Сбитнев Юрий.

Великий князь



скачать книгу бесплатно

И Никон благословил жаждущего, скрепя сердце и разум.

Уйдя вовсе уже не от мира, но и от жития монастырского, в строгом уединении читал и читал Никита мудрые книги, прерываясь только на краткую молитву да поспешное вкушение малого насущного хлеба.

Однажды, стоя на утренней молитве и поспешая завершить её, услышал вдруг голос, подпевавший ему. Встав с колен, вышел Никита из крохотной келейки, тесно забитой книгами, – тут рядом поместиться было некому, дабы узреть подпевавшего ему. За дверью никого. И вокруг печерки160160
         Печерка – пещерка.


[Закрыть]
пусто. Однако во время дневного моления, и вечером, и ночью повторилось то же – голосу его вторил голос, словно бы нисходящий с горней запредели. И что было всего приятнее Никите, звучащая двухголосо молитва совершалась быстрее, высвобождая время для чтения. Это прельстило инока, заставляя верить, что не иначе как сам Господь благоволит отдавать больше времени чтению святых книг.

А когда келья внезапно наполнилась благоуханием, взмолился Никита: «Явись мне, кто ты есть?!»

Голос ответствовал:

– Поклонись мне и предайся воле моей, тогда и явлюсь!

Никита низко поклонился, не замечая, что земно припадает не перед иконой, но пред дверями кельи:

– Предаюсь воле твоей!

Растворились двери, и явился перед ним в образе ангела смущавший его посланец Тьмы.

Неокрепшая в молитвах, постах, а главное, в послушании святым отцам и братии душа Никиты приняла лесть за истину.

Явившийся освободил затворника вовсе от молитвы.

– Вкушай толика книжную мудрость, отрок. И учи всех приходящих к тебе. Ты один есть кладезь знаний, не токмо свободно владеющий ими всеми, но и хранящий в самом себе дар предсказаний и пророчеств.

Никита робко возразил, ощущая всепоглощающую страсть быть наставником сирому люду:

– Мне ведома токмо книжная мудрость.

– Я дам тебе и другую. Я пошлю к тебе страждущих твоего слова.

Ночью привиделось отроку странное: в далёком Заволочье посланцами недругов убит князь новгородский Глеб Святославич – сын недавно уязвлённого при резании желвы великого князя Святослава Ярославича.

Был сам Никита из боярской семьи, верно служившей Святославову гнезду, поэтому и не удивился, что привиделось ему такое о Глебе. Знал он и других Святославичей – Романа и Давыда, и младшего Олега, и самого меньшого Ярослава. Больно переживал внезапную смерть их отца, предчувствуя большую беду в их семействе. И вот первое, предвидевшееся во сне, – убит Глеб.

Он встал ото сна несколько смятенный, ощущая в сердце великую тревогу, а ему уже нашёептывалось извне, что будет беда великой и для младого князя Олега, и брата его Романа, и что-то ещё более тёмное и жадное смущало душу.

Он давно не молился, а потому, вкусив без знамения хлеба, сразу же кинулся к книгам.

Но нынче и они не давались ему, отвращая душу от чтения.

И тогда Никита пошёл вон из печерки и на пороге, впервые за долгие месяцы затвора, увидел людей, жаждущих видеть и слышать его.

Обмахнув их рукою, что должно было считаться за благословение, помимо воли изрёк:

– Идите к великому князю Изяславу да скажите, чтобы слал в Новгород сына своего, Святополка. Ибо Новый град без князя. Князь новгородский Глеб Святославич убит в Заволочье.

Свершилось чудо. На третий день после изречённого Никитой явился из Новгорода гонец, сообщивший Изяславу, что убит в Заволочье Глеб Святославич, а новгородцы просят к себе на княжение сына великого князя, Святополка.

И потянулся нескончаемой чередою к книжнику Никите люд. Он проповедовал им, и предрекал, и предсказывал, и толковал красно Ветхое Святое Писание, всё более прельщаясь творившимся в нём и ликуя душою от знаний своих.

Приходила и братия печерская послушать затворника. Ласковый тишайший Агапит, искусный целитель не токмо души, но мудрейший врачеватель телесных болей; Григорий, творец святых канонов, лелеющий каждое слово на устах своих, сладкозвучный певец и добрейший из всех добрых, многомолитвенный и справедливый из всей братии; великий постник, скромник Иоанн, не просто строитель, но искусный ваятель, завершивший строительство Лавры…

Приходили и многие другие, все внимательно слушали Никиту, дивились его словесному дару и все как один отходили от него со смущённым сердцем и тревогой в душе.

Пришёл Нестор, знавший и ведавший двунадесять чужих языков, хранящий в памяти чужие веры, философии, читавший по памяти оды Гомера, знавший изыски ума Плутарха и Птолемея, но живя только единой Православной верой, светло и могуче исповедуя Господа Исуса Христа, владея способностью не просто знать, но видеть каждую буковку в Новом Завете.

Пришёл, когда наконец-то в слякотную тёмную пору вдруг иссяк поток жаждущих видеть и слышать Никиту.

Юноша, худой, истерзанный словесною мукой, тёмный ликом, будто обуглившимся на огню, ожигающем изнутри, безвольно лежал на жестком топчане, лицом в сухие доски, с упавшей до полу безвольной, словно бы мёртвой рукою.

При виде поверженного отмяк сердцем суровый летописец и с несвойственной ему лаской в голосе, как равному, молвил:

– Пришёл побеседовать, брат. Да вижу, невмочно тебе.

– Устал зело, – тяжко выдохнул Никита, пытаясь подняться с ложа.

– Лежи, брат, лежи. Отдыхай от дневных своих трудов. Я помолюсь за тебя да тут вот на полу под иконкой прилягу. Заутра и побеседуем.

У Никиты не стало силы ответить.

Пробудился поздно. Уже развиднелось, и ядрёная маковая заря умывала волю. Дверь в печерку была распахнута, и в неё натёк хладный и чистый воздух. Пахнуло поздним боровым грибом, сырой палой хвоёй, сохлой листвою и пронзительно – первой зазимью, празднично выбелившей траву.

Нестора в келье не было, и Никита, возблагодарив в душе Бога за первый погожий денёк после затянувшейся непогоды, здоровым и бодрым выкатился на волю.

Огляделся, привычно ожидая увидеть жаждущих его появления паломников, но вокруг – ни души.

Привыкнув к людской толчее, инок словно бы и напугался безлюдья, о котором так страстно молил когда-то игумена.

Чаянный затвор оказывался теперь в великую тягость. Потому по-детски и обрадовался одинокой фигуре, приближавшейся с-под горы. То был Нестор. Никите припомнилось вечернее, виденное им словно в дрёме: Нестор входит в келью, говорит что-то, потом встаёт на колени перед иконой и долго, за полночь, длит молитву, голос его натекает в душу, слепит веки, убаюкивает, негует… Никита засыпает… И ещё видится в прошедшей ночи – чуть теплится лампада, освещая спящего на полу Нестора. Казалось, во сне это. А он – наяву, и вот уже сидят оба на топчане в келье, приготовившись к долгой беседе. Никита ликует, стараясь не показать своей радости. Вот оно, свершилось! Сам Нестор явился к нему за Словом, жаждя беседы.

– Почто не молился, восстав ото сна? – нестрого спросил Нестор, словно бы даже соболезнуя.

Никита, смятошася, обуянный страхом, искал, что бы ответить, ёрзал на топчане и не находил нужных слов. Вся его радость в един миг улетучилась, вся значимость сникла, он съёжился, иссякая телом, и вот уже добровольный потатчик незримо кинулся на помощь с готовой неправдой, дабы ложью ответствовать на вопрос. Никита поборол искушение:

– Было мне видение. Явился Ангел Господень сюда, в келью, по просьбе моей. Поначалу слышал я глас его на молитвах. Будто кто подпевает…

Нестор прервал:

– Слово слышал либо глас только?

– Один глас, – признался Никита, ибо только теперь осознал – невидимый подпевал ему бессловно.

– Потом и слово было, когда по мольбе моей явился воочию. Нет… Ране было слово, когда вопросил его: «Кто ты есть?» Ответил: «Поклонись мне и предайся!» А когда поклонился, явился вот тут, при двери, Ангел Господень. Он и отменил молитву, дабы преуспевал я не токмо в чтении, но и в проповеди алчущим слова моего.

Нестор грустно усмехнулся.

– Слово тогда только Слово, когда оно от Бога. Не твоего жаждут люди Слова – Божьего.

– Но так глаголил мне ангел: «Будут жаждать слова твоего…»

Нестор снова прервал:

– Помнишь ли сказанное Христом: «Отыди от меня, сатана; ибо написано: «Господу Богу твоему поклоняйся и ему одному служи».

Никита заторопился с ответом, не вняв произнесённому Нестором. Все говорил и говорил, как явился ему ангел в блеске великом, как изрёк, что отныне сам будет совершать молитвы к Господу вместо него, как даровал увидеть свершившееся в северном Заволочье. И после того посещения всё чтимое готов изрекать Никита по памяти. И подтверждая, напевно, без ошибок и остановок, стал глаголить из Ветхого завета, стараясь сим очаровать Нестора.

Тот слушал, внемля каждому произносимому юношей слову, не прерывал. Слушал и думал, ощущая всё более и более роковую беду, постигшую этого неистового, одарённого, но сбившегося с праведного пути юношу. Всё, что произносилось им, всё, что изрекалось из прочтенного сонма ветхозаветных книг, всё это было только звук, лишённый божественной плоти, не слово изрекалось иноком, не Вера Живоначальная, тихая и глубокая, подобная бездонному кладезю живой воды, но рокочущее, как внезапный поток среди немых камней, кичащееся собой горделивое знание. Всё, что долгие годы терпеливо и многотрудно осмысливали поколение за поколением отшельники и мудрецы, что уяснялось апостолами и святыми отцами в великих муках, тут, потеряв тайну и святость, истекало легко, игриво, но то был только звук, один только звук…

И когда далеко за полдень истомился Никита, когда темью омыло подглазья и на бледных впалых щеках истаял румянец и выступила на них чадная погребная зелень, тогда только Нестор прервал его:

– Во имя Отца и Сына и Святаго духа. Аминь. Помолимся, брат…

Оба тесно встали на колени пред киотом. И Слово, данное Христом Апостолу своему, могуче зазвучало в тесной келейке несчастного затворника:

«И так отложивши всякую злобу, и всякое коварство, и лицемерие, и зависть, и всякое злословие, как новорождённые младенцы, возлюбите чистое словесное молоко, дабы от него возрасти вам во спасение.

Ибо вы вкусили, что благ Господь.

Приступая к нему, камню живому, человеками отверженному, но Богом избранному, драгоценному, и сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный, священство святое, чтобы приносить духовные жертвы, благоприятные Богу Исусом Христом…»

Читал Нестор по памяти. А рядом, мелко-мелко крестясь, плакал Никита, ещё не спасённый от великого обольщения одним только знанием, но уже алчущий спасения.

– Господи, прости и помилуй мя, – только и шептали уста в больной ломотной корче, и не было ведомо ему уже ни слова из святых книг, которые во множестве прочёл он и которые предстояло ему возлюбить всем сердцем и душою…

О, как неописуемо прекрасно, высоко и чисто звучит в храме всего лишь один глас:

– Слава в вышних Богу и на земли мир, во человецех благоволение!..

Венец поднимается с колен и спешит туда, где всё ещё двумя тёплыми огнями светятся лампады пред иконами Спаса и Богоматери, где, сплотившись тесно в единое, стоят молящиеся русские люди, где горний пречистый свет нисходит на них, где едина правда и суть.

И снова, и снова един глас. Трижды:

– Слава в вышних Богу и на земли мир, во человецех благоволение!

И кто-то, невидимый в сутеми храма, но такой близкий и родной, дважды ответствует:

– Господи, устне мои, отверзши и уста моя возвестят хвалу Твою.

Возникла, началась и потекла любовью в сердца православных ранняя утреня в древнем Софийском соборе Новгорода.


2.


В то утро проснулась Любава с ощущением счастья. Словно около неё кто-то нашёптывал самые ласковые, самые желанные словечки, а за оконницей, как в черёмуховую весеннюю пору, тихонечко, но внятно пел соловей.

– Господи, как хорошо, – прошептала, и в груди затеплилось несказанное нежное солнце.

В ложницу из раннего утра натекал голубоватый, совсем не яркий свет, но такой явный, что Любава потянулась к нему рукою, чтобы погладить.

На воле было чутко, как бывает только в погожую тёплую летнюю пору предрассветья, и ни единый звук не нарушал великого покоя.

Будкий сон отлетел сквозным облачком, и девочка проводила его взором в дальний теремной угол, где почивать ему тихо до следующей ночи.

Погладив голубую пушистую спинку, ластящуюся под её рукой, она сложила ладошку лодочкой, желая, чтобы этот ласковый, домовитый свет превратился в тёплую струйку.

Насладившись добрым пробуждением, Любава вдруг поняла, что радость в ней от вчерашней встречи с Ольговичом – Игорем. И тогда она стала вспоминать его лицо, руки, русую прядку, часто падающую на высокий лоб, и как он ловко откидывает её лёгким броском, робкое прикосновение к её плечу, но такое желанное, речь его, каждое словечко и несколько оробелый, но такой милый вид.

Любава вспомнила, что пригласила Игоря идти нынче по малину. И как он, совсем по-детски, ответил: «Спрошусь у боярина». Но и это внезапно явившееся малышество было теперь приятно ей.

Любава пожалела, что не рассказала вчера про старого медведя, вот уже четыре лета живущего близ их селища в малинниках.

Она была совсем маленькой, когда впервые взяли её по малину. Ягоды уродилось в то лето так много, что, не заходя в малиновый чащобник, быстро заполняли всклень и с горочкой кузовки и корзинки. И она набрала свой туесок полнёхонек. Шли к дому широкой тропой, смеялись, пели разноголосо, шутили друг с другом. И вдруг на тропе перед ними во всей своей силе сам хозяин лесных сыртов161161
         Сырт – ягодное место.


[Закрыть]
– медведь-батюшка. Явился, ножкой в землю как стукнет да как рявкнет! Побросали корзинки, кузовки, туески и – брызг, врассыпную, и прочь от того места!

Любаву как ветром несло, однако туеска своего не бросила, ни одной ягодки не уронила. А страшно было – жуть! Малая, от старших отставала – её первую уязвил бы Хозяин. Но медведь и шагу за ними не сделал. Опорожнил брошенные кузовки и корзинки, насыпав малину горушкой. Когда к тому месту прибежали взрослые, от всей малины только сырой круг по земле. Всё до ягодки подобрал Топтыгин и траву вылизал.

Дедушка Мирослав трогать зверя запретил, сам ходил к нему на встречу. Полюбовно договорились, чтобы вреда сборщицам зверь не делал. Но он и потом несколь раз устраивал потеху, пока не велел Мирослав ввести Топтыгина в долю: сначала набирали малину медведю, высыпали подле трёх дерев на лесном юру. Каждый раз, возвращаясь домой, кланялись в ту сторону: «Это тебе, Медведь-батюшка, кушай, кушай, батюшка, и добр будь».

Почасту видели зверя, лакомящегося сладкой той дачей.

Любава по прошлому году своими глазами видела, как поклонился им зверь, а потом поднялся, сел по-человечьи и помахал лапой. Дескать, идите без опаски, я вас всех люблю.

Вот чего забыла рассказать Игорю.

Она уже помолилась, умылась, прибрала косу и оделась, когда вдруг услышала сперва недолгий и тихий людской говор, а потом громкий торопкий стук конских копыт.

– Господи, уехали? У-е-е-е-хал, Господи! – обмерла, падая на лавку, поражённая страшной для неё догадкой, и вдруг зарыдала, совсем по-бабьи, по-взрослому прижимая к груди руки, силясь всей душой, всем существом своим отринуть, избыть свалившееся горе-беду.

Никем не замеченная, она выбежала из терема, пересекла двор, забежала в конюшню. Но и тут не было ни души, и коней не было, пасущихся по той поре в лугах, и только единственный, невесть для чего прибредший сюда тихий, рукливый рыжий коник потерянно бродил из стойла в стойло. Увидел Любаву, мягко заржал и радостно побежал к ней, к её рукам, дабы погладила, потрепала по холке, обняла и поцеловала в опущенную для того мырду.

Она не преминула это сделать, накинула на приклонённую голову обуздок и, выведя коника на волю к невысокому заплоту162162
         Заплот – забор, деревянная сплошная ограда из досок или брёвен.


[Закрыть]
, села охлюпкой163163
         Охлюпкой – без седла.


[Закрыть]
на его спину.

И опять никто не доглядел наездницу, а когда легко и тряско понёс её коник по следу, только солнце, небо да лесные ухожаи были её сведниками164164
         Сведник – (от сведать) свидетель.


[Закрыть]
.

Тот прощальный взмах руки у древнего родника на всю жизнь запомнился князю Игорю.

Но и Любава на всю жизнь запомнила обернувшееся на мгновение только к ней лицо. И что бы там ни говорили, но оба они – девочка и мальчик, поняли в тот миг, что созданы Господом Богом только друг для друга и что они любят…

Всё то лето и осень, и начало зимы ждала Любава Игоря. Тосковала. И когда дедушка Мирослав засобирался к Курску, упросила взять её с собой. Как она ждала той встречи, как жаждала! Но в Курске Игоря не оказалось. И худо, ох как худо стало Любаве! Весь свет не мил.

С того и занедужила, слегла в странной болезни. Мирослав, и дня не отложив, заспешил в дорогу к Новгороду. Кто, как не родная мать, поможет в той неминуемой для каждой девочки болезни. Угадал, мудрый, болезнь внучкину. Но как тут поможешь? Тут нужна другая мудрость – женская. Слава Богу, довёз Мирослав внуку до Новгорода, передал на руки матери.

Она и в Новгороде ждала Игоря, верила в скорую встречу, в то, что будут они вместе на всю жизнь. А когда пришла весточка от брата Ивора, что гостюет тот в Игоревом сельце у Ольговой княгини и собирается скоро быть к Новгороду, тут она уже не сомневалась, что приедет братец не один, но обязательно с Игорем.

Однако свершилось непоправимое. Пожаловал как-то на двор их старший из Мономаховичей – князь Мстислав – погодок отца её, Дмитра. В честь столь высокого гостя учинён был великий пир. И на том пиру ударили руку об руку князь и больший новгородский боярин, что быть Любаве женой Мстислава.

Как о великой радости сообщили о том дочери родители, вмиг разодели невестой, вывели на смотрины и, не откладывая часа, сосватали Любаву по чину, а там и свадебный поезд заслал жених. И умыкнул ягоду старый ворон. Шёл Мстиславу сорок седьмой годок, а Любаве о ту пору исполнилось тринадцать. Ещё пыль не улеглась от того свадебного поезда, унесшего невесту в Киев, как на двор боярский пожаловали Игорь с Ивором.


3.


Старец Борей – вольный хожалый боян, родом был из черниговских бояр, служивших ещё Храброму Мстиславу, иже зарезал Редедю перед полками касожскими.

В великой резне Ярослава Мудрого с Мстиславом, чуть было не погубившей Русь, предки Борея – первейшие воины, лихие борцы, не знавшие пощады не токмо супротивникам их, но и покорённому мирному люду. И когда замирились братья-князья, истерзав родину, доконав жизнь Даждьбожьих внуков, опустошив города и веси, лишив пашни рук оратаевых, разделив отчину надвое по Днепру-реке, тогда только и опомнились ратливые бояре, сойдя с боевых коней и только в тот миг увидав, какой разор принесли родной землице.

Отец Борея, младший из рода, ужаснувшись всему содеянному ими, приняв в сердце великое покаяние, упросил отца и старших братьев отпустить его в Вятичи, дабы в тиши лесной в трудах и молитвах просить Бога о прощении их рода. После долгих перепутий прибрёл наконец к древнему святому источнику – Веннице. Живой родник тот бил из-под могучей горы, заросшей белыми вековыми берёзами. На горе, в маленькой хижинке, жил ещё великий грешник, киевский боярин Талеж, убивший по наущению Святополка Окаянного страстотерпца князя Бориса. Велик грех на нём, но велико его покаяние и всечасные молитвы к Богу. Простил его Господь. Стареющий годами Талеж несказанно обрадовался приходу молодого черниговского боярина. Поселил его у себя. Вместе молились у святой воды, вместе помалу начали строить храм Господний на противоположном берегу былинной речки Самородины. Выламывали белый камень в глубоком овраге, несли его на плечах на крутояр, копали котлован под ступь будущего храма. Молились неумолчно.

Но пустынника и молитвенника из молодого боярина, как он ни желал, не получилось. А вот на берегу родниковой речушки, притока Самородины, на чистом высоком юру выросла божница с каменной клетью, с тесовыми папертями, с луковкой купола и крестом над нею. Из близкого селища Горка, что стоит высоко над рекой Лопасней, приходили поселяне. Дивились работе строителей, но и помогали в святом заделье. У них храм, рубленный из дуба, поставленный ещё при крещении Руси, с тесовым шатром, всё ещё крепок, но тесноват стал. Многолюдно стало древнее селище за последние годы. Густо шёл народ из Киевской Руси в земли вятичей. Поглядывали людишки, как бы сесть им домами рядом с новым храмом. Уже и разрешение спрашивали у Талежа, тот разрешал. Лесной люд уважал пришлого боярина за его пустынничество, за молитвы, за то, что жил своим трудом, никому не досаждая, но и за великую, скрываемую им волю и власть, за высокое происхождение. А когда на Веннице появился и ещё один человек непростого рода-племени под рукою Талежа, то и заговорила Горка о святой предназначенности сих двух. Но и остерегалась, не докучая. И только когда чудесным делом стала подниматься на юру белокаменная клеть, снова зачастили люди к пустынникам на святой источник Венница.

Освящал храм древний, вовсе ветхий священник, единственный на всей громадной лесной земле единственного храма Рождества Богородицы, что в селе Горка. При этом святом деле возникло недоразумение: потребовал боярин Талеж освящать церковь в память великого князя Владимира, Крестителя Руси. Священник высказал сомнение:

– Сей великий муж не есть святой в Православной церкви.

Тут Талеж и выказал ту власть и волю, которые подозревали в нём местные люди.

– Как так не есть! – выявив прошлое буйство, загудел боярин. – А кто Русь крестил?! Не он ли?! Он и есть святой! Велю в память его святить храм сей!

Куда делся, куда пропал тишайший молитвенник и пустынник Талеж! Брада в небо, глаза горят, в руках – воля! Попик противиться не стал, да и не уверен был в том, что не свят Владимир Красно Солнышко. Освятил храм, как требовал боярин. А он – опять пустынник, опять молитвенник покаянный, тишайший и блаженный из всех блаженных. Откуда знать сирому попику в лесной глуши, что сей строитель божьего храма замаливает страшный грех не только злодейского убиения невинного князя Бориса, но и грех предательства… Сначала предал Владимира Крестителя, а потом убил святого сына его… Прости ему, Господи! И явился на Руси первый храм во имя ещё не равноапостольного, но великого князя Владимира. Исполнив перед Богом деяние своё, почил прощённый грешник в малой своей хижинке над святым родником Венницей. А молодой черниговский боярин сосватал себе девицу в ближнем селе Горка и поставил первый дом возле Владимирского храма. Сели и ещё домами из новой его родовы хозяева, дав начало новому, славному в будущем на Руси селищу, названному единодушно – Талеж.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17