище у него с малолетства – Долгорукий. Замечал Олег – не ко всем прилипают прозвища. Отчего это?

Прадед Владимир – Красно Солнышко; дед Ярослав – Старой, что по давней, ещё прижизненной, кличке значит – оборотистый, добивающийся своего любым путём, прилежный в делах и жестокий в решениях; дядя Всеволод – отец Мономаха – Давный, либо Давник – исподтишка, чужими руками добивающийся своего. Ох как хорошо знает о той особенности дяди Олег! Скольких сумел убрать со своего пути Всеволод, оставаясь в стороне, в тени совершаемого.

Вспомнился отец: «Желву резали – в жилу попали»; дядя Изяслав, вступившийся за Всеволода, не послушав больших людей Святославовых, его детской мольбы не послушав: «Не верь Всеволоду, не ходи ему в помощь, рассуди по правде распри с сыновцами». Пошёл, встал против на том страшном поле ратном у Нежатиной Нивы, под Черниговом. Доселе знобью в теле память о том сражении. Почему он, Олег – мальчик, остался тогда жив? А скольких Бог поял2626
         Поять, поимать – взять, забрать, увести.


[Закрыть]
тогда! Изяслава тоже. После битвы стоял, спешившись, средь мечников своих, скорбя о свершившемся. Велика была плата за братнюю верность! Пенилось поле русской кровью, стенало страшно, взывая к Богу. Молился Изяслав обо всех убиенных. И вдруг наехал кто-то, скрывающий лицо своё, и ударил великого князя копьём под левую лопатку. Схватились мечники, а вершника2727
         Вершник – всадник, верховой, конный.


[Закрыть]
уже и нет, а князь мёртв лежит.

Кому нужна была эта смерть? Ему – Олегу? Нет! Братьям его? Тоже нет. Винились за отца своего перед ним, того ещё не зная, что удумал согнать Изяслава с великого стола киевского не отец, а дядюшка Всеволод. Но так всё соорудил, что пала за то вина на Святослава.

Давник Всеволод. Прилипло прозвище к нему, но он его при жизни как мог от себя отсекал, а с батюшкой и сын старался. Среди княжьей братии никто уже и не произносил прозвища. А вот народ помнил, хотя и стерёгся шибко гнева Мономашьего. Об этом знал Олег Святославич, но никогда не напоминал о том брату Владимиру.

Мономах снова стал уходить вперёд, резвый у него конь, неукоротный, другого такого по всей Руси не сыщешь.

Странное чувство испытывал к брату Олег Святославич, глядя в широкую крутую спину князя. Дядя Всеволод и он, Владимир, жестоко обидели его после смерти отца. По сговору с ними убит был старший брат Глеб, они подкупили хазар, вот тут, в Степи, убивших брата Романа, а его, пленив, продали в греки, иудейской общине на остров Родос. Прожил он там невольником четыре тяжких года отрочества и, вернувшись в Тьмуторокань уже не мальчиком, но мужем, отмстил хазарам за брата Романа и себя, казнив их смертной казнью.

Десять лет прожил он то в Тьмуторокани, то в Вятичах, но больше в Степи, поборов гнев к дяде и брату, ничем не донимая их – ни памятью о себе, ни правом на законный отчий черниговский удел. Но все эти лета и Всеволод, и Владимир ославляли его, делая врагом Руси.

Только после смерти дяди пришёл Олег к родному порогу, требуя единственного – отчины своей. Черниговский люд, вся земля черниговская приняли молодого князя. И Владимир смирился – ушёл из Чернигова. Олег считал, по сердцу совершил то брат. Но вышло по-иному. Всю остальную жизнь жестоко преследовал его Мономах, силою сгоняя с Русской земли, лишая и малого покоя, преследуя не только мечом, но и хулой. Олег и сейчас не верил, что искренне умирился с ним Владимир, и всё-таки, глядя в могучую спину брата, испытывал к нему необъяснимое чувство.

Он любил его в детстве искренне и глубоко, как можно любить только впервые. И та детская любовь, пройдя через горнила тяжких бед и обид, через муки душевные и страдания телесные, всё ещё оставалась в его сердце.

Ему было восемь, Владимиру – двадцать три. При великом киевском дворе справляли праздник посвящения в князи – постеги. Это был его, Олегов, первый и настоящий праздник.

Отец его, Святослав, собрал в просторные трапезные палаты приглашённых не только со всей Руси, но и со стран ближних и дальних. Тут были и греки, и угры, и ляхи, и латиняне, и ведийцы… Воины и гости, князья и ханы, цари и султаны, первейшие бояны и книжные хитрецы, звездочёты и черноризцы2828
         Черноризец – монах.


[Закрыть]
, епископы и попы…

Киев празднично гудел от Подола до Горы весёлым роевым гулом отяжелевшего от доброго медового взятка бортня2929
         Бортень – пчелиное гнездо.


[Закрыть]
. И среди этого многоликого празднества, среди окружавшей его пёстрой толпы Олег выделял сердцем всего лишь двух человек – батюшку Святослава и брата Владимира – лихого воина со следом розового, не зажившего ещё вполне шрама над ломкой бровью, русского богатыря, который из двадцати трёх лет, прожитых им, вот уже свыше десяти и на год не выходил из битв и походов.

Так случилось, что не отец, а он, Мономах, вознёс его в княжеское седло чалого скакуна, и стремень вправил, и подал в руки повод. И хотя батюшка всё-таки сам стеганул коня витою, в серебряных блестках, плетью, но и Мономах не промахнулся, пуская коня на волю. И как было договорено меж ними, к ужасу всех собравшихся на широком Ярославовом дворе, посвящаемый мальчик восьми лет поднял скакуна на дыбы, отрясая обочь себя стременных, гукнул и погнал в расступившуюся разом толпу прочь со двора, в полные ликующего народа улицы. И только один Владимир успел за ним, скача о конь, охраняя и оберегая в той лихой мети.

Это были постеги! Это был праздник!

– Князю Олегу слава! – кричал трубно Владимир.

И сотни глоток откликались:

– Слава Олегу!

Они скоро и вернулись на Ярославов двор, встречаемые уже поднятой на конь дружиной и княжьей братией. Олег, ловко поддержанный Владимиром, сошёл с коня и встал на колени перед отцом. Тот не сердился, во весь голос благословив, жаловал сыну-князю в удел южный Владимир-град. И то, что город одноимёнен брату Мономаху, было для мальчика вдвойне радостным.

И только он, Мономах, на том же празднике упросил отца послать с ним Олега в долгий поход на чехов, ляхам в помощь.

– Пусть жопу набьёт, – согласился Святослав.

По сей день не было в жизни Олега Святославича счастливее времени, чем те походные месяцы под рукою Владимира Мономаха.

Владимир был с ним на равных, ничем не обидел и не презрел. Он даже полученную с чехов великую дань поделил с Олегом, признавая за ним особую значимость в том походе. И когда по возвращении в Киев крестили первенца Мономашьего – Мстислава – настоял, что крёстным отцом будет Олег.

Эта была первая воля Владимира в его судьбе, и последняя добрая.

С внезапной смертью отца всё в жизни необратимо изменилось. Дядя вывел Олега из удела Владимирского, взял к себе в Чернигов, как оказалось, уже не в их отчий, но его – Всеволодов. Держал прочно, не отпуская и на шаг без догляда. Отдалил Владимира, услав далече. Олег понял: для него настали трудные, безрадостные дни.

Накоротке возникла надежда, когда возвратился из похода Владимир и, как прежде, как равного, позвал к себе на обед.

Но горькими оказались яства за той трапезой. Там Олег осознал, что кончилось счастье и нет у него больше самого близкого и дорогого человека. Он был чужой среди своих на том обеде. Брат предал его.

И как ни зорко, как ни цепко держал Всеволод племянника пока ещё в теремном плену, мальчик бежал из Чернигова.

И Степь приняла его, укрыла от погони, сохранила и вывела к брату Роману в Тьмуторокань.

Всё пресеклось, всё переменилось, и только не пресеклась первая мальчишеская любовь к ворогу своему и гонителю – брату Владимиру.

Странно это…


5.


Владимир поджидал Олега, опершись тяжёлой дланью на луку седла.

– О чём задумался, брат?

Олег не смог утаиться:

– О тебе, брат. – И добавил: – О нас с тобой думал.

– Кличь братию на табора. – Будто и не внемля ответу, приказал властно: – Ночуем тут.

Но уже и без клика подъезжала и спешивалась дружина.

День иссякал, и дикое степное солнце, холодное по тому времени года, катилось за ближний курган.

– Чей это? – спросил Мономах, следя за взглядом Олега.

– Романов… Я насыпал в память о брате…

Олег поднялся до света. Чуткий детскый, спавший рядом, вышел из шатра следом, неся на руке чистый полотенец и сливной ковш.

Степь замерла, ни ветерка, ни дуновения, тишь до самых меркнущих звёзд. Только где-то рядом хрумкают сухими травами кони, пофыркивая и вздыхая в потеми приближающегося утра.

Нынешним годом по всей земле держалась осень сухая, солнечная, с летним теплом по самый месяц грязник3030
         Грязник – октябрь.


[Закрыть]
, с поздним отлётом птичьих стай, без морозов и снегов до нынешнего лютеня3131
         Лютень – февраль.


[Закрыть]
. Всего и память о зиме – ядрёные утренники с ломкой корочкой льда по сырым грязным озерцам.

Сговариваясь идти в Степь, князья гадали о буранах и снежных вялицах3232
         Вялица – метель.


[Закрыть]
, о тёплой справе и корме коням. Но шли по днёвкам при солнце, в лёгком платье, а коням – вдосталь сухих духмяных трав вкруг табора в ночных привалах.

Олег прошёл к малому озерцу, обрамлённому густым кустарником, а ближе к лону шумливой осокой и камышом. Нога привычно угадывала стежку в один след. Не обходили этого места степняки, почасту таборясь тут. По всей степи не сыскать слаще и студёнее воды, чем в этом озерце. И степь знает об этом. Не только люди, но и зверьё тропит сюда к водопою. Вот и сейчас метнулся кто-то, вспугнув осоку, – по противоположному берегу гулко застучали копыта. Вепрь, угадал Олег. Брехнула раз-другой лисица, предупреждая сородичей, затаившихся до срока, до ухода людей, может, и им достанется с княжьей трапезы, с людского обжорства. Услышав лисий брех, взволновались, вскричали у шатров псы, предупредив, что есть они, что бдят, безусыпно несут службу.

Различимо и холодно блеснуло у ног слюдяное лоно озера. Олег потянул с плеч рубаху, содрогнулся, как конь, всей кожей, гоняя по спине, плечам и груди упругие катыши мускулов, подставился ладонями под студёную струю воды. Детскый донышком ковша продавил лёд, и озеро вскрикнуло громко, белые молыньи3333
         Молынья – молния.


[Закрыть]
прошли по сизой в сутеми глади, зазвенело тихонечко крошево по стенкам ковша.

Олег охнул, принимая в длани колкий холод, утопая в нём лицом. А детскый, знаемо уже, поливал на шею, на спину, и пальцы, накалываясь на острые закраинки льдинок, втирали их в кожу – тело пламенело, радовалась душа.

Олег плохо спал этой ночью, на смену тяжким думам о прошлом пришла великая тоска по Феофании. Пять лет, как умерла она. Не вынесла тяжких скитаний, обид и разора в их жизни. Он пришёл с ней на Русь из Степи, обещая добрую жизнь в богатом стольном Чернигове, семью с любимыми чадами и доброй, берегущей их покой челядью. Она была тяжела первым ребенком, когда в диком воропе набежали на город Владимировы вои, убивая и грабя, предавая огню весь Окольный град. Чудо спасло тогда Феофанию от смерти. Он сам вынес её за предел великого разора на руках. Охранил, уберёг, выпестовал к жизни после случившейся с ней беды в страшных муках родившегося до всех сроков ребёнка. То крохотное существо, мальчик, первенец и наследник, не прожил и часа, не обозначил себя даже криком на этом свете, тем паче, не была крещена душа его, но Олег помнил сына поныне.

Опустевшее лоно матери больше уже не приняло семени. Мечтая о детях, Феофания и умерла в тоске о них, так и не родившихся на свет божий.

Близкие и сама Феофания молили Олега не жалеть её, пустую, отослать в монастырь и взять себе родливую здоровую бабу. Олег не хотел и слышать о том. До срока своей кончины жила Феофания в его любви, в ласке и хоти. Он и сейчас любил её, думая о близкой новой женитьбе.

Ему шёл тридцать девятый год, а он по-прежнему был бездетен и холост. Могучее тело воина, закалённое в походных невзгодах, в частой брани и бесконечном скитании, было всё ещё молодо, требуя женской ласки и близости. Часто, более, чем в юности, видел он по ночам греховные сны, но и в них, сладострастных, не оставляли его образ и плоть умершей жены. Просыпаясь, Олег молил Феофанию покинуть его, дать, пусть самую малость, в сердце крохотный уголок для кого-либо другого. Но она одна по-прежнему была во всём его сердце.

Однажды, было это вот тут, на памятном Романовом кургане, Олегу внезапно явился странник. Он возник перед ним, когда молился князь прежде чем отойти ко сну.

Не старый этот человек, но и не молодой, мало чем и похожий на Олега, но князь видел в нём своё отражение, в монашьем одеянии, но простоволосый, с лицом, перенесшим великие страдания, но и освещённым неземным чистым светом, тихо молвил ему:

– Отче, полюби мати мою.

– Кто она? – поражённый такою просьбой, спросил Олег.

– Внучка Осеня, дочь Аепы – Верхуслава. Она любит тебя. Полюби, отче…

Олег знал старшую дочь своего друга, князя Аепы, красавицу и умницу. Он выделял её сердцем из всей большой семьи дивьего владыки, бывая наездами у них, дарил ей подарки, любил слушать её песни, полные чистой тоски и печали, которыми почасту до краев бывает полна вольная степь, смотреть, как ловко управляются её проворные руки с любым задельем, любоваться, с какой ловкостью братает она коней, как ведёт их под стремя отцу ли, родным ли братьям, ему, не чужому в их доме, но думать о ней как о жене, как о матери своих детей, как о хоти – этого никогда с ним не было. И вот теперь странный человек, явившийся ему на вечерней молитве, просит о любви к ней.

– Кто ты? – спросил Олег, пристальнее в него вглядываясь и снова находя в нём своё отражение.

– Я сын твой – Игорь…

И растаял, исчез в степном сумраке, превратившись то ли в малую слезинку вечерней звезды, то ли в шорох пабережных осок у студёного Романова озерца.

Олег почасту вспоминал тот вечер, того, не похожего вовсе на него, но отразившего черты лица его, и тихий тот голос, и сердечную тоску, и просьбу неродившегося:

– Отче, полюби матерь мою…

Уже развиднелось, когда напропалую, ломя кустарник и сметая пабережную3434
         Пабережная – прибрежная.


[Закрыть]
заросль, выпал к озеру Мономах.

– Здрав будь, Олеге!

И, не стесняясь наготы, скинул исподнее, бросился в озеро. Ахнуло оно, охнул Владимир, загоготал трубно, заплескался, ломая грудью молодой ледок, поплыл споро, продолжая гоготать и фыркать. Отставшие служки выбегали на берег, неся на вытянутых руках холщёвую постлань. Поклонились низко Олегу, шатром поднимая над собою полотень. Под него и шагнул Мономах, выйдя из купели, багровый телом, как варёный рак, но улыбчивый и радый. Завернутого с ног до головы начали оглаживать и уминать служки, сил не жалея, стараясь вовсю угодить князю. А он только стонал, охал, топчась по мороженой земле медвежьими лапищами, подставляясь под хлопотные руки милостников.

Стременной принёс одежду, корчагу хмельного меда и осеребрённую чашу в обхват ладоней.

– Будешь? – спросил Олега, выпрастываясь лицом из холстяного куколя3535
         Куколь – покрытие, накидка, башлык.


[Закрыть]
.

– Пей сам.

Ухватил чашу, обвил пястьми – так, что, показалось, скрежетнуло серебро, подставил под корчагу.

И когда пил, гулко, как конь, не передыхая, сладко припав к закраине крупногубым ртом, постлань свалилась с плеч, оголив могучее бесстыдное тело князя.

Выцедив в один дых чашу до дна, отдал её стременному и, шаркая ступнями по опавшей постлани, приказал подавать одежду. Одевался сам, отвергнув помощь заботливых рук служек. Стременной, нацедив новую чашу, поднёс её с поклоном Олегу.

– Прими, князь, – попросил Мономах.

– Принимаю, – поклонился Олег Владимиру.

Вторую чашу пил Владимир с остановкою, сладко щурясь и смакуя крепкую до ожога влагу.

– Посватаю Юрия, ну и пир учиню поганым, – сказал, щурясь.

– Аепа – христианин.

– Христьян без церкви не бывает. Хучь Аепа и крещёный, а как молился, яко суслик на степу, так и молится поныне.

– В Осеневом граде две божницы – Рождества Богородицы и Спаса.

– Да ну! – искренне удивился Мономах. Хотя всем на Руси, и Олегу особливо, известно было, что, подвергнув набегу град сей, ограбил и разорил его Мономах в прошедших летах, пожёг не только город, но и два городских христианских храма.

Олег не стал напоминать об этом, улыбнулся грустно.

– Пригубь, княже, – Мономах протянул до половины выпитую чашу.

За утренней трапезой долго не засиделись. Ещё только макнулся в алое краешек степи, шелохнулись сохлые травы под первым утренним вздохом рождающегося дня, а все русичи были уже на конях.

Собран, выстроен дружинный полк, готовый к походу. Мономах встал во главу, о конь с ним Давыд с Олегом, а чуть позадь – Юрий, лепшие бояре всех четверых князей, воеводы, стременные, чашечники, конюха…

Владимир тронул скакуна и с места трубно, но чисто, выкатил в небо, встречу солнцу, дружинную походную. И сотни лужёных глоток откликнулись князю:


Как за дубом рубежным, рубежным…


Ехал Владимир Мономах впервые в Степь с миром – женить долгорукого сына своего, Юрия. Ехал Олег Святославич сватать за себя старшую дочь друга Аепы – Верхуславу.

Пели русичи, и приседало небо, и гудом гудела степь, пряча по яругам, балкам и плавням 3636
         Плавни – низменные заросли, камыши, топи, болотистый кочкарник, низкие и пойменные луга.


[Закрыть]
всякую живую тварь и птицу.


Как за дубом рубежным, рубежным…


Глава вторая


1.


Игорю шёл восьмой год, когда погиб его дед – половецкий князь Аепа.

Произошло это так.

Владимир Мономах посадил по дунайским городам своих посадников, учредив договор с болгарами. Но и года не прошло, как они тот договор нарушили, повыгнав прочь Мономашьих воевод. Тогда и сослался Владимир к Аепе:

– Выйди, свате, на дунайских болгар мне в помощь, дабы занялся я Ярославом Владимирским, что сдружился с ляхами и обижает братию – князей русских. Жену свою, мою внуку, прочь отослал, причин на то не имея.

Мономах только ещё обступил град Владимир, не давая никому ни выйти, ни войти, а дивии половцы пошли уже по Дунаю, воюя и беря полон.

Внезапный вороп застал болгар врасплох, и выслал владыка навстречу Аепе не войско, но посольство с дарами.

– Не зори, князь, земель наших. Что есть Владимирово, пусть ему и будет, не тронем посадников его.

Учредились, что заплатят болгары Аепе золотом и серебром, одеждами и конской справою. Договорились и о сроках дани. С тем и отошли болгарские послы за словом своего царя. Тот договор учредил и выслал Аепе великие яства и вина в дорогих серебряных сосудах и чашах.

– Прими, князь половецкий, от щедрот земли нашей!

Лёгкая победа, выгодный договор, низкий поклон болгарского владыки, а паче угощения невиданные, вскружили Аепе голову.

Отослал и он болгарскому князю дар – лучших из своего завода чистокровных трёх скакунов под княжескими сёдлами. А сам с большими своими людьми сел пировать. Сладки яства и вина дунайские! Только после того ни один из пировавших не остался жив. Псы, что подбирали у столов, все передохли. Яства и вина оказались отравленными смертным ядом.

Не в бою, не в седле, не в широком поле суждено было умереть князю Аепе – в пиршестве на ласковой земле Дунай-реки, в прелести окаянной.

Услышав о том, Верхуслава помучнела лицом, не выронив и слезинки – выплакала их все о муже, два года прошло, а великая её боль не отступила. И вот новая…

Заторопилась с отъездом в степь, и дня не временя. Взяла с собой сынов – Игоря со Святославом. Всеволод впервые ушёл в поход с дядей Давыдом под стены волынского Владимира. Сам Мономах сказал ей перед походом:

– Хочу, чтоб сын твой под моей рукой ходил, об одно с сынами моими.

Ехали в степь готовыми дорогами, в малой дружине с двумя возками. В одном княгиня с детьми, в другом челядь – мамки и сенные девушки.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17