Руслан Шабельник.

Пути Господни



скачать книгу бесплатно

И вошедшие мужеский и женский пол всякой плоти вошли (…). И затворил Господь за ним (Ковчег).


Бытие.1.


Они сидели перед ним – все, или почти, за исключением стоящих на вахте. Обитатели Ковчега, граждане нового мира.

Он лично отбирал, беседовал с каждым. Эммануил никогда не предполагал, что выбор настолько тяжелая штука. «И соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов. И поставит овец по правую свою сторону, а козлов – по левую». *(Матвей гл.25 (32,33))

Он не бог, он не способен отделить праведников от грешников. Богу не позавидуешь. Он – Эммануил – не позавидует – он познал тяжесть выбора.

Сотни пар глаз смотрели на него.

Совсем рядом, за толстой обшивкой Ковчега, с каждой минутой, секундой от них отдалялась невидимая отсюда Земля. Или они от нее.

Войны, насилие, ненависть, голод. Друзья, родственники, первые светлые воспоминания, первая любовь.

Они оставляли все это.

Тысячи пар глаз. Они поверили ему, они отринули прошлое, они пришли сюда, выбрав неопределенное будущее. Будущее, как они надеялись, лишенное пороков прошлого. Он тоже надеялся на это. Надеялся и молил, всех богов, которых знал.

– Мы пришли… – они ждали от него речи, первой речи, напутствия, и он готовил ее, даже специально – чего ранее никогда не делал – написал, выучил… слова, заученные, вымученные слова застыли в горле удушливым комом.

Требовалось ободрить, поддержать, это была речь, преисполненная оптимизма, щедро сдобренная высокопарными фразами. Речь, как нельзя лучше, соответствующая обстановке, моменту.

– … собрались здесь, чтобы…

Куда подевалось его хваленое красноречие, его кружевные обороты, которыми восхищались даже оппоненты. Где они, когда нужны более обычного! Где уверенность в себе, собственных силах, собственной правоте, подкрепленная созвучием мыслей, чаяний сотен последователей!

Невдалеке, на специально отведенной площадке, играли дети. Качались качели, кружилась карусель. Жалобно трещала под напором детских ножек лестница полукругом. Гайдуковский был прав. Детям везде хорошо, когда имеются игрушки и есть с кем порезвиться. И нет им дела до удаляющейся Земли, до проблем взрослых, и до его личной проблемы – невозможности произнести речь.

– … мы оставили… отринули…

Из кучи, образованной мешаниной детских тел, вырвался смуглолицый мальчуган. Взъерошенные волосы, раскрасневшиеся щеки, глаза горят азартом игры. Большие, темные, словно бездонные колодцы глаза, на редкость красивые – наследие деда. Внук Гайдуковского – Олег Гайдуковский. Засучив рукава, мальчишка с разбегу влетел в кучу малу, затерявшись среди подобных себе, копошащихся детских телец.

– Мы – здесь присутствующие – вы, я, еще порождение, продукт того мира. В нас еще живут, возможно тлеют, возможно горят его ценности, его мировоззрение, взгляд на вещи. Но мы сделали первый шаг, самый сложный шаг – ушли, отринули. Я преклоняюсь перед вами, вашим мужеством, вашей решительностью и вашим благородством.

Да, да, благородством. Только благородный человек способен пожертвовать собой, собственной жизнью, часто обеспеченной, с налаженными связями, ради туманного будущего. Будущего, в котором не ему – детям, внукам его будет жить лучше.

И мы построим это будущее!

Мы – помнящие Землю.

Не ради себя, ради них!

Они, родившиеся на корабле, не знающие иной жизни, станут истинно новыми и полноценными гражданами взлелеянного общества. Общества, свободного от насилия, ненависти, принуждения, рабства себе подобных. Общества, которое тщетно силились построить поколения идеалистов на Земле. Общества, которое безуспешно пытались вообразить тысячи утопистов.

На вас, мне, лежит огромная ответственность. Мы – строители, фундамент. Воспитывайте, воспитывайте детей. Они – основное здание, наше, ваше будущее, граждане того, взлелеянного, гармоничного мира!


***


СОБЫТИЯ ДАЛЕКОГО БУДУЩЕГО


Родилось – 0.

Умерло – 18 (в т.ч. 17 рабов).

Рекомендуемая квота на детей – 4.


Гул.

Тихий, словно шепот.

Страшный, как затишье перед бурей.

В этот гул вплетались подвывающие ему голоса женщин, стиснутые зубами стоны подростков, кряхтенье самого Рхата.

Великая Мать – спаси и защити!

Внутри повозки было темно и душно.

Сперва их вжало в пол. Холодный, твердый пол, совсем не похожий на подстилку из сухой травы хижины.

Рхат Лун думал – все. Пришел смертный час.

Самое необычное – груза никакого не было.

Отяжелел сам воздух, навалившись каменной ношей. А тело… тело взрослого юноши неожиданно, на краткий миг, превратилось в мощи дряхлого старика.

Даже женщины прекратили выть, придавленные тяжестью и страхом.

Великая Мать, не оставляй!

Боэта. Надменная красавица Боэта, всегда гордо выхаживающая по деревне, сидела недалеко от Рхата.

Длинные уши, с кокетливо выкрашенными углем кончиками, прижаты, из глаз льются слезы, а рот рождает совсем не привлекательные звуки.

Видели бы сейчас Боэту многие воздыхатели. Особенно Тхут Лан, всякий раз пускающий слюни при появлении девушки.

Тхут Лан. Влюбчивый забияка Лан уже ничего не видит.

Неделю назад парня посвятили в охотники, пробив ухо костяной иглой. Значит сейчас Тхут Лан охотится в обильных тучной живностью лесах Великой Матери.

Придет, будет время порадоваться за мертвых.

Оплакать мертвых.

Сейчас – время живых.

Что ждет?

Соединятся ли они с охотниками небесного леса?

У Рхата Луна было чувство, что они поднимались.

В небо?

В рай?

И страшные повозки пришли с неба.

Посланцы Богини?

Вестники добра?

Или их племя чем-то прогневило милостивую Мать?

Неожиданно тихий гул прекратился.

Вместе с ним, испуганно замолчали воющие женщины.


***


Во имя Учителя, Милостивого, Всезнающего

Хвала Учителю – Господину умов,

Милостивому, всезнающему,

Властителю звезд!

Тебе мы поклоняемся и к Тебе взываем о помощи:

Веди нас прямым путем,

Путем тех, которых Ты облагодетельствовал, не тех, что попали под Твой гнев, и не путем заблудших.


Заветы. Глава 1, стих 1.


Это уже стало традицией. Корнями в дерне переплелось с распорядком дня, размеренным образом жизни.

Надо же, они в пути чуть меньше месяца, а уже обзавелись собственными традициями.

Раз в неделю, само собой получилось – в субботу, они собирались в главном зале – огромном помещении в центре Ковчега, высотой в несколько ярусов, способном вместить почти всех обитателей звездного дома. С точки зрения инженерной мысли, функциональности, наличие подобного помещения на корабле, где каждый квадратный метр на счету, мягко говоря, вызывало некоторые сомнения. Однако Эммануил настоял на своем. Он знал, чувствовал, должно, обязано быть место, где они бы могли собраться, поговорить, послушать друг друга.

Эммануил поднялся на возвышение – небольшую площадку как раз под уродливым наростом люка утилизатора. Несмотря на его возражения, люку не нашлось иного места. Обвел взглядом присутсвующих, откашлялся, собирая рассеянные мысли.

Смолкли разговоры, едва слышный шепоток затлел в задних рядах, но быстро потух, сметенный водопадом всеобщего негодования.

– Кто я?

Толпа молчала, то ли не желая отвечать на вопрос, а, скорее всего, ожидая ответа вопрошавшего.

– Кто вы?

Я не всевидящее око, не всеведущий разум и даже не свет в конце тоннеля.

Толпа внимала молча, сухой губкой впитывая влагу драгоценных слов. Крамольная мысль временами посещала Эммануила: начни он нести околесицу – отсюда, со святого места под утилизатором – как символично – будут ли они так же внимать, выискивая в навозе словословия редкие частицы непереваренной мудрости?

– Я указатель, знак на обочине. Один, пройдя мимо него, не заметит. Другой – мазнет равнодушным взглядом. Третий – прочтет без особого интереса. Четвертый – вчитается, но отбросит за ненадобностью. И лишь пятый последует в указанном направлении. Вы – оказавшиеся здесь – пятые. Но я лишь знак, стрелка с буквами. Минув ее, дальше вы идете сами. Вы можете пройти пять шагов и сделать привал, а можете идти до вечера не жалея сил и растертых мозолей.

Сами.

Ваш выбор.

В сторону, указанную знаком, но каждый, слышите, каждый, своим путем.

По своему.

Я не бог. Я – знак. Учитель.

Верите в богов, дьявола, научно-технический прогресс или потусторонний мир – верьте. Желаете положить жизнь на благо других, или посвятить себя самопознанию – посвящайте.

Ваш выбор.

Ваш путь.

На одной дороге.

Мы проповедуем не религию, но учение, не мысли, но мышление, не законы, но образ жизни!

Ни к месту вспомнилось – Мухаммед тоже проповедовал образ жизни, а что из этого вышло…

Слушатели внимали молча.

«Понимают ли они, о чем я сейчас говорю?» Всего месяц в пути, а подобные мысли посещают все чаще.

На Земле было проще. Брошенное в, на первый взгляд, сухую землю зерно мысли, неожиданно оборачивалось множественными всходами.

Здесь его мысли, даже его сомнения, не успев сорваться с уст, становились непреложной истинной.

– Ваш выбор.

Ваш путь.

Сами.


***


(… Повивальные бабки) родиться ему помогли,

И богини Судьбы, и богини-защитницы взяли,

Малыша, на колени Кумарби его положили.

Тут начни Кумарби ему радоваться,

Тут начни Кумарби его покачивать,

Ему имя придумать поласковее.


Песнь об Улликумми

Первая таблица.

(Пер. с хеттского В. Иванова)


Волнение расползалось отсеками вязкой патокой. Волновались, стоящие на вахте техники и сгорбленные у грядок аграрии, волновались текстильщики и литейщики, швеи и прачки, пекари и ассенизаторы. Дрожжевым тестом волнение поднималось выше, выше, заполняя квашней беспокойства недосягаемые ярусы, вездесущей пылью, набиваясь в щели, проникая даже в законопаченные отсеки, чтобы там, на воле разрастить, заполнить густеющей субстанцией еще свободное от волнения пространство.

Эммануилу, как большинству на корабле, казалось, он волнуется больше всех.

Волнение и ожидание. О-о-о, вечные сестры, безжалостные мучительницы, чьи пытки, начинаясь с минут, могут растягиваться в года и даже десятилетия.

Что может быть хуже ожидания, щедро сдобренного волнением. Только волнение, растянутое бесконечным ожиданием.

Крик, женский крик прокатился отсеками Ковчега.

Эммануил, сидевший под дверью, услышал его раньше других.

Многовольтным разрядом крик сотряс и без того трясущееся тело.

Рядом, в метре от Эммануила – протяни руку – дотронешься, с противоположной стороны двери, сидел Ганнибал Пушкин. Широкая спина сгорблена. Темные мускулистые руки, перевитые жилами вен, обхватили голову, то ли в покаянной молитве, то ли в тщетной попытке не пустить внутрь всепроникающий вездесущий крик.

Женщина закричала снова, и Эммануил, и Ганнибал одновременно вздрогнули.

За последний час, или два, крики раздавались все чаще.

Ганнибал повернул к нему лицо. Точки зрачков разрослись до размеров радужки, превратив глаза в бездонные, как тьма за окном, провалы.

Молодой человек отчаянно искал… утешения, ободрения, защиты?.. Эммануил протянул руку и похлопал его по плечу. Все, что мог, все, на что был способен.

Женский крик раздался снова и снова оба мужчины вздрогнули.

Эммануил подумал: если он, по сути – чужой человек – так волнуется, каково же ему – Ганнибалу – мужу кричащей женщины, отцу пока не рожденного ребенка.

Смутно вспоминались слова врача, о недостаточно изученном влиянии космического излучения на плод, об отсутствии опыта межзвездных родов… все меркло перед лицом настоящего, звуками голоса рожающей, испытывающей боль женщины.

Эммануил волновался и переживал, словно там, за дверью… выходил в свет его ребенок.

Может, оно так и было.

Если… что-то пойдет не по плану, если женщины не смогут рожать на корабле, или зачатые на нем дети… даже мысленно не хотелось представлять подобное. Его, их затея, их авантюрное путешествие, пусть и подкрепленное небезынтересными идеями… ради чего, зачем, если через пятьдесят лет идеальное общество превратится в кучку трясущихся стариков.

Вот почему этот ребенок так важен. Первенец. Первый полноценный гражданин нового мира.

Эммануил уже и имена придумал. Если мальчик – Адам, девочка, соответственно – Ева. Да, символично, возможно немного банально, но что такое этот ребенок, как не символ!

К крикам роженицы прислушивались все обитатели корабля.

Особенно внимательно – беременные женщины, а после девяти месяцев путешествия счет таким шел уже на сотни. Через месяц, два, пять им самим испытывать схватки родов. Что там зреет в растущем чреве? У многих уже толкается. Можно ли будет назвать это человеком в… человеческом понимании слова.

Неожиданно крики прекратились. Нет, они не замеряли время, но организм, недремлющий мозг сам определял промежутки между схватками, и Эммануил с Ганнибалом, одновременно и безошибочно сжимались за мгновение до следующего вопля.

Отец отнял ладони от ушей.

– Что… что это?..

Эммануил потянулся, чтобы снова похлопать его – все что мог… рука замерла в нескольких миллиметрах от тела мужчины.

Женщина закричала, и как – громче переднего. Затем крик оборвался. Ганнибал вскочил со своего места… звенящая тишина давила почти осязаемой массой. Сколько так продолжалось… минуту, две, секунду… тишину нарушил, размел, как ветер пух, разорвал, заставил съежиться, как огонь паутину… детский крик.

Ганнибал упал на колени, из угольных глаз потекли крупные, словно градины, слезы.

Эммануил чувствовал – он сам вот-вот заплачет. Хотелось молиться, вознести благодарственные речи всем, каких знал, богам…

Дверь отъехала в сторону, на пороге возник акушер.

Оба мужчины – молодой и не очень повернули к медику полные слез, надежд и вопросов глаза…

– Мальчик, – устало произнес доктор. Взглянув на Ганнибала, добавил, – мать и ребенок здоровы.

Воздух, словно это была нестерпимая ноша, с шумом вырвался из широкой груди отца.

Эммануил, размазывая слезы, просто улыбался.

– Мальчик, – шептали искусанные губы. – Адам – первый, новый человек.


***


Не хвались завтрашним днем, потому что не знаешь, что родит тот день.

Пусть хвалит тебя другой, а не уста твои, – чужой, а не язык твой.

Тяжел камень, весок и песок; но гнев глупца тяжелее их обоих.

Жесток гнев, неукротима ярость; но кто устоит против ревности?

Лучше открытое обличение, нежели скрытая любовь.


«Притчи Соломона» гл.27


Мерное мерцание экранов. Успокаивающая зелень шкал. Тихое, по-деловому лаконичное перешептывание. Сосредоточенные лица. Едва слышный шелест синих одежд, гармонично вплетающийся в пчелиный гул механизмов.

На еженедельных беседах синева одежд слабо разбавляла общее одноцветье. Техникам некогда отвлекаться, у них своя работа, своя – особая миссия.

Да, важны аграрии, важны ткачи, важны текстильщики и куда уж важны – повара. Но техники – люди, поддерживающие жизнь, самое существование их мира. Отбирал их Эммануил с особой тщательностью, подолгу размышляя над каждой кандидатурой. Когда в твоих руках власть, любая власть, трудно оставаться тем же человеком. Власть – соблазн вседозволенности, безнаказанности, соблазн лишний раз дернуть, или напротив, отпустить нить судьбы. Особенно, если это судьба не твоя. Особенно, если тебе за это ничего не будет.

У техников – власть огромная.

Вот они – продукт его терзаний выбором – сосредоточенные, но без отрешения, сознающие собственную важность, но без надменности.

На шум открываемой двери, в сторону Эммануила, повернулось несколько лиц. Небрежный кивок, и они снова в работе.

Эммануил любил приходить сюда. Хотя бы потому, что на серьезных лицах не читалось почти привычного и такого нелюбимого благоговения, приторного до горечи обожания.

Не раз и не два, среди смутного шепотка за спиной отчетливо выделялось: «Учитель». Они называли его так, он сам называл себя так. Однако, каким тоном, с какими интонациями это произносилось… О-о, интонации, оскорбление – они превращают в шутку, а невинный упрек в смертельную рану.

Учитель все чаще говорилось таким тоном, как говорят: Бог.

Что ж, раньше, чем хотелось, но, видимо, пришло время уйти. Лучше раньше, чем позже.

Заразу обожествления следует пресечь. На корню. Тем более, этот корень – он сам.


***


СОБЫТИЯ ДАЛЕКОГО БУДУЩЕГО


Причина: прекращение подачи электроэнергии.

Результат: Остановка плавильной печи.

Меры: подача электроэнергии восстановлена.

Меры (2): 5 особей утилизировано.

Рекомендуемая квота на детей – 1.


– Молчать!

– Становиться ровно, в шеренгу!

Бесконечные, уходящие вдаль стены, высокий потолок… таких хижин Рхат Лун не видел ни разу в жизни.

Самая большая в их деревне, сражающая размерами хижина вождя, уместилась бы все в этом, огромном чужом жилище.

Но не размеры хижины поразили Рхат Луна, и даже не материал стен – ровный, без следов плетения, твердый, словно камень и такой же холодный. Свет… он лился не из дыры в потолке, и даже не от очага… палки, длинные и нестерпимо яркие, так что больно смотреть, давали его.

Воистину – жилище богов!

Великая Ма…

Ни в одном предании, ни в одной песне, распеваемой вечерами праздников, даже пол словом не упоминалось о холодных стенах и светящихся палках.

Или сказители обманывали доверчивых охотников, или… они не в чертогах Великой Матери.

Если не в них, то где?

Может, обманывались сами сказители, и рай это совсем не леса, полные тучной и доверчивой дичи. Может рай – это огромная хижина с холодными стенами?

И они – в раю.

– А ну быстрей!

– Пошевеливайся!

Если рай, то не их. Ибо населен он отвратительно гладкокожими существами с маленькими ушами, которые и ушами-то назвать стыдно.

Существа собрались в большом числе, появляясь отовсюду. Они громко галдели, некоторые даже тыкали пальцами в пленников, то ли проверяя крепость мышц, то ли мягкость плоти.

И вспомнились предания, истории, которые любят рассказывать у костра. О далеких землях, где текут огненные реки, об озерах, в недосягаемой глубине которых водятся отменно зубастые чудовища, и о диких племенах, питающихся себе подобными…

К Рхату прижалась Боэта.

Шелковистый мех девушки ласкал его ладони.

Что бы он отдал раньше за это? Да все, и даже прозрачный камень, найденный в горах за дальними озерами – самую дорогую вещь Рхата.

И камень, и озера остались там…

Где там?

И где здесь?

Неожиданно чужаки прекратили галдеть, расступились.

К пленникам подошел высокий чужак в серой, украшенной сложной татуировкой, вычиненной шкуре.

– Этот! – палец, равнодушный палец указал на… Боэту.

Закричав, девушка впилась ногтями в Рхата.

Он был готов защищать ее. До последнего вздоха, в конце-концов он – мужчина!.. Удар в голову. Темнота. Когда зрение вернулось, вопящая Боэта исчезла за дальней излучиной дивных внутренностей хижины.

И снова закричали притихшие было женщины. Запричитали мальчики…

После татуированного, чужаки начали подходить к пленникам. Каждый выбирал по одному, а то и нескольких. Крики росли. Детей разлучали с матерями, мужей с женами…

Великая Мать, как ты можешь спокойно смотреть на такое!

Лучше бы я погиб в битве! Лучше бы мы все умерли!

На плечо Рхата легла рука.

Сильная, натруженная.

Рхат поднял глаза.

Чужак!

Уродливый, как все они. Большие глаза кровожадно изучают Рхата.

Юноша задрожал.

– Пойдем, парень. Пойдем со мной.

Великая Мать!


***


Учитель говорит: Верующий в меня, в Заветы, которые Я оставил – благ.

И если что попросит именем Моим – то Я сделаю.

Просите – и дано будет, молитесь – и услышаны будете, ищите – и найдете.


Заветы. Глава 1, стих 7.


– Это моя последняя… – Эммануил поперхнулся – едва не произнес: «проповедь». Да, пора, пора уходить. Много, слишком много в толпе взглядов, затуманенных пеленой безмерного доверия, или того хуже – всеобъемлющего обожания.

– … моя последняя речь.

Да и Эммануилу – ему самому начинало казаться существующее положение вещей вполне естественным. Благоговейный шепоток за спиной – нормальным отношением, почтительные поклоны – обычной реакцией.

Пора уходить.

Люди смотрели на него широко открытыми глазами. Они не понимали, пока не понимали. Слова, звуки без труда преодолевали кокон благоговения, однако их смысл вязнул на подступах.

Ничего – скоро поймут.

– Моя миссия в этом мире закончена. Что мог – сделал. Чему хотел – научил. Дальнейшее пребывание принесет только вред.

Ближе других, моргая такими же полными почтения глазами, стояли старшины цехов – люди, которые станут руководить Ковчегом после него. Владимир Морозов – глава цеха животноводов, Александр Сонаролла – текстильщик, Людмила Мотренко – медик, Гард Линкольн – гуманитарий, Мирза Ривз – техник, Арий Стахов – старший цеха металлургов. Такие разные: Морозов – властный мужчина средних лет, Эммануил смутно вспоминал – на Земле он служил старшим менеджером в какой-то крупной фирме. Линкольн – покладистый, тихий старик – этот всю жизнь проработал библиотекарем. Ривз – как все техники всегда спокоен и сосредоточен, ну техник, он и на Земле – техник. Однако даже в них, этих разных, на первый взгляд, глазах, теплилось роднящее их и людей за ними чувство… если не любви, то достаточной доли почтения.

«Как двенадцать апостолов», – мелькнула мысль. Нет! Не дай бог! Словно это могло помочь, или что-то изменить, Эммануил отогнал ее.

– Вот вам мои последние… наставления, – и снова библейское слово «заповеди» едва не осквернило уста.

Пора уходить.

– Не убивай! – полностью отрешиться от религии не удалось. Тысячелетний опыт кое-что, да значит.

Не лги!

Не кради!

Не прелюбодействуй!

Толпа начала проявлять признаки волнения. Ага, проняло таки! Поняли, что это не очередное субботнее вече. Лаконичность фраз, однозначность толкований легко преодолевали барьер неосмысления.

– Миритесь и соглашайтесь! – вот здесь немного размыто, но ничего, дойдут своим умом.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4