Сьюзен Ховач.

Наследство Пенмаров



скачать книгу бесплатно

Я ничего не сказал. Я думал о Пенмаррике.

– Марк, пожалуй, я должна с тобой кое-что обсудить. Мне не хотелось говорить об этом раньше, но теперь, когда борьба за Наследство вступила в решающую стадию и столь многое зависит от разговора с Жилем… – Она остановилась. – Марк, ты меня не слушаешь!

Я с трудом взял себя в руки.

– Извини.

– Видишь ли, я описала тебя Жилю. Я объяснила, что ты и выглядишь, и думаешь, и поступаешь, как Пенмар…

Это меня взбесило. Я слишком долго старался походить на отца, чтобы радоваться заявлению, что не похож на него. И прежде чем успел одуматься, сказал так резко, как только мог:

– Я настолько же Касталлак, насколько и Пенмар!

– Правда? – произнесла мать. – Хотелось бы мне верить в это так же, как ты.

Секунду ничего не происходило.

Я по-прежнему смотрел на нее. На ней было пышное фиолетовое платье, застегнутое у ворота бриллиантовой брошью, и некоторое время я ничего не видел, кроме этой броши. Я до сих пор ее помню. Закрываю глаза и вижу эти бриллианты, один к одному, словно ряд острых, блестящих хищных зубов, сияющих в лучах яркого полуденного солнца.

– Я не собиралась рассказывать это тебе, потому что не была абсолютно уверена, но, как видишь, я написала Жилю… – Она опять говорила, говорила быстро, не глядя на меня, и ее голос казался чужим и далеким голосом незнакомки, повествующей о вещах, которых я не хотел понимать. – …Несчастлива, когда была молода, и не хотела замуж, я лишь хотела вести хозяйство моего отца, хотела остаться в Пенмаррике… Отец пришел в ужас, сказал, что, если я не выйду замуж в течение года, он вычеркнет меня из завещания… поэтому я вышла за первого, кто попросил моей руки. И как же мы с твоим отцом могли быть счастливы в подобных обстоятельствах? Как? Я не любила его, отказывалась вести себя, как подобает жене… в конце концов, он предложил мне покинуть его дом. Моему отцу пришлось принять меня, потому что мне больше некуда было идти. Стояло лето. Там был Жиль. Цвели рододендроны, жаль, что ты этого не видел, они были так красивы, это было такое красивое лето… Я хотела аннулировать брак с Лоренсом и выйти замуж за Жиля, но отец был против. Ему нравился Лоренс. Видишь ли, Пенмары по-прежнему считались выскочками, нуворишами, а Касталлаки из Гвика были такой старой и респектабельной семьей… Отец не мог одобрить мой новый брак: мы с Жилем состояли в родстве; к тому же насчет Жиля у моего отца были другие планы – наследница из Лонсестона. Даже в этом случае я бы отказалась повиноваться отцу, но Жиль… Неповиновение давалось ему с трудом. Когда все кончилось, я вернулась к Лоренсу в Гвик. Я хотела показать Жилю, что сумею отвернуться от человека, которого люблю, и жить с другим… Бог его знает, почему Лоренс меня принял. Думаю, он считал это своим долгом. Пять лет мы жили как муж с женой, пять беременностей: ты, Найджел, два выкидыша и… ты, конечно, не помнишь младенца, который умер вскоре после рождения. Потом наконец отец умер, и у меня появились средства, чтобы уехать в Лондон… Знаешь, после похорон отца я больше не видела Жиля.

Шестнадцать лет… Он ни разу не приехал в Лондон, чтобы проследить за тем, как суды ведут его дела. Все делалось через поверенных. За исключением того раза на похоронах, когда он меня просто игнорировал, я не видела Жиля с тех пор, как уехала из Пенмаррика перед Рождеством шестьдесят восьмого года… За девять месяцев до твоего рождения.

Она умолкла. Прошло немало времени, прежде чем она произнесла более спокойным голосом:

– Поэтому, узнав, что Реймонд умер, и решив, что нужно написать Жилю, я неожиданно поняла, что если бы Жиль знал, если бы он припомнил… Видишь ли, я никому не говорила, потому что не была уверена. Но поскольку ты совсем не похож на Лоренса Касталлака…

Я поднялся.

– Но ведь ты в состоянии сообразить, Марк! Если Жиль подумает, что ты его сын, ему и в голову не придет сделать Харри своим наследником! Марк, я действовала в твоих интересах! Если ты когда-нибудь унаследуешь Пенмаррик…

– К черту Пенмаррик.

– Марк!

– И к черту тебя, – сказал я, тщательно выговаривая слова, и бросился бежать.

Я бежал через парк, мчался по ровным лужайкам, под деревьями, изнуренными летним зноем, мимо нянек с колясками и детей с обручами. Я бежал до тех пор, пока сердце не застучало у меня в груди, – и все-таки она не оставила меня в покое. Она догнала меня, и я, наконец остановившись, упал на оказавшуюся рядом скамейку в ожидании, что вот-вот разразится неминуемая ссора.

– Марк! – Она села рядом, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, но незамолкавшая. – Марк, пожалуйста! Выслушай меня! Я…

– Нет, – сказал я. – Нет. Теперь ты будешь слушать меня. Я достаточно тебя слушал. Я не поеду в Пенмаррик. Я не буду встречаться с Жилем Пенмаром. И я больше не хочу тебя видеть. Никогда в жизни.

Некоторое время мы пререкались. Она кричала, унижала, умоляла, уговаривала меня и даже плакала. И под конец пустила в ход аргумент, который заставил меня передумать.

– Марк, – произнесла она, проливая слезы отчаяния, – как же я смогу поселиться в Пенмаррике, если Жиль не сделает тебя своим наследником? Ты же знаешь, что моя заветнейшая мечта – провести там остаток своих дней! Если ты не хочешь там жить, не надо, но… пожалуйста, Марк, ради меня…

И тут я понял, что делать, с такой отчетливостью, словно это было написано на бумаге. Я ясно увидел, как отомщу. Когда она наконец остановилась, чтобы перевести дух, я произнес:

– Отлично, мама, я сделаю, как ты хочешь. Я сделаю это, вопреки своему желанию и здравому смыслу, но, если ты хочешь повидать Жиля, думаю, мне следует сопровождать тебя.

Она была вне себя от радости; слезы облегчения блестели у нее на глазах, но, если бы она догадывалась о моей мести, сомневаюсь, чтобы ее обрадовала столь трудно давшаяся гнусная победа.

2

Мне недоставало еще двух месяцев до двадцати одного года, когда я впервые перешагнул порог Пенмаррика. Он более не казался мне зачарованным замком, просто старым домом, перестроенным с псевдоготической топорностью моим дедушкой Марком Пенмаром. Холл был мрачен и грязен, слуги неряшливы, деревянные стенные панели подпорчены мышами. Нас провели в унылую гостиную, оклеенную темными обоями, с громоздкой мебелью и вытертым индийским ковром. Окна выходили на террасу, обращенную к морю, но терраса заросла сорняками, а уродливая пушка, давным-давно установленная на каменных плитах для украшения зубчатой стены, покрылась ржавчиной.

Дом напоминал заброшенную могилу и был безутешной эпитафией упадку.

– Он совсем не такой, каким я его запомнила, – сказала мать и крепко сжала губы. – Неужели у Жиля кончились деньги? Не может этого быть! Как же он мог довести это место до такого состояния? Жиль был такой веселый, такой утонченный! Думаю, он произведет на тебя впечатление, Марк. Он высокий, с чудесной улыбкой и великолепными манерами. Он красив.

Но люди меняются. Когда дверь наконец отворилась, я понял, почему Жиль Пенмар ни разу не съездил в Лондон, чтобы лично защищать свои интересы, и с такой суровостью похоронил себя в Пенмаррике. Медсестра вкатила кресло: в нем сидел инвалид – ссохшийся, сгорбленный, с изрезанным морщинами лицом и безжизненными глазами. Впервые в жизни я видел человека, столь близкого к смерти и все же на удивление живого.

Когда медсестра ушла, я ждал, что мать заговорит, но она не смогла. Повисло долгое молчание. Жиль смотрел на нее, не на меня. Вряд ли он даже заметил присутствие другого человека. Темными, усталыми глазами он смотрел только на нее и после долгой паузы медленно произнес:

– Как хорошо ты выглядишь, Мод. – Он словно был до известной степени удивлен ее очевидным здоровьем и непоблекшей красотой.

– Жиль, – вздохнула мать. Больше она ничего не сказала. Только смотрела на него, но вскоре я увидел, что взгляд ее переместился на потрепанную мебель, окутанную пеленой заброшенности.

– Я потерял интерес, – объяснил Жиль. – Я потерял интерес уже давно, когда начал болеть. Я продолжал бороться ради Реймонда, а теперь, когда он мертв, мне все безразлично.

– Да, – сказала моя мать. Казалось, она не могла говорить. Она повернулась, словно не в силах больше на него смотреть, и увидела меня, стоящего в тени. – Марк.

Я сделал шаг вперед. Человек в инвалидной коляске равнодушно взглянул на меня.

– Жиль, это Марк.

Он не произнес ни слова.

– Как поживаете, сэр? – деревянным голосом спросил я.

Он продолжал хранить молчание. Все его силы были сосредоточены во взгляде на меня, и хотя я приготовился услышать, что похож на Пенмаров, он этого не сказал.

– Я слышал, – в конце концов произнес он вежливо, но в голосе его звучал металл, – что вы талантливый историк. Позвольте мне поздравить вас с этим.

– Я… благодарю вас, сэр.

– Ваш отец достаточно известный историк, верно? Как он, должно быть, рад, что сын следует по его стопам, не правда ли, Мод?

Мать стала пунцовой. Я никогда раньше не видел ее смущения. А я-то всегда считал, что ее невозможно вывести из равновесия.

– Вашего отца я не видел много лет, – сказал мне Жиль, – но хорошо его помню. Он был одним из немногих честных джентльменов, которые переступали порог этого дома. Прекрасный человек. Мне было приятно узнать, что свои вкусы и интеллектуальные предпочтения вы унаследовали от него, а не от семьи вашей матери. Я бы не оставил мою собственность человеку, который унаследовал худшие черты Пенмаров.

У моей матери даже шея покрылась уродливыми красными пятнами. Я и не предполагал, что она может долго молчать.

– Ну, Мод, – холодно обратился он к ней, – поскольку я быстро устаю, давай сразу перейдем к делу. Мое состояние уменьшилось из-за огромных издержек на судебные расходы, но оно все еще внушительно. Я предполагаю треть оставить своим приемным детям, Харри и Клариссе, и две трети твоему сыну. Эти две трети включают дом. Я не вижу причин оставлять ему больше, поскольку в свое время он унаследует твои деньги и состояние своего отца, так что и две трети – слишком щедрая сумма. Я принял такое решение только потому, что мы с Харри в настоящий момент не ладим и я не хочу оставлять ему и пенса. Полагаю, что это тебя устраивает.

– Да, сэр, – сказал я, поскольку моя мать все еще не могла говорить. – Благодарю вас.

Он посмотрел на меня.

– Я бы пригласил вас остаться погостить в доме, чтобы вы могли освоиться здесь, – сказал он, – но, боюсь, вы столкнетесь с неприязнью со стороны Харри и Клариссы и вскоре захотите уехать. Разумеется, вы им очень не нравитесь. Жаль, что я их усыновил, но они были сиротами, а моя жена настаивала, поэтому я согласился. Клариссу я люблю, но Харри всегда был и остается для меня большим испытанием. – Он потянулся к звонку, но был для этого слишком слаб. – Позвони вместо меня, пожалуйста… Спасибо. Мод, прежде чем я вернусь к себе в комнату, не хочешь ли ты сказать мне что-нибудь еще?

Но она покачала головой.

– Значит, договорились, – проговорил он слабым голосом. – Я вызову юристов и составлю новое завещание. Как только оно будет готово, я распоряжусь послать тебе копию, чтобы ты убедилась, что теперь я держу свое слово немного лучше, чем двадцать два года назад.

В глазах ее заблестели слезы. Она вдруг постарела, охваченная горем, слишком сильным, чтобы его можно было скрыть.

– Жиль…

– Ты была права, – сказал он. – Мне следовало жениться на тебе. Но я был слаб и жаден, я хотел угодить твоему отцу, чтобы унаследовать его деньги и жить в его доме. У тебя были все основания преследовать меня судебными исками, самые веские основания, какие могут быть у женщины. Ведь ты делала это не из любви к справедливости, правда, Мод? И не из любви к правде, и не во имя чести или какого-нибудь другого возвышенного принципа, правда? Это была месть. Ты об этом когда-нибудь говорила своим юристам? Или твоему любимому братцу Роберту Йорку? Или сыну? Конечно нет! Тебе нравилось притворяться благородной, долготерпеливой, ведомой высокими принципами, но никак не разочарованной влюбленной женщиной, вечно думающей о грязной измене! Ну ничего. В конце концов ты выиграла. Как ты теперь себя чувствуешь, Мод? Ты понимаешь, что несправедливость побеждена справедливостью? Чувствуешь? Можешь признаться себе, что твоя позиция не имеет ничего общего со справедливостью и была лишь неутоленной жаждой на удивление мелочной мести?

– О Жиль, Жиль…

– Напоследок, чтобы обеспечить себе победу, ты даже объявила своего сына незаконнорожденным, не так ли? Ты специально извратила истину, чтобы добиться своей цели.

– Нет! Я никогда не лгу!

– Ты всю жизнь прожила во лжи, Мод. Почти семнадцать лет, с тех пор как умер твой отец и ты начала тяжбу, ты жила во лжи. Так что не трудись убеждать меня в своей правдивости.

– Но Марк твой сын! Я уверена… убеждена…

– Как ты можешь быть уверена или убеждена, если у тебя нет доказательств?

– Но…

– Правда состоит в том, что ты не знаешь, кто его отец. Так почему бы не извратить правду, притворяясь уверенной в том, в чем ты сама сомневаешься?

– Но, Жиль, я думала, что если скажу тебе…

– В самом деле, почему бы тебе и не сказать мне об этом, если ты ничего не теряешь? Да. Я понимаю, почему ты мне это сказала. Но зачем говорить мальчику? Я сразу понял, что ты это сделала. Это было жестоко и грешно, Мод. Ты не имеешь права использовать сына для своей личной мести.

Раздался стук в дверь, и в комнату вошла медсестра.

– Вы звонили, мистер Пенмар?

– Да. Увезите меня в комнату. И передайте, чтобы Медлин проводил гостей.

– Жиль…

– Не о чем больше говорить, Мод. Я на тебя не сержусь. Мне просто больше нечего сказать. До свидания, молодой человек. Желаю вам всего хорошего и сожалею, что у меня не было возможности узнать вас получше.

– Спасибо, сэр, – сказал я. – До свидания.

– До свидания, Мод.

Но моя мать не могла отвечать. Когда шорох колес коляски затих вдали в холле, она закрыла лицо руками и опустилась на ближайший стул.

Я притворил дверь. Мы остались одни.

Наконец она сказала, не глядя на меня:

– Я должна вести себя разумно. Конечно, я расстроена, Жиль болен, он явно умирает, дом… не такой, каким я его помню. Но… – Она поколебалась, прежде чем добавить со своей извечной высокомерной решительностью: – Но мы ведь можем переделать дом, не правда ли? Скромный ремонт, небольшая отделка, новая мебель… Он скоро станет таким же замечательным, каким был при моем отце. Я буду жить в башенной комнате, той самой замечательной башенной комнате, что выходит окнами на море…

Наступило время моей мести. Неподвижно стоя на вытертом индийском ковре, я посмотрел ей прямо в глаза и отчеканил:

– Нет, мама.

Она посмотрела на меня. Она ничего не понимала.

– Но ведь я, по крайней мере, могу выбрать себе комнату. Я настаиваю, Марк, что когда я буду здесь жить…

– Ты не будешь здесь жить, мама.

Она продолжала смотреть на меня. Когда я понял по ее глазам, что она начала осознавать всю невообразимость моей мести, то даже удивился, почему в эту минуту триумфа не чувствую удовлетворения, только неясную пустоту.

– Ты всегда говорила, что хочешь, чтобы дом достался мне, – вдруг сказал я, и голос мой был так спокоен, словно я и не любил, и не ненавидел ее, просто был безразличен к ее присутствию в этом темном, мрачном доме. – Скоро я его получу, и мечта всей твоей жизни исполнится. Но если ты думаешь, что мы сможем жить под одной крышей, боюсь, ты сильно ошибаешься. Я буду сам себе хозяин, но никогда – слабым отражением твоих желаний, как бедный кузен Роберт. Я и так слишком долго был у тебя на побегушках.

Она была так зла, что не могла говорить, а лишь дрожала от ярости. Потом вдруг начала, всхлипывая, умолять меня:

– Марк, пожалуйста… Я не вынесу… Пожалуйста… Я тебя люблю… Позволь мне остаться… Не отвергай меня…

И неожиданно мне захотелось, чтобы она осталась, захотелось ее благодарности, ее гордости за меня, ее любви. Я боялся открыть рот из страха, что выдам, насколько близок был к этой глупой и сентиментальной перемене. Но я заговорил. Я сказал так, чтобы она испробовала плодов своей собственной черствости:

– Я так решил, и ничто не изменит моего решения. Мне очень жаль.

Она начала кричать на меня, но мне было все равно. Я просто предложил ей покинуть дом без промедления и, когда мы добрались до экипажа, велел кучеру ехать в Пензанс через Морву.

– Морву? – сказала мать. – Морву? Зачем нам Морва?

– Туда приехал мой отец, чтобы проинспектировать свои владения, и я собираюсь погостить у него несколько дней. Роберт позаботится о тебе, когда ты приедешь в Пензанс. Мне незачем сопровождать тебя до Лондона.

– Но…

– Я хочу повидать отца.

– Но почему именно сейчас? – Она была в ярости и в отчаянии одновременно. – Мне ты нужен больше, чем ему!

– Может быть, – сказал я, – но он мне нужен больше, чем ты.

Она не ответила. Может быть, она наконец поняла, что ей нечего мне сказать. Она плакала всю дорогу до Морвы, а когда экипаж остановился у церквушки в небольшой деревушке, гордость вернулась к ней, и когда я попытался поцеловать ее на прощание, она отвернулась.

– Я зайду к тебе, когда в следующий раз приеду в Лондон, мама, – сказал я после минутного колебания. – Счастливого пути!

– Не утруждай себя визитами, – ледяным тоном вымолвила она, потом вдруг опять заплакала, прижалась ко мне и стала умолять остаться, потому что, в конце концов, я ее сын, ведь правда же, и всем ей обязан.

– Я не единственный твой сын, – сказал я. – Есть еще Найджел.

– Да, – равнодушно подтвердила она. – Найджел. Я сильно болела после его рождения. Чуть не умерла. Боюсь, я никогда его особенно не любила.

– Он бы приехал к тебе, если бы ты его пригласила. – Я выпрыгнул из экипажа и велел кучеру ехать дальше. – До свидания, мама.

Она не ответила. Экипаж медленно покатился прочь по дороге, бегущей через пустошь на юг, и я смотрел ему вслед, пока он не въехал на горный кряж и не исчез из виду. Потом, все еще чувствуя себя опустошенным после сцены в Пенмаррике, я спросил дорогу у проходившего мимо ремесленника и уже через пять минут быстрым шагом шел по дороге к ферме Деверол.

3

Я был шокирован, увидев, какой дом избрал себе отец в качестве летней резиденции. Я знал, что это была ферма, но думал, что «ферма» – это просто устаревшее название, а дом на самом деле представляет собой небольшой деревенский особняк, на худой конец, с маленькой фермой, снабжающей его простейшими съестными припасами, поблизости. Поэтому, сойдя с дороги на Пензанс и свернув на тропу, ведущую к постройкам из серого камня в четверти мили от меня, я решил, что они скрывают из виду особняк. Открытие, которое мне предстояло совершить, я сделал, лишь добравшись до места.

Особняка не было.

Не было даже фермы, поскольку ее постройками никто не пользовался, а амбар нуждался в ремонте. Все поместье состояло из старого фермерского дома, квадратного в плане, где не могло быть более десяти комнат. Я внимательно осмотрел дом на предмет труб, которые могли бы свидетельствовать об элементарных удобствах, но их не было. Поблизости стояла лишь бочка для сбора дождевой воды из водосточных желобов, и все. Пройдя по заросшей сорняками садовой тропинке сбоку от дома, я добрался до парадного входа и, с трудом веря, что мой отец мог избрать для жилья такое место, постучал в дверь.

Меня впустила седовласая корнуоллка, одетая бедно, но прилично. Она провела меня в гостиную, грязную комнату с простой мебелью, которой, казалось, никогда не пользовались. Я начал подозревать, что отец сошел с ума. Я вспомнил об особняке Гвикеллис, старом и красивом, о его облагороженном годами фасаде, о холле с великолепными сводами, о низко лежащем саде, все еще дающем знать, что он разбит на месте средневекового рва. Подумал о лесах, простирающихся от лугов до устья реки, о мире и покое деревни южного Корнуолла. Отец был неотделимой его частью, и я совершенно не мог представить, что он может жить где-либо еще, а менее всего на этой дикой земле Корнуолльского Оловянного Берега, на скромной ферме, в каких ютятся работяги. Я уже подумывал, не спросить ли мне прямо о причинах, заставивших его жить здесь, когда дверь открылась и он вошел в комнату.

– Марк! – воскликнул он. – Какой приятный сюрприз! Как ты, дружище? – И он обнял меня. Должно быть, он был удивлен, когда почувствовал, что я не хочу его отпускать, когда он попытался высвободиться, но улыбнулся, потрепал по плечу и сказал мягко: – Пойдем в кабинет, и я попрошу экономку, миссис Мэннак, принести нам чай.

Я смотрел на него, на родное лицо, которое я так хорошо знал и любил, и вдруг увидел его глазами чужого человека: его честные голубые глаза, тонкие губы и прекрасный абрис лица, его худую, невероятно высокую фигуру, каштановые седеющие, поредевшие волосы и руки ученого с длинными пальцами. Я вспомнил быстрые, несвязные слова моей матери в лондонском парке, и хотя печаль сжала мне сердце тисками, голос мой остался ровным и спокойным:

– Странно видеть этот убогий дом, сэр! Я и не думал, что здешние владения столь скромны. Вероятно, тяжело находиться тут и не скучать по особняку Гвикеллис?

– Я понимаю твое удивление…

Отец повел меня в кабинет. Я прошел вслед за ним и увидел его любимые книги, чернильницу, любимую трубку; номер «Таймс» валялся на подоконнике, а за окном открывался захватывающий вид на Карн-Кениджек и море.

– Смена ландшафта помогает мне писать, – заговорил он извиняющимся тоном, словно понимал, что его решение поселиться на ферме было эксцентричным, но в следующую секунду в его голосе зазвучал энтузиазм: – А какой здесь ландшафт! Я заворожен видом на пустоши, простирающиеся до самого моря по одну сторону, и на пустоши, простирающиеся до гор по другую: сама уродливость шахт только подчеркивает суровую красоту приходов… Да, миссис Мэннак, будьте добры, мы выпьем чаю и попробуем того великолепного печенья, которое вы обычно подаете к вину, если оно еще осталось… Садись, Марк… На чем я остановился? Ах да, приходы. С исторической точки зрения это чрезвычайно интересное место. За домом, на гребне горы, на холме стоит древний форт, построенный, я думаю, по крайней мере двести лет назад, он называется замок Чун. «Чун» происходит от корнуолльского «сhy-аn-woon», что означает «дом на холме», а рядом расположен дольмен[2]2
  Дольмен – мегалитическое сооружение в виде большого каменного ящика, накрытого плоской плитой.


[Закрыть]
с тем же названием…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17