Сбитнев Юрий.

Великий князь



скачать книгу бесплатно

К источнику Веннице в брачную языческую пору приходили парами молодые вятичи, молились по-своему над водою, принося вену – выкуп за невесту. Переправившись на другой берег реки Самородины, шли во Владимирский храм, дабы поклониться новому Богу и послушать, как русские поселенцы, коим с давних пор платили обязанную дань, дивно поют мирные тихие песни. Помалу и крестились в той же Веннице, и млад, и стар, вместе с орущими талежскими младенцами, для чего в осеннюю пору, в день Рождества Богородицы, призывался из Черниговской Руси священник – прежний батюшка умер, а нового не находилось.

В Веннице крещён был и Борей православным именем Георгий, и брат его, первенец, названный по отцу, а в святой схиме – Нестор, истинный молитвенник за весь их род и за всю великую Русь, печерский черноризец и великий летописец.

Давно уже не было в живых отца. Без малого как десять лет ушёл к Чертогам Божьим Нестор. Пресёкся и весь их некогда могучий род, а старый Борей всё ещё странствовал по бесконечным дорогам Руси, пел и сказывал людям Правду.

Селище на высоком юру Самородины разрослось, укрепилось, приобщив к достатку своему не токмо промысловые угодья в могучих окрестных лесах, по малым и большим рекам, вобрало в себя и древнюю Горку с древней церковью, но и подвинуло первозданную древесную крепь хорошо ухоженными пашнями и сенокосами и, не желая забывать первого своего радетеля, звалось теперь – Талежами. К тому же древнее русское имя Талеж было не чем иным, как значившим в речении – источник, родник, студенец…

Туда решил увести Борей Игоря после тяжкого недуга, внезапно настигшего князя при их встрече.

Долгие месяцы Игорь был не в себе, мало двигался, безмолвствовал и только молил уберечь его от любого стороннего глаза. Жили они всё ещё в тех же весях, где дал им Бог встретиться, – в тайной лесной скрыне.

Первое время Борей и на шаг не отходил от молодого князя, нянчился с ним, как с дитём, поил отварами многосильных трав, заговаривал хворь чудными песнями и былями, по-особому врачующими мятущуюся душу, читал над ним древние и сейные165165
         Сейный – нынешний, сегодняшний.


[Закрыть]
молитвы, нисходящие на него, как он верил, с горних божьих высот.

И только когда сам Игорь наконец стал читать врачующие тексты, Борей позволил себе оставлять князя, дабы без посторонней помощи, своими силами восходил тот из мрака болезни к свету.

Наконец пришло время, когда старец спросил князя:

– Не пора ли, княже, вернуться тебе в мир?

– Не пора. Но хочу, не выявив себя, идти в Талеж. – Борея не удивил такой ответ, поскольку лесное село было для Игоря, как и для старца, любимой отчиной.

– На то воля божья, – тихо молвил князь.

– А коли воля божья, то и пошли, – сказал Борей.

Ему самому не терпелось повернуться в долгих странствиях лицом к тихой своей родине.

И они пошли – стар и млад – оба-два пилигрима, ничем не разнящихся из тысяч постоянно бредущих по дорогам Руси из конца в конец вестников и сказителей, певцов и побирушек, искателей правды и бегущих от лжи, радетелей и бездельников, но одинаково жаждущих пути, свободы и воли.

Шли, по просьбе Игоря сторонясь городов и больших селищ, всё более малыми тороками и тропами, с благословением принимая приют и хлеб добрых людей.

Борей впервые за долгие жизненные странствия утомился дорогой, не хотели более идти ноги его, и в верховьях лесной реки Московы путники сели верхами. И хотя до Талежского селища надо было преодолеть не одно долгое поприще, тут уже начиналась своя земля.

В малых усёлках и крохотных селищах по Москове-реке, по Клязьме, Яузе, Пахре и Протве, по Лопасне люди знали друг друга, а все вместе зело чтили талежского Борея, искусного бояна, знатока старого и нового времени, кудесника, сказителя и православного духовника. Потому и привели под седла самых лучших коней, а на обратный путь снарядили ловкого паробца, великого доку во всех лесных путях и перепутьях.

Медленно и ясно увядало погожее лето. Близился великий праздник – Рождества Богородицы.

Когда начали долгий свой путь странники, Борей задумал прийти в Талежи загодя до престольного праздника, дабы хорошо отдохнуть с дороги, а там и отдать всю свою душу, всего себя до малейшей капельки радостному тому дню, его святой и нерушимой славе. Слышал в себе старый, что тот праздник будет последним в долгой его жизни. «Матушка Богородица, прими, Непорочная, меня в чертоги Твоя после Святого Твоего Рождества», – ежевечерне и по утрам молился боян…

Вечерело, в лесную глушь густо натекал пока ещё голубоватый дымчатый сумрак. Заметно темнея у самой земли, он восставал всё выше и выше, гася и голубизну, и дымчатость, скрывая тропу и оттесняя прочь багрец и золото всё ещё буйной листвы.

Игорь, отпустив поводья и низко пригнувшись к холке коня, задремал ненадолго, а когда опамятовался от этого случайного сна, в лесу уже была ночь. И восставшая где-то впереди луна, не видимая с тропы, сочила в лесную глушь то свет, то мрак. Сеченый свод над конской протопью стал настолько низок, что передовой паробец спешился и предложил вести коней под уздцы.

– Туто-ка недолог и Княжий луг. А там за рекою и Талежи…

Из лесной глуши выпали внезапно. Разом расступились могучие дерева – и вот он, чистый, осыпанный голубым лунным светом простор, никак не жданная посередь древесного буйства воля-волюшка, поле-полюшко – Княжий луг. От одного края не увидать другого. И весь он, словно кочевыми кибитками, заставлен зародами166166
         Зарод – стог, скирда.


[Закрыть]
сена. У каждого белеет в лунной ночи загород, от бродливой ли скотины, от лесных еленей167167
         Елень – олень.


[Закрыть]
, туров и лосей. И мнится – чудный сказочный град восстал перед путниками, и каждый зарод – гостеприимный и мирный дом им.

– Ах как славно! – не удержавшись в радости, охватившей душу, воскликнул Игорь.

А Борей, любовно обводя взором внезапную ширь, несказанную красоту, молвил:

– Лепота, княже! Лепота…

– За лугом, за рекою, вот оно, и село будет, – неуместно сказал паробец, поскольку и стар и млад знали о том лучше паробца. И мнится им не токмо брех собачий, но и гомон людской в недальнем том краю.

Однако затабориться решили на Княжьем лугу, дабы не булгачить168168
         Булгачить – тревожить, беспокоить, баламутить.


[Закрыть]
ночное селище. Благо, вот он, туточки, просторный балаган, в коем всю покосную пору живут косцы. Просторные удобные топчаны всё ещё крыты сухой постелью, добро умятой боками, специально для того скошенной урёмной169169
         Урёмный – пойменный, поречный; урёма – поречный, пойменный лес и кустарник по берегу речек; низменность по руслу рек.


[Закрыть]
травою, общий стол, лавки подле него, а чуть поодаль, под вытяжным зевом, очаг с таганами над ним – разводи огонь, кипяти воду, твори варево, пеки и жарь, а в ненастье есть где лопотину170170
         Лопотина – дорожная, охотничья одежда.


[Закрыть]
посушить и погреть тело.

Любо Игорю такое жило, и радуется душа его ночному этому привалу, как не радовалась уже давно. Тепло у него на сердце.

Паробец с очагом занялся, кинул сушняку, настругал сухого палу, добыл огню и вздул его. Сладко потянуло смолистым дымком.

– Тут батюшка твой, Олег Святославич, не однова171171
         Однова – однажды, некогда, когда-то, в былые времена; всё равно.


[Закрыть]
кашивал. Размашист был в косьбе, в Талежах супротив него не многие встать могли. Добрый косец князь, – рассказывал Борей, обратившись к Игорю. – С того и луг Княжьим называться стал. И присно, и во веки веков так тому быть, пока не выведутся на Руси кресники-косари.

Скоро и повечеряли, макая аржаные сухари в крутой кипяток, разлитый в походные чаши. Запахло в балагане тёплыми хлебами, только что выставленными из печи.

Игорю вспомнилось: в княжьем их дому было принято встречать горячий хлеб всей семьей с молитвою. Ловко подхватывал каравай отец на широкую лопату, нёс из жаркого зева печи к челу, а тут уже матушка принимала на расписной полотенец, несла к столу, улыбчивая и румяная от печного жара. А они – вся семья: и стряпухи, и пекаря, и ближние люди – кланялись её рукам, несущим хлебное солнышко, в пояс и тоже счастливо улыбались. Матушка, будто боясь расплескать, как чашу, сторожко опускала каравай на белую столешницу, покрывала белой холстинкой и вновь оборачивалась к печи – за новым солнышком.

Борей, выцедив чашу и выбрав со дна всё до мякиша, сполоснул её кипятком, пождал мало, пока остудится, выпил ополосок и, крестясь, пришёптывая молитву, полез на топчан ко сну. Сдорожился зело старик.

Игорю спать не хотелось, не слышал он в себе и усталости – вышел в луговое подлунье, залюбовался ночным миром.

Паробец, забрав коней, повёл их к реке, в урёму, в ночное. Игорь увязался за ними. Помог молодцу спутать, снять уздечки, но к балагану не вернулся, присел у самой воды.

Тихонечко перебирая пабережные травы, мурлыкая по-кошачьи, катилась по камушкам малая речушка, приток Самородины. Чистая и ясная до самого дна, блескучая под луною, натыкалась вдруг на что-то невидимое, рассыпала голубые монетки. То там, то тут выплескивалась на поверхность рыба, неломкой молыньёй являя себя миру, и, пролетев над водою, уходила вглубь, оставляя на воде расходящиеся окружья по чистому лону либо перистую змейку.

На супротивном берегу, в красном бору, нежданно ахнул бухолень, но, спохватившись – прошла его пора вестить людям об урожае, – забормотал смущённо, извиняясь, и затих до нового срока.

Игорю не то чтобы помнилось, но угадывалось тихое то лето, когда привезли его крошечного сюда, в талежские веси, и однажды ночью принесли на край хлебной нивы, где собралось всё сельское людьё, дабы послушать бухольня. А когда тот подал голос, все оборотились лицами к князю. Олег Святославич стал в полушёпот считать крики птицы. Сколь прокричит бухолень, столь и кадей зерна соберут люди. Охала в ту ночь тайная птица, почитай, до самого утра. И с каждой новой вестью светлело лицо князя. По тому лету взяли люди великий урожай.

И словно замерло время, замерли звёзды, остановив своё вечное движение. Недвижима в зените луна. И только речка Самородина стремила свои воды. За ними и побрёл Игорь, ощущая в сердце неодолимую жажду быть вечно.

Как поднялся в луговую ширь, как минул её, как шёл лесной торокой, брёл некошеной поймой и снова торокой, Игорь не помнил. И только осознал себя стоящим на коленях подле источника, бьющего из-под горы, над которой всё ещё высоко стояла луна, обильно поливая окрест голубым светом. Поток выходил из земных недр, мощно скатывался в дубовую колодину, падал в округлую вырь172172
         Вырь – водоворот, пучина, водоверть, омут.


[Закрыть]
, выбранную самим ли потоком, людскими ли руками, божьей ли волей, но вот уже многие годы служившую людям колодезем и купелью. Подле неё и стоял на коленях Игорь, молясь и припадая лицом к святому лону.

Ни Храброго Мстислава, владевшего землёю вятичей, ни Ярослава Мудрого, получившего себе во власть всю Русь, не интересовали эти далёкие лесные дебри. Жили русские вятичи своим укладом, своими обычаями, своим пониманием Христовой веры, совершая церковные требы по мирскому ряду: сегодня ты служишь в храме, завтра я. Но от Руси не отпадали, посылая дани черниговским князьям, заради того чтобы Господь уберегал их не столько от княжьего гнева, сколь от внимания.

Но сын Ярослава Мудрого, Святослав – дед Игоря, первым обратил внимание на эту землю. Получив от отца Черниговское княжение, пришёл сюда с дружиной. В одно лето поставил над лесною рекой княжий терем на высоком юру в излобье полевого простора.

Понравились Святославу Ярославичу обильные тут ловы, могучие бортевые ухожаи, бобровые становья по малым рекам и ручьям. Великое множество лесного зверя – вепрей, лисиц, барсуков, серых разбойников волков, рысей, тьмы-тьмущие беличьих кочевий, куниц, оленей, лосей, туров, медведей, ловы на которых считались на Руси самыми важными и опасными. Сам князь не был страстным ловцом, но высоко ценил умение добыть зверя в других, искренне радуясь обильной добыче.

За годы своего княжения не только на черниговском столе, но и великом киевском, широко раздвинул свои владения Святослав Ярославич по Оке-реке и за самой рекой. Предвидя общение с северными пределами не токмо по водной окской дороге, но и лесными тороками, основал град Лопасню, а южнее, на берегу Нереты – Неренск. С южных черниговских пределов потёк туда рисковый люд, а за ним и клир православный.

При отце Игоревом рядом с княжьим двором срубили мастера-топчаки да шельбиры дивный храм Рождества Богородицы – старый обветшал совсем.

Всё это восстало перед взором Игоревым в молитве у святого источника Венницы.

Знал Игорь, что крестил дедушка отца его в этой вот купели. Потому и тянуло сюда во всю жизнь Олега Святославича, потому и позвало сюда сына. А ещё крещён в этих святых водах друг единственный – Венец, почти что тёзка святому источнику. Подумав об этом, ощутил Игорь великую тягу омыть тело своё в святых водах. Вошёл в купель по грудь, присел, сомкнулась над ним вещая вода. Трижды совершив такое погружение, услышал – ушла прочь из тела болезнь, а душа, возрадовавшись, устремилась к горним высям:

– Господи, благодарю Тя, еси омыл и напитал тело моё и душу Святою Твоею водою…

Он и заснул подле источника, привалившись спиною к тёплому телу старой березы.

Утро было чистым и по-осеннему хладным. Но князь и мало не озноб. Открыл глаза и увидел радостный Свет Божий, омытый алым ранним солнцем. Подле ручья, куда убегал поток, стоял Игорев конь и пил воду. А рядом и конь Борея, и сам старец, улыбчиво сощурившись, глядел в глаза князю:

– С возвращением тебя домой, княже!

Перед ними стелила, несла свои широкие воды река Самородина, и плыл к ним с противоположного берега перевоз. Солнце золотило купол и крест Владимирского храма, первого, поставленного на Руси во имя всё ещё не причисленного к лику святых Великого князя Крестителя.


Глава вторая


1.


Выходя из Святой Софии, столкнулся Венец лицо в лицо с Ивором, тот стоял на заутрене. Обнялись по-братски, расцеловались по-христиански, троекратно.

Венец, ища взглядом Игоря, спросил, предчувствуя сердцем недоброе:

– А князь где?

Ивор потемнел взором:

– Нету князя… Пропал…

– Как пропал?

– Исчез Игорь, как в богот173173
         Богот – омут.


[Закрыть]
канул. Сколь дён ищем по всем дорогам, по весям всем. Нет… И следа нету…

Великокняжеский посланец притиснулся близко, понял о ком речь:

– Ты, боярин, не шути. Нужен Игорь великому князю. Как так – нету… Не иголка в стогу – человек ить, князь!

Ивор в сердцах махнул рукою:

– Трёх коней загнал, дворовых замучил, сам, как волк, по всий земли рыщу, каждый кустик шарю, в каждую ямку суюсь, все домы по окольным селищам пошарил, каждую захоронку вынюхал… Как в богот канул! Нет! И в самом граде каждый заулок, каждый уголок досмотрели. Нет его!..

Когда подходили к посадскому дому, ведя коней в поводу, Венец спросил у Ивора, кося глазом на отставших великокняжеских посланцов:

– А Любава где? С ним?

– Какое! – сокрушённо сказал Ивор. – Умыкнул Любаву Мстислав Владимирович…

– Как умыкнул?

– Просватал за себя и увёз, до нашего ещё прихода.

– Ох ты! – только и сказал Венец. И помолчав, в сердцах: – Она же ему во внуки годится… Как же батюшка твой?

– Они рады Мстиславу. Как откажешь? Он на Руси нынче рука и воля Мономахова. Повелей, наследник!

– А может, Игорь в угон пошёл за свадебным чином? – сторожась чужого уха, спросил Венец. И сам возразил себе: – Нет. Нет такого в Игоре, чтобы силою чего-либо брать. Тем паче в таком деле… Любил он сестру твою. Шибко любил.

– Шибко, – согласился Ивор. – На всю жизнь.

– Не станет он чинить беды ни Мстиславу, ни Любаве.

– А если на себя покусился? – спросил Ивор давно уже думанное.

– Нет, – сразу же откликнулся Венец. – Того быть не может.

В Новгороде задержались надолго, отправив весть Всеволоду о исчезновении брата. И ещё немало плутали по новгородским весям, выискивая и выспрашивая приметы князя. Но никому не было ведомо о нём, и впрямь, как в омут канул. Но и канувший в омут скажется. Пытали молву, и получалось, что во время сие ни убиенного, ни утопшего, ни просто помершего на всех путях-дорогах не было.

Искали, пока не пришёл приказ из Киева, ехать к стольному городу.

За день до того крестил Ивор у боярина Петрилы дочку. Нарекли её Любавой. И было угодно Богу в последующем связать новорождённую с гнездом Олеговым.

В Киеве Венец не пошёл ко двору Всеволода, а направился сразу в Андреевскую обитель. С радостью принял его Григорий, не чаял, где усадить, чем потчевать. Пока не выслушал всё о походе, о росстани, о поисках канувшего Игоря в земле новгородской и наконец о любви того, не давал и словечка о себе спросить.

Но и без того видел Венец: не просто живётся Григорию в близости великокняжеской. Лицом посуровел мних, в глазах – дума непроходимая, в движении сдержан, в слове неспешлив. Только и стал на мало прежним Григорием – ласковым братом, другом искренним, неудержимым в радости при встрече.

Выслушав сказ Данилы, долго молчал, опустив взор долу: то ли думал глубоко, то ли молился. Поднял очи к святым образам, перекрестившись, сказал:

– Жив Игорь. Богу угодно спрятать его от людей.

– Почему? – удивился Венец.

– Великая судьба ему уготована, брат. Ни с одним из нас не схож он – Богова душа. Агнец…

И надолго замолчал игумен. Даниле не стало сил говорить, тоже молчал, думая об Игоре, вспоминая всё, даже самое малое, в странной, прерываемой, но всё-таки нерасторжимой их дружбе.

И на что раньше не обращал Венец никакого внимания, сейно восстало в памяти и душе необычайно и пророчески. Он вдруг понял, что вся суть его жизни, дара его и послуха заключена в том, чтобы поведать миру и Святой Руси об этом человеке – Игоре.

– Как мне найти его? – произнеслось само после долгого молчания.

– Не надо искать! Бог предопределит вашу встречу, – просто ответил Григорий.

Долго молчали. Венец спросил:

– Зачем мы Мономаху понадобились, отче?

– Разве не знаешь? – Григорий по-прежнему улыбнулся открыто. – Сказано, для написания слова о святых князьях Борисе и Глебе. Так оно и есть.

– Отче, разве мало Чтения о них, написанного Нестором-летописцем. Никому не дано затмить дар его, а тем паче изъять…

– Чтения немало, брат. Поистине велик Нестор в слове своём, как в житиях первых наших святых, так и в изначальном летописном своде. Не искоренить труд его, но сохранить и прославить – сие задача, брат.

– Того хочет Мономах? – Венец растерянно глянул в лицо Григория. Не им ли известно о переписке всего летописного свода Селивестром и запрете иметь другие. Не он ли, Григорий, ослушник этого указа, с благословения игумена Елецкого творил свою черниговскую летопись, не он ли, Данила, в том летописании исполнил первое своё сказание о Святославе Ярославиче?

– Того хочет великий князь? – не дождав ответа, спросил снова.

– Нет, – тихо молвил Григорий. – Мономах не токмо Русь под себя обустроил, но и прошлое её. Не люб ему Нестор. И ты, Данило, должен знать, почему.

– Не ради княжеской славы писал – ради истины.

– Как было на Руси, а не как хотелось бы мирским владыкам. Жизнь человеческая, а княжеская тем паче, коротка. Правда – вечна. Не так ли, брат Данило?

– Так, – всё ещё не понимая, что хочет от него Григорий, подтвердил Венец.

– Об этом и будем помнить. Таких людей, как Мономах, Господь нечасто миру являет. Все, что строил Мономах, только он один и удержать может. Никому не под силу, кроме него, держать на плечах своих таковую Русь. Сам нынче понял – надо бы всё по-другому, чтобы на века, чтобы и потомкам под силу, как Олег Святославич хотел. В их споре проиграл Мономах и понял это нынче. Переустроить бы всё надо, а времени уже нет. Рухнет великий князь Володимир – рухнет разом Русь его. Огонь пожирающий снизойдёт на людей. Меч поднимут друг на друга. Омеченосилась при Владимире Русь. Из всех сильных каждый – воин, каждый – крушитель. Нет нынче на Руси миротворца, нет созидателя. Великая пря грядет! Убережём ли Русь от разора? Вот о чем думать надо. Не о Чтении Несторовом глаголим, братец. О сохранении Правды на Руси попечёмся в душах своих. Не хочет Несторовой Правды Мономах. Так и не будем дразнить его, но и уничтожить не дадим. Представим, не токмо князю, но всей Руси, новое сказание о Борисе и Глебе, дабы содрогнулся каждый, кто подъемлет меч на ближнего своего, на завет наш, на Святую Русь. Покаяние и кротость, послушание и разум, добро и любовь проповедовать будем. И благословением Господним убережём Родину, ради коей и приняли великие мучения святые Борис и Глеб. Смягчим ожесточённые сердца пред грядущей бедою.

– По силе беду-то отвести? – со смятенным сердцем спросил Венец.

– Господь поможет. По силам своим и мне грешному дадено быть тут при Мономахе, дай Бог лет ему долгих. Все понимает великий и молится, и дело делает иначе, чем раньше, но сочтены годы. Слава Богу, что нету в семье его Святополка Окаянного, власть по закону русскому перейдёт к Мстиславу. Тот пожелал меня духовником своим…

– Немало это, – откликнулся Венец.

– А далее, после Мстислава, мнится мне худое, ох как худо станет на Руси… – словно только себе говорил Григорий. – Всеволоду Ольговичу приспело мудреть под рукою Мономаха. Многое в себе построить, многое осмыслить… И тут ему без Игоря не обойтись. Помолимся за них, Данило.

И оба встали на молитву за сохранение здравия и живота Игоря, за приумножение житейской мудрости Всеволоду.

И всё ещё сохранялась тишина по всей Руси, но уже где-то тайно занимался и вспыхивал холодный бесовский огнь.

В апреле, двенадцатого дня, внезапно умер епископ Переяславский Селивестр. Мономах тяжко пережил его смерть. Горько. И, чего не было никогда ранее, прилюдно плакал над усопшим.

После похорон жил полный месяц в Переяславле, молясь и поминая верного своего летописца и друга. И только уехать ему в Киев, как новая беда пала на душу. В том же Переяславле рухнула дивная церковь Михаила Архангела, построенная и украшенная митрополитом Русским, тогда епископом Переяславским Ефремом. Особо чтил память о нём Владимир, гордился, что в отчине его – Переяславле просиял столь рачительный строитель, коим был Ефрем. При его духовном владычестве восславлен Переяславль среди всех городов русских небывалою красотой. То было время Мономаховых успехов, широко понеслась слава о нём, о граде его и строительных делах. Тогда они с епископом Ефремом возвели на удивление всему миру первые на Руси каменные народные бани…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17