Саша Чекалов.

Вариант Геры



скачать книгу бесплатно

© Саша Чекалов, 2016


Корректор Владимир Евгеньевич Лямцев


ISBN 978-5-4474-9739-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Прошлым летом у меня наконец созрела решимость довести до ума то, что было написано около двенадцати лет назад.

Предвидя возможное недоумение тех читателей, с которыми познакомился позже, поясняю: в то время я был 1) верующим 2) пьющим 3) полубогемным – что и наложило на текст характерный отпечаток, сегодня могущий вызвать вопросы.

Кроме того, иной была и обстановка. Ещё не произошло ряда событий, определяющих к настоящему моменту лицо мира. Многое из того, что давно стало свершившимся фактом и теперь воспринимается как нечто само собой разумеющееся, тогда сложно было вообразить даже в страшном сне! Короче, кто-нибудь наверняка сочтёт мою писанину утратившей актуальность…

Кому-то же, наоборот, может показаться, что некоторые фрагменты из конъюнктурных соображений добавлены при позднейшей правке. Имейте в виду, это не так: полностью отдавая себе отчёт в несовершенстве данной вещи, я тем не менее оставил всё как было. Лишь исправил ошибки.

16.02.16

Как бы то ни было —

Александре Смирновой,

которая подвигла меня взяться за это дело,

и Галине Гордиенко,

без которой оно точно не было бы закончено,

с благодарностью посвящается.


Кроме общеизвестных и упоминаемых повсеместно, имена и названия, встречающиеся здесь, вымышлены; совпадения с реальностью, если таковые будут обнаружены, случайны и непреднамеренны.

Пролог

Важной подробностью мрака, изредка прорезаемого зарницей осознания: «Я существую», – неотъемлемой его принадлежностью является пульсация: нежная, хотя и несколько навязчивая, порой раздражающая монотонностью. Последняя, впрочем, иногда уступает место чему-то другому.

Чаще всего оно просто тихо подаёт этакие размеренные признаки жизни где-то под ногами (или, вернее, НАД ногами, если быть точным, – хотя необходимая для подобной точности информация пока не собрана), накатывает на ноги вялым, монотонным прибоем, словно бы с некоторой ленцой напоминая: «Я здесь! Я никуда не делось, не беспокойся!» – однако иногда к мёртвому штилю, царящему в тесной, хотя и вполне уютной капсуле, примешивается лёгкое волнение. В подобных случаях мягкие стенки, податливые в обычное время, делаются вдруг неприятно упругими и начинают – сначала осторожно, потом резче и бесцеремоннее – пихать и подталкивать: то по очереди, а то и одновременно, словно никак не сойдутся во мнении, какое направление задать бережно сдавливаемому ими телу. (Да и стоит ли куда-либо двигаться, если начистоту!)

К счастью, обычно суета быстро прекращается, а паника, овладевшая было всем твоим существом, уступает место умиротворяющему сознанию достойно перенесённого испытания и… собственно, релаксации – после того как всё кончилось… Или не кончилось?

Оказывается, жизнь (кто бы мог подумать!) таит в себе неприятные сюрпризы.

Бывает и такое: пространство вдруг может распасться надвое, перечеркнутое трещиной, которую не видишь, но чувствуешь, – вот как сейчас, например… В образовавшуюся прореху льётся свет, затопляя твой кокон и плавя полуслепые глаза, ненадёжно спрятанные за прозрачными веками… Стенки выталкивают тебя навстречу испепеляющему жару, и вот ты начинаешь задыхаться… хотя минуту назад не имел о процессе дыхания ни малейшего представления.

Неожиданно становится легче, прохладнее… Лавина образов врывается в сознание и осаждается там, постепенно складываясь в стройную, будто знакомую заранее конструкцию светлого будущего.

…Вот он ты на руках у матери, стоящей посреди освещённого солнцем яркого дворика. Здесь тепло и уютно, да, – но прикосновения рук вызывают столь болезненные ощущения! – и какая-то неясная угроза исходит из узкого прохода между зданиями…

Хорошо, пускай не угроза, но – тоскливое чувство обречённости.

Оно ведь как: стоит человеку подрасти немного (ровно настолько, чтоб осознание себя частью чего-то большего однажды пропитало тебя и впредь уже никуда не испарялось), как вдруг… или совсем не вдруг, а очень даже постепенно, однако – так или иначе становится предельно ясно, что ты давно не в залитом солнцем дворике находишься, а в душной, смрадной темноте с трудом протискиваешься вперёд, к какому-то новому свету…

Категорически не понимая, зачем было нужно покидать тот, старый, имя которому – Блаженное Неведение.

…Мама ожесточённо спорит с отцом, тот размахивает руками… Не стоит бояться: всё, что с тобой происходит, – не более чем одна из бесчисленного множества составляющих Единого Целого, а значит, неизбежно… хотя и больно.

Очень. Настолько, что хочется спрятаться (брось! – ты ведь и сам догадываешься, что желаешь невозможного!) … вернуться обратно…

И вслед за этим приходит неожиданное осознание того факта, что, сколько бы времени ни довелось тебе прозябать здесь, отныне каждый год, каждый час, каждая секунда, проведённые в новом мире, будут (ещё как будут!) отзываться вот этой самой болью.

Одной болью. Ну почти. За редким исключением…

Часть I

Глава 1

«Не морочьте голову, молодой человек, – рявкнула старуха в белом из-за матового, как сама жизнь, прилавка. – Откуда мне-то знать, какие лучше! Выбирайте!»… Герка по-черепашьи втянул голову в плечи, молча ткнул пальцем в первую попавшуюся упаковку, не глядя сгрёб сдачу и пулей вылетел из аптеки.

«Выбирайте»… Если б только он мог выбирать, то прежде всего выбрал бы для себя совсем иные параметры существования: те, что соответствуют, скажем так, общераспространённым представлениям об оптимальных условиях выбора, вот!

Для начала – совершенно иную внешность. Нос: прямой, греческий, а не такую картофелину. Кожу – более смуглую, будто дублёную, плиз. Широкий торс воина-спартанца – вместо нелепо продолговатого туловища, ни с того ни с сего покрывающегося часто «мурашками»…

Иной характер. (В самом деле, ведь нельзя же без конца держать оборону против всего мира! Тем более когда очевидно: никто не придёт на помощь – да и прийти-то, если разобраться, некому.)

И квартиру – в ином, не настолько тоскливом, по крайней мере, районе: чтобы с балкона не трубы заводские видеть, а… чёрт, да уж, конечно, совсем иное что-нибудь! – величественное и… ну хотя бы не столь замызганное, в конце-то концов.

(Чтобы не тикали в тишине дряхлые часы с кукушкой, унаследованные от дедушки. В тишине – разбавляемой по ночам приглушёнными всхлипываниями матери, доносящимися из соседней комнаты.)

Да и весне – просроченной, поздней, но теперь-то, блин, наступающей, или что?! – не мешало бы наступать малость поделикатнее: не мучить ласковыми поглаживаниями шальных ветерков, не дразнить болезненной яркостью утреннего солнца…

Было именно утро, и на первую пару Герка опаздывал. Машинально теребя в кармане упаковку только что купленных резинок (вечером намечалось грандиозное тусилово у Нино, впервые в этом году спровадившей своих на дачу), Герман направился к ближайшему подземному переходу. М-да… «Нина, Ниночка, из дырки ниточка», – выразился однажды Эфа, когда вместе с Герой дымил раз одним на двоих «штакетом» в университетском сортире. Ходят слухи, Нинка жалеть начинает о своём выборе. И, может быть, на этот раз… Кто знает!

В метро было душно, а кроме того – ощутимо пованивало (не самый приятный контраст с кондитерской вычурностью лепнины и надменным великолепием мрамора). Прибыл поезд, возникла неизбежная давка; как обычно, показалось, что запихнуть себя внутрь нереал, – о нет, вы что, шутите? – однако и в этот раз, как и во все предыдущие, сделавшаяся в стихийно слаженном усилии монолитной человеческая многоножка (прыская сдавленными возгласами, сочась невнятными комментариями) качнулась вперёд, и…

Правда, тела вошедших первыми естественным образом отпружинили, те, кто сзади, попятились, но – вот оно, консервная банка закатана вновь, и последним сонным рыбинам, прижавшимся влажными от собственного сока сутулыми спинами к дверям, остаётся покорно замереть, ожидая прибытия на следующую станцию. Заранее напрягая тело для того вынужденно виртуозного пируэта, что позарез необходимо исполнить точно в момент открывания дверей… прежде чем опрокинут на спину и не дрогнув пройдут по тебе, как по брёвнышку! Блаженны последние, ибо они будут первыми, как-то так.

…Задыхаясь в густеющей атмосфере обыденного уродства – за что только из последних сил не хватается немощное воображение в поисках чего-то свежего! диссонирующего с милыми, но… слишком уж общими образами, по привычке лелеемыми сознанием… Ищешь, ищешь, и вот… солнечными зайчиками в этом помойном месиве (видно тебе?) на миг зажглись предчувствием сонные глаза девушки, щёки отозвались клочковатым румянцем… Но в следующий момент личико заслонили очередные кожаные плечи с жирным, в крупную складку, загривком над ними, – и вот уже не хочется никуда ехать…

Домой, домой! – закрыться в комнате, забиться под одеяло, прикусить подушку плохими, мелкими и жёлтыми, зубами.

Может, хотя бы мутный, постылый морок сжалится и не придёт сегодня? Этот туман, в котором синевато брезжит город: мёртво неподвижный, тихий. Чужой, но, странное дело, почему-то знакомый… Кипевший некогда жизнью, а теперь покинутый, всеми брошенный, забытый: ладно людьми, но ведь и богом, Богом тоже… всеми, да…

И – мрачное нечто, воздвигшееся над этим опустевшим муравейником, будто чудовищное надгробие.

…Казалось, Герке удалось легко отделаться: затылком вперёд вынесенный из вагона волной сограждан, он сумел вовремя развернуться и благополучно поплыл по течению, увлекаемый разномастным пассажиропотоком… Но уже на эскалаторе, переводя дух, вдруг решил проверить карманы: по привычке – памятуя о том, что «в большой семье»… и так далее. Полез в левый задний и обомлел: презеров не было.

Остальное-то всё на месте: паспорт, ключи… студенческий, проездной… Не хватало лишь такой квадратненькой упаковочки… И, главное, как ни крути, а категорически не набиралось на покупку ещё одной. Рубля три мелочью – вот, пожалуйста… и это всё.

Занять? Но где! У всех «такие же проблемы». (А у кого не такие же – те сходу начинают косить под людей с ещё более серьёзными.) Да и чем отдавать! У матери зарплата двадцатого только, она ещё вечером сетовала, мол, надо нам продержаться как-то… М-да. А без презика никто не даст.

Ни вожделенная Нинка, ни любая другая, – тем более Герке: «странному какому-то», «замороченному», «двинутому, блин, с таким только Эфа общаться и может, два сапога пара потому что», – и Нинкой-то изредка приглашаемому, кажется, по случайному недосмотру того, кто распоряжается нашими судьбами…

Или, может, из сочувствия к Геркиному одиночеству?

Не дай бог второе… Жалость женщины – это больше, чем повод задуматься. Это диагноз.

Наверху полегчало: исчезла удушливость, перед глазами открылся какой-никакой простор, – а впереди… впереди, возле трамвайной остановки, мелькнула миниатюрная фигурка давешней девушки.

Догнать? Как тут догонишь, в таком столпотворении… Ещё и в репу схватить можно от кого-нибудь, кто попроще, – если заденешь нечаянно.

А вон и два подряд номера подходящих, как раз до университета, отчалили, набитые под завязку, – следующего, вероятно, долго ждать теперь… Опять пешком, что ли? Пешком.

…Весна. Самопроизвольно жмурятся глаза от нестерпимого света, кидающегося навстречу с влажного пути, – и сжимает сердце, и в висках колотится… но нет исхода, нет облегчения.

Грязно-жёлтые, блёкло-розовые или же привычно серые, заслоняют дочиста отмытое небо многоэтажные башенки, подобно грибам торчащие в самых неожиданных местах… а ещё выше – надо всем этим торжеством воплощённого процветания вздымаются издалека видные купола неуклюжего новодела. И ничто не радует глаз в наизусть выученном ландшафте: ни корявые вывески подозрительных «сход-развалов», ни пёстрые щиты, призывающие голосовать за Партию возрождения бла-бла-бла, чего-то там… ни озорные блики, падающие во все стороны, словно монеты в толпу, с разнокалиберных иномарок.

Зыбкое время, шаткое. Даже историческая литература, с детства Геркой любимая за неизменно возникающее по ходу чтения халявное чувство сопричастности «славному прошлому», давно уже не спасает – если не от уныния, то, во всяком случае, от некоторой грустной растерянности. Более того, в сравнении с этим самым прошлым настоящее порой предстаёт ещё более непотребным.

…Сам-то Герка уже и не замечает этого, а между тем нет-нет, да и начнут, бывает, пролистываться, прокручиваться в голове какие-то полузабытые сведения, уже не вспомнить откуда почерпнутые, то ли из научных, то ли из художественных источников, – и что ни телега, то свидетельство какой-нибудь грандиозной или, по крайней мере, знаменательной вехи в отечественной истории! То победа над очередным врагом вспомнится, то новый этап в преодолении феодальной раздробленности, то период общенародного воодушевления или ещё какой-нибудь шняги в этом роде…

И ведь всё, всё – в прошлом! Всё псу-рыцарю под хвост!

Что поделаешь, ну никак не угадывается в сегодняшнем дне никаких аналогий. И хотелось бы провести параллель… да не с чем. Вот тебе и страницы истории…

Смутное время, беспонтовое какое-то. Хоть на ходу из него выпрыгивай – как из самолёта, несущегося навстречу крушению! Только ведь э-э… проще сказать, чем сделать.

Воистину, времена не выбирают! Слабое утешение.

…Осторожно постучал. Доносящийся из аудитории монотонный бубнёж аспиранта с кафедры крит-анала внушал надежду, что преподаватель опять занемог, а подменяющий его ботан поленится спросить про «уважительные причины». Так и вышло.

Бесшумно проскользнув внутрь, по стеночке проследовав на своё излюбленное место в углу, заняв его, – теперь уже можно не волноваться…

Заняв? Но место уже занято. Девушка из метро – та самая! – как ни в чём не бывало выкладывает из сумки свои тетради и пособия, сосредоточенно морща круглый, как грейпфрут, лоб. Просто фантастика!

– Салют… Я Герман. А ты… а вас как зовут?

– Дианой. Здрасьте.

– Красиво.

– Не знаю, наверное… Я-то привыкла… А в школе всю дорогу Леди Ди была…

– Тоже юмор… Ты, вообще, откуда? Перевелась?

– Ага, из РУЛИ… Слушай, а…

* * *

– Где тут у вас туалет? – всё никак не запомню… Это вот, например, кладовка, вижу, а здесь…

– Вон там, в конце коридора. Эдька, а постель заправил? Слушай, давай-ка в темпе: уже ко второй паре опаздываем, а нужно ещё на кухне слегонца прибраться… и в гостиной. Вечером же народ собирается, забыл?

– А вот нет, не нужно! Наоборот, если будет слишком прилизанно, они шугаться будут: как бы чего не помять, не испачкать… А так все себя сразу почувствуют как дома… Кстати, вот именно: как будто они подобного бардака у самих себя дома не видели!

– Пускай видели, мне-то что! Лично я не могу так… когда люди ко мне приходят и видят ералаш… Мне стыдно становится.

– О как… Но ведь передо мной тебе почему-то не стыдно, а, Нино?

– Сравнил… Ты это ты.

– Нинка, я тебя обожаю, знаешь? Погоди, сейчас… Вот ведь запара! У тебя «Имодиума» случайно нету? А? Чего смотришь-то так?

– Да вот… никак не налюбуюсь… Кстати, по радио вчера передавали, слыхал? – опять какие-то ряженые устроили акцию в храме…

* * *

Кстати? Пусть так… Впервые мысль о его возведении была высказана Дмитрием Пожарским. Это произошло после того, как в августе 1612 года возглавляемое воеводой ополчение, окружив гарнизон поляков на территории Китай-города и Кремля, выбило их затем из Москвы вовсе. Князь призвал бояр восславить подвиг народа, грудью вставшего на защиту поруганного отечества. Идею горячо поддержали все слои общества, и на Земском соборе 1613 года (сразу же после избрания нового царя – Михаила Романова) было принято решение о начале строительства. Однако вскоре ввиду тяжелейшего политического и экономического положения страны данное предприятие, вне всякого сомнения, чрезвычайно значимое для становления государственного величия, но и, очевидно, более чем дорогостоящее, было отложено до лучших времён.

Вновь вопрос о его возобновлении был поднят лишь в начале XIX века. Текст соответствующего указа был подан Сперанским на высочайшее рассмотрение Александру I одновременно с наброском первой российской конституции. К сожалению, влияние Михаила Михайловича при дворе к тому моменту уже окончательно ослабло, вследствие чего оба начинания не только не получили императорского одобрения, но и, по всей видимости, послужили косвенной причиной опалы госсекретаря и скорой высылки его в Нижний.

Однако после победы России в Отечественной войне 1812 года (то есть на целых двести лет позже изгнания ненавистных ляхов) император самостоятельно возвращается к мысли о возведении собора, долженствующего увековечить силу русского оружия. Издан манифест, гласящий: «Во славу любезного сердцу Нашему изрядного геройства, явленного народом Российским всему миру на удивление, а ворогам Нашим в посрамление…

[ – Кстати… Это не твои?

– Д-да… Откуда они у тебя?!

– А помнишь, когда народ из вагона попёр, нас друг на дружку вынесло… Смотрю, парня совсем затёрли, а это высовывается… вот это. Вижу, сейчас упадёт… Ну и подхватила, на лету прямо… Встретимся, думаю, и отдам, – заодно повод познакомиться будет.

– Откуда ты знала, что мы встретимся? Вероятность-то ничтожно малая!

– Ге-ер… Что-то ты меня пугать начинаешь, манерой выражаться своей… Серьёзно, будь проще, и люди к тебе потянутся… А вероятность не такая и малая, между прочим: в это время да ещё и до этой станции – куда ж ты мог ехать, если не в универ, ну! Вот и выходит, что рано или поздно пересеклись бы.

– Хочешь сказать, ты уже в метро поняла, что…

– Тс-с! Давай-ка послушаем. Мне ведь кое-что навёрстывать нужно…]

и ради всего святого величия Нашего государства, пред ликом Христовым смиренно распростёртого и посему залогом грядущего торжества Промысла Божиего являющегося, благосклонно повелеваем Мы выстроить в Москве церковь во славу Господню и Вознесения Его. Да будет так. И да рассеются в бессилии и страхе богомерзкие силы супротивников Наших, поражённые беспримерным зрелищем церкви сей, во всех отношениях

* * *

…непревзойдённой. Возможно, поэтому-то Александра Ильича, подающего надежды молодого учёного и, по совместительству, Геркиного отца, надолго и не хватило.

Обычно он не слишком затруднялся в поисках недостатков; найдя же, немедленно начинал действовать: имея немалый опыт отношений и, соответственно, выработав за долгое время «свои методы», – медленно, но верно развивал у беспечной жертвы комплекс неполноценности, а затем и чувство вины за эту самую якобы неполноценность. Таким образом в течение пары лет из бедняжки, одержимой раскаянием и желанием «загладить», можно было играючи высасывать максимум жизненных соков, что, между прочим, являлось его любимым занятием. Более того, составляло тайный смысл и основное содержание жизни.

Когда же от несчастной оставалась, так сказать, лишь иссохшая оболочка, А. И. Гагарин вдруг придирался к какой-нибудь мелочи, а затем сообщал, что «это было последней каплей» (почти чистая правда, если вдуматься), и сваливал. Отправлялся на поиски очередной дуры.

Причём следов после себя – в виде всяких там потомков (тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!) – предусмотрительный сердцеед не оставлял.

До поры до времени.

Дело в том, что А. И. Сусанина (ставшая впоследствии Гагариной) действительно была, как сказано выше, женщиной непревзойдённой во всех отношениях. Во всяком случае, Александру Ильичу придраться оказалось решительно не к чему.

Ариша прекрасно готовила, содержала дом в идеальной чистоте (непонятно каким образом выкраивая на это время: как и Александр Ильич, она пахала старшим научным сотрудником, зарабатывала почти столько же, сколько он, – причём «почти» тут является ключевым словом); была симпатичной (однако не слишком, а «в меру»: без шанса спровоцировать мужика на невольное сопоставление себя с «ней» – с последующим разрушительным для лестной самооценки выводом, например, о заурядности собственного экстерьера); производила впечатление умного человека (а всё же не до такой степени, чтоб её ум начал невзначай тяготить «милого друга», заставляя задумываться, кому же из них всё-таки полагалось бы по справедливости нахватать с общего неба больше звёзд)…

А добрая какая! а ещё и покладистая! – что тоже не могло оставить равнодушным.

В общем, отрадная картина вырисовывается, правда же?

…Когда у Александра Ильича выдавались неудачные дни, никто не умел пожалеть его так деликатно, как она; посочувствовать, да! – но чтобы при этом сочувствие не выглядело покровительственным, а, напротив, вселяло стойкую уверенность в том, что он «достоин лучшего» и «ещё себя покажет».

Нередко Александру Ильичу обламывался (как бы между прочим) и вовремя поданный дельный совет… буквально в каждом из которых интеллект Ариадны Ивановны проявлялся самым исчерпывающим образом! Казалось, она заранее знает, на каком этапе решаемой задачи произойдёт заминка, и всегда готова, взяв нежно, но и крепко за руку, провести заплутавшего к финишу единственно верным логическим путём (да ещё и так всё представить, словно это самому Александру Ильичу удалось отыскать потерянную нить рассуждений).

А в итоге… в итоге… Что в итоге?

В итоге на свет появился Герман.

Хотя какой-либо особой роли данное обстоятельство не сыграло: тот факт, что дальнейшей жизни без Ариадны Ивановны представить себе, оказывается, невозможно, Александр Ильич уяснил много раньше.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8