С. Кочнев.

Рассказы и повести



скачать книгу бесплатно

Богатыри земли русской

Случилось это так давно, что уже мало кто помнит, что когда-то спектакли перед премьерой обязательно принимал художественный совет театра. Кто сидел в этом совете и на чём эти, которые сидели, основывали свои решения, про то мы скромно умолчим, ибо речь пойдёт о другом.

А было так.

За день до премьеры в Н-ском театре случился казус, какого никто предусмотреть не мог. Володя Красовкин, играющий главную роль Добра Молодца, поскользнулся на ступеньках у служебного входа и немедленно был препровождён в центральную республиканскую больницу с неприятным диагнозом «перелом лодыжки». Дворнику за плохую уборку был тотчас же объявлен наистрожайший выговор с занесением в личное дело, от чего дворник нахмурился, засопел носом, поскрёб в затылке и решил, что отныне имеет полное право на работе не появляться вовсе, в соседнем гастрономе приобрёл три бутылки водки «Русская» и понуро направился запивать свою беду.

Дирекция же совместно с режиссерским управлением стала ломать и без того сломанные головы, решая, кого же можно срочно ввести на главную роль Добра Молодца. И доломала их до того, что нашла всё-таки выход.

Артист Юра Горошкин, не занятый ни в одном из ближайших спектаклей, совершенно справедливо и законно проводил свои выходные в компании приехавшего ночью из Кудымкара двоюродного брата, поглощая разного рода горячительные напитки и закусывая их кудымкарскими разносолами, а также кое-чем ещё из своих личных запасов.

Поднеся к губам гранёный стакан, Юра очень удивился, услышав телефонный звонок.

– Твою мать! – сказал Юра от души, – Какому (нехорошее слово) товарищу понадобилось отвлекать меня от важного дела?

Испив неспешно содержимое стакана, смачно крякнув и закусив вкуснейшим маринованным помидорчиком, что так любовно приготовляла кудымкарская жена двоюродного брата, которую тот благоразумно оставил дома смотреть за малыми детками, Юра направился в переднюю к телефонному аппарату, исходящему трезвоном, снял трубку, сказал: «Ну! Я у телефона. Какого хрена нужно?», и услышал в ответ такое, от чего даже присел на корточки и почему-то слегка загрустил.

Ошарашенный кудымкарский кузен, забывши про аппетитную буженинку, наколотую на вилку, открыв от изумления рот, наблюдал, как Юра вдруг засуетился, засобирался, заскочил в ванную и зачем-то стал лить холодную воду на свою выходную голову. При этом говорил какие-то непонятные кудымкаркому брату-сантехнику слова. Звучало, впрочем, и большое количество вполне понятных кузену слов, кои, к сожалению, невозможно здесь употребить. Отфильтровав их, он, в конце концов, понял, что ожидает Юру какой-то срочный ввод, что Юра сию минуту убегает на работу, что ждать его только к вечеру, а ещё вернее, к ночи, а ключи в двери, можешь гулять, если хочется, или, хрен с тобой, сиди дома.

Лишь когда за Юрой захлопнулась входная дверь, обалдевший сантехник из Кудымкара с облегчением вздохнул, выпил водки и, вспомнив, наконец, про буженину, без аппетита съел её.


Репетиция по вводу шла почти без остановок до самого позднего вечера.

Юре помогали все. Художественный совет перенесли на завтра и решили, в кои веки такое случалось, совместить его с премьерой.

Алкоголь, бродивший в Юриных венах и артериях, как ни странно, нисколько не мешал процессу и к счастью (о, чудо!) не был замечен зорким глазом помощника режиссёра Люси Хлебодаровой, схватившей где-то насморк.

Юра справлялся отлично, а потому успели пройти даже последний монолог Добра Молодца, заканчивавшийся словами: «Да! Не перевелись ещё богатыри на земле русской. Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алёша Попович!», после чего звучала музыка финала, и закрывался красивый занавес. Повторили финал два раза, больше сил ни у кого не было, и на этом разошлись.

Ночью Юра почти не спал, повторял текст роли, по памяти восстанавливая мизансцены. Кузен был отправлен в дальнюю комнату, где обиженно пил водку в полном одиночестве практически без закуски и смотрел по телевизору очень художественный фильм производства одесской киностудии.


Утром случилась премьера.

Всё народонаселение театра за малым исключением было занято в спектакле. Малое исключение состояло из главного режиссёра Марка Иосифовича, председателя профсоюзного комитета Николая Матвеевича и приглашённого художника-постановщика Бориса Моисеевича. Следовательно, художественный совет они, собственно, и составляли. Специально для них в зрительном зале поставили стол. Забавно было наблюдать среди многочисленной детворы, заполнившей зал задолго до начала, трёх солидных лысоватых мужчин, чинно восседающих за стоящим в проходе нелепым столом, покрытым обязательным красным сукном.

Начался спектакль и двигался к своему финалу без сучка, без задоринки. Добрый Молодец Юра Горошкин выходил, когда надо, говорил всё, как надо, вострым мечом махал, где нужно, в общем, был молодцом. Ближе к финалу последние опасения покинули солидных мужчин, им стало совершенно очевидно, что Юра справился с труднейшей задачей с блеском.

Но переменчивая Фортуна не была согласна с этим очевидным утверждением и подготовила на финал такой фортель, память о котором навсегда вошла в анналы Н-ского театра.

А и победил Добрый Молодец Юра Горошкин в жестокой схватке тёмную силу.

И отрубил Змею Горынычу все три его головы.

И вонзил свой вострый меч в обезглавленное тело поганого Змея, и вышел вперёд к залу.

А и вытер рукавом капли пота со лба своего Добрый Молодец.

И посмотрел светлыми очами своими вдаль, и приготовился сказать свои слова главные, последние «Да! Не перевелись ещё богатыри…»

Только коварная Фортуна-проказница в самый этот момент показала ему язык и отвела на секунду взор свой.

И замолчал тут Добрый Молодец Юра, и задумался тяжкою думою, вспоминая лихорадочно текст.

Но сверкнул тут фонарь театральный, пробежал по зрителям, осветил сукно красное, покрывающее стол.

И увидел Добрый Молодец Юра Горошкин и стол среди детей стоящий, и три лысины мужчин солидных.

И радостью наполнилось сердце его.

И сказал он главную речь свою: «Да! Не перевелись ещё богатыри на земле русской! Марк Иосифович, Николай Матвеевич, Борис Моисеевич!»

Звёздный час трубача

Жил да был в приморском южном городе Туапсе трубач Ваня…

Нет, не так! По-другому начинать надо! Не родился же он сразу трубачом? Правильно, не трубачом, но родился Ваня всё-таки в Туапсе.

Вот! С этого и начнём!

В Туапсе Ваня родился и в детский сад начал ходить, а может не начал, а сразу стал учиться на трубе играть…

Снова не то!

Не учился же младенец-Ваня в Туапсе на трубе играть, а просто лежал себе в коляске, и сопел в две дырочки, а мама, маленькая, худенькая, стройная мама с красными от вечного недосыпа глазами, пыталась вязать крючком синенькую кружевную шапочку для малютки-сына. Мама сидела на пеньке в призрачной тени акации, прячась от назойливых лучей беспощадного солнца, левой ногой слегка покачивала коляску с сопящим карапузом, при этом в руках умудрялась держать вязание. Вязание двигалось медленно: то ли от хронического недосыпа, а может от нестерпимого зноя или от мерного покачивания коляски, голова мамы всё время норовила упасть на грудь, мама вздрагивала, недоумённо моргала и сбивалась со счёта петель…

Славная мама была у малютки-Ванечки.

А ещё мама всё время напевала – то детские колыбельные, что напевала ей когда-то её мама, то популярные в те годы мелодии…

Вот! Вот отчего в маленькие ушки мирно сопящего мальчугана проникла и навеки поселилась в сердце любовь к музыке! Вот отчего из тёплого приморского Туапсе потянуло выросшего Ваню поступать в музыкальное училище, да не в близкие к родному городу Краснодар или Ростов, что на Дону. Поехал он учиться в далёкий от моря уральский город Курган, где проживал родной брат маленькой мамы, такой же маленький дядя Константин.

Впрочем, не будем отвлекаться на всякие там подробности учёбы, взросления Вани, первой влюблённости, походов с тяжеленными рюкзаками, орания песен у догорающего костра, подглядывания за купающимися девчонками, написания корявых стихов, стройотрядовских мозолей и поездок к тёплому морю на летних каникулах. Много про что можно написать, но, давайте, к главному вернёмся.

Как и все, окончившие училища или даже институты, кто не имел плоскостопия, близкого родственника в среде военкомовских сотрудников или врачей медкомиссии, а также серьёзных финансовых возможностей для покупки соответствующего документа, называвшегося в те годы «белый билет», подлежал трубач Ваня призыву в ряды доблестной Советской армии. Однако Ивану всё же несказанно повезло – в армейских ансамблях случился неожиданный дефицит трубачей. Ну, звёзды так сошлись! Ну, вот так получилось! А потому, прослужив всего лишь два месяца до присяги в учебной части под Челябинском, был он, Иван, откомандирован в столицу Уральского Военного округа, город Свердловск.


Вот отсюда и начинается по-настоящему наш рассказ про Ваню-трубача.

Подходил уже к концу первый год армейской службы, и Ваня пообвыкся в ансамбле, со всеми давно перезнакомился и прочно занял место второй трубы. Хотелось, конечно, иногда и первую партию сыграть, но Пашка – первая труба ансамбля – только дружески похлопывал по плечу, да приговаривал: «Не лезь поперед батьки в пекло, сынку!» Служить оставалось Пашке совсем чуть-чуть, так что Ваня не особо беспокоился: придёт день, и его соло будет звучать ярко, убедительно, пронзительно и задорно.

Перед самыми октябрьскими праздниками Пашка уехал домой, навсегда распрощавшись с армейскими друзьями, и оставив Ивану толстенную папку нот.

Добросовестный Ваня, пожелав другу счастливой гражданской жизни, просмотрел все нотные листки и с удовлетворением обнаружил, что почти всё он уже знает наизусть, а то, что не знает, особой сложности для разучивания не представляет.

Надвигался с несокрушимой силой великий всенародный праздник, и к празднику этому ансамбль начал готовить новую программу. Наконец-то сбылись мечты Ивана – обнаружил он в одном из музыкальных номеров замечательное по красоте соло для трубы. Дух захватывало от такого великолепия!

Представлял уже себе в воображении своём Иван, как встаёт он, прижимает мундштук к губам, и взлетает над слушателями и над всем миром звонкая песня трубы его!

Так было сладко Ивану грезить об этом, что стал он усиленно репетировать, урывая минуты даже от еды и сна. Уходил в укромный уголок, поднимал трубу, закрывал глаза и отделялся, словно, от земли – репетировал, репетировал, репетировал, пока не отрывали его какими-то армейскими надобностями друзья его.

Последние три дня перед концертом никто Ивана и не видел почти, где он прятался, где готовился, где мечты лелеял – про то нам не известно, а сам Ваня не рассказывал.


И начался долгожданный концерт.

Первое отделение закончилось под нескончаемые громовые овации. Два раза раздвигали занавес, чтобы артисты могли покланяться перед восторженной публикой. А публика была непростая: всё больше генералы с жёнами, ветераны в блеске орденов, руководители предприятий, да партийные величины. Лишь балкон заполняли зрители попроще. Оно и понятно – праздник был не простой, а юбилейный, тут без приглашения высоких чинов и первых лиц не обойтись.

Оставив в антракте инструмент на лежать на стуле, вышел Иван вместе со всеми, но был необыкновенно сосредоточен, анекдотами трещать да шутками шутить и сигаретками дымить не стал, а удалился в ближайшую репетиционную комнату, заперся изнутри, воображаемую трубу приложил к губам, закрыл глаза и стал беззвучно повторять своё соло, готовить свой звёздный час. Что-то показалось ему не так, повторил ещё разок, потом ещё и так увлёкся процессом, что когда вышел в коридор, то обомлел – там никого не было.

Противная холодная змейка нехорошего предчувствия пробежала по телу Ивана и проникла в душу. «Неужели звонка я не услышал?!» – пронеслось в голове. Бросился он за кулисы к сцене, влетел и точно: весь ансамбль уже на местах. Хор стоит, вытянувшись, перед хором сидят музыканты, занавес раскрыт и дирижёр застыл в почтительном поклоне.

Ужас опрокинул на Ивана ушат холодного пота, и пожар скачущих галопом мыслей вспыхнул в мозгу: «Опоздал! Что делать?!»

Дирижёр повернулся к оркестру и, не заметив отсутствие трубача, взмахнул палочкой. Полилась мелодия, которую ждал Иван все последние дни, которую любил, как невесту, в которой были все его чаяния и надежды.

Заметался он за кулисами, пытаясь найти выход.

«Выйти строевым шагом… Нет, это же не марш! Акробатическим прыжком выскочить… Бред! Что делать?! Играть отсюда, из кулис? Чушь! Как же отсюда, труба-то на стуле… Сразу все поймут… Господи, что делать?! – металось в пылающей голове, – Один есть только выход! Да, один! Между оркестром и хором имеется промежуток с полметра шириной. Проползти… по-пластунски, как в школе учили на НВП. Успею!»

Приободрённый внезапным озарением Ваня сверкнул глазами, опустился аккуратно на четвереньки, затем притиснул живот к доскам сцены и пополз, извиваясь, как огромная зелёная змея.

Сначала ползти было легко – путь казался прям и свободен, но ближе к центру сцены возникло непредвиденное препятствие: кто-то из музыкантов сдвинул вдруг свой стул ближе к хору, и продвигаться пришлось, почти повернувшись на бок. Ползти на боку Ивана никто не учил, но он упорно, как рекламный заяц с батарейкой «энерджайзер», стремился к своему звёздному часу, машинально считая оставшиеся до него такты и стирая в хлам локти рукавов концертной формы.


Увлечённый дирижёр, старший лейтенант Процянко, сперва не понял, почему хор начал как-то странно заикаться, глаза старшего лейтенанта стали строги, он пробежался взглядом по артистам и совершенно неожиданно обнаружил искривлённые едва сдерживаемым смехом физиономии. Не понимая, что происходит, и продолжая дирижировать, Процянко придал своему лицу грозное выражение и состроил гримасу, которая должна была означать: «Вот я вам всем устрою после концерта!» Однако, это не помогло. Более того, в зрительном зале услыхал он, сначала лёгкий, а затем уже и не скрываемый смех, переходящий в хохот.

Бедный дирижёр не мог остановить исполнение номера, не мог повернуться к залу, не мог видеть то, что видели артисты хора и все зрители партера.

А видели они, как между стульями, прижимаясь всем телом к доскам сцены и стараясь быть невидимым, по-пластунски, как учили в школе, настырно полз к своему месту, к своему инструменту, несчастный Ваня, чтобы в нужный миг поразить всех ярким исполнением сольной партии на трубе.

Прямой отрезок пути Иван наконец-то преодолел, на 40 процентов быстрее улитки, но дальше должен был просочиться между третьим и вторым рядами стульев с восседающими на них музыкантами.

Когда он свернул в нужном направлении, то, с целью убрать препятствие, слегка постучал кулаком по мешавшему двигаться дальше ботинку, что помещался на ноге домриста Миши. Миша непроизвольно дёрнул ногой и попал каблуком в подбородок Ивана, тот охнул, но не отступил, а отодвинул ботинок довольно грубо. Домрист Миша скосил глаза долу, обнаружил Ивана на полу, удивился и сбился с такта.

Старший лейтенант с дирижёрской палочкой выкатил глаза на Мишу, изумился ещё больше прежнего и на какую-то секундочку забыл этой самой палочкой махать, отчего возникло общее смятение, разрешившееся самым необыкновенным образом: как чёртик из коробки вырос в полный рост у своего места рядовой Ваня, схватил инструмент и приложил к губам.

Совершенно обалдевший дирижёр по инерции махнул палочкой, и взлетело соло трубы над миром, и взлетел над миром Иван вместе со своей трубой…


Самое интересное в этой истории, что многочисленные важные зрители, приняли всё происходящее, как продуманный ход, и очень благодарили потрясённого дирижёра Процянко, уже было собиравшегося писать рапорт об увольнении из рядов армии. Хвалили Процянко, хвалили смелого воина, героически ползшего между стульями. «Хорошо! Смешно, красиво. Вот только на две бы октавы потише, это было бы в самый раз! – говорил заместитель командующего, окая на волжский манер, – Но хорошо придумали, черти! Хорошо! Смешно! Воину твоему отпуск от меня сверхсрочный, десять суток, без дороги. Ха! Смешно! Молодцы!»


Если вы думаете, что я всё это сочинил, что ничего подобно не было, то лучше всего спросите у самого Вани. Где он живёт сейчас, я, правда, не знаю, но это ведь легко выяснить, Интернет будет вам в помощь. А фамилия его… Чёрт! Вылетают у меня фамилии из памяти… Вспомнил – Долговязов. А, нет, это другой, это пианист был у нас. А Ванина фамилия… фамилия… Перебежкин? Хотя при чём тут Перебежкин? Перебежкин не ползал никуда.

Ладно, не буду мытарить, вспомню – напишу. Договорились?

Казус Малиновского

В лето 1978-е Ансамбль песни и пляски Уральского военного округа колбасило и трясло. Нет, не землетрясение тому было причиной, а некое невероятное событие, сиречь казус, что случился с виолончелистом Малиновским.

К моменту призыва в армию он был уже женат и имел сына двух лет с небольшим. Как известно всем, а кому не известно, сообщаю, что при наличии двух киндеров папен, он же фатер, он же отец, он же фазер от срочной службы освобождается. На это Малиновский с женой и рассчитывали, решив скоренько заиметь ещё одного карапуза, да вот незадача – беременность протекала с затруднениями, а потому мутер, она же мамахен, она же мазер, то есть жена виолончелиста Малиновского частенько лёживала в больницах, и самому виолончелисту приходилось чуть не каждый день слёзно выпрашивать увольнительную, чтобы забрать малыша из садика, понянчиться с ним, одеть-накормить, утром в садик спровадить и – бегом через полгорода на службу в армию.


То утро, о котором пойдёт речь, началось, как обычно с общего построения.

Всё протекало буднично и обыкновенно, за исключением одной детали: в строю рядовой Малиновский стоял не один, он держал за руку малютку лет около трёх в синих штанишках на перекрещенных лямках, в клетчатой рубашке и летних сандаликах. Малый ковырял в носу, а рядовой Малиновский, дёргал его руку и что-то шипел, стараясь быть неслышным.

Неслышным быть Малиновскому не удалось, несмотря на все усилия.


Командующий построением младший лейтенант Нелюдов при виде малыша даже несколько смутился, хотел было рядового Малиновского вывести из строя и объявить очередное взыскание, но почему-то просто по-человечески вдруг спросил: «Девать некуда, что ли, пацана?»

– Некуда, – подтвердил Малиновский, – Карантин в садике, – дёрнул малютку за руку, чтобы тот не ковырял в носу, а сам потупился.

– А как же тренировка? – так и не выучив слово «репетиция» спросил младший лейтенант.

– Не знаю.

– Ладно, давай его в кабинет к заму по АХЧ. У него уже трое внуков, он понимает, как с детьми нужно. А мы после обеда разберёмся.

Пробудившаяся не к месту в Нелюдове жалость сыграла со всеми шутку, но никто ещё не подозревал об этом.


Виолончелист Малиновский завёл сына в кабинет заместителя по хозяйственной части пожилого добродушного Виталия Матвеевича, и все отправились по своим, так сказать, рабочим местам, на репетицию.

Малыш Малиновский, получив от папы строжайшей строгости наказ вести себя тихо, как только папа скрылся за дверью, тут же начал наказ исполнять по мере возможности, то есть залез пальцем в письменный прибор на столе и вытащил оттуда гигантскую кляксу. Клякса с пальца сорвалась и угодила именно туда, куда было надо – на финансовую ведомость. Спокойный обычно Виталий Матвеевич пережил эту неприятность, лишь слегка вздрогнув. Он промокнул кляксу пресс-папье и протянул юному Малиновскому платок: «Немедленно вытри руки! В чернильницу лезть руками нельзя! Разве тебе папа не говорил?»

– Нет, не галявиль! – объявил отпрыск и потянулся посмотреть на запачканную ведомость. Чтобы удобнее было тянуться, он схватился руками за счётный аппарат «Феликс», от чего тот поехал, и оба успешно рухнули на пол. Падая, малыш поддел ногой корзину для бумаг, и всё её содержимое разлетелось по кабинету.

– О, боже! – воскликнул зам по АХЧ, и ринулся поднимать юного альпиниста. У того на глазах стояли слёзы, но он мужественно терпел, пока его поднимали, отряхивали, оттирали пальцы послюнявленным платком и даже не проронил ни звука, когда водили умываться.

Однако, лишь только Виталий Матвеевич вернул его в кабинет, малютка во мгновение ока умудрился: а) разбить цветочный горшок с подоконника, б) опрокинуть вешалку с одеждой, в) оседлать Виталия Матвеевича с радостным возгласом «лосядка!» в тот момент, когда тот ползал по полу, собирая разбросанное содержимое корзины, г) оказаться на столе, несмотря на яростное сопротивление…

Виталий Матвеевич, опытный папа и дедушка, воспитавший двух детей и троих внуков, действительно был опытен и мудр, а потому дрогнул лишь часа через полтора от начала событий. Проявив несвойственную ему обычно поспешность, он заскочил в кабинет Нелюдова, но того на месте не оказалось. Тогда он ринулся в кабинет к старшему лейтенанту Процянко и слёзно начал умолять прекратить пытку.

Процянко, который только что появился, так как с утра находился на совещании в штабе округа, был не в курсе происходящего и смело поспешил на помощь. Оба устремились в кабинет зама по АХЧ. Зрелище, открывшееся их взору, могло потрясти до глубины души любого.

На роскошном письменном столе стоял на четвереньках перемазанный чернилами малютка без своих синих штанишек и повторяя: «Я хасю пи-пи!» радостно брызгал на помятые важные армейские бумаги. Штанишки висели на рамке грамоты с благодарностью Военного совета.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6