Ручир Шарма.

Взлеты и падения государств. Силы перемен в посткризисном мире



скачать книгу бесплатно

Такое искаженное восприятие, обусловленное боязнью чужаков, приводит к мерам по ограничению иммиграции вместо поисков золотой середины. В 2015 году ведущий кандидат в американские президенты Дональд Трамп обещал заставить Мексику заплатить за строительство на ее границе с США неприступной стены. Однако поскольку в Мексике трудоспособное население тоже сокращается, у мексиканцев станет меньше причин искать работу в США. Трамп и его сторонники этого не осознают, но за четыре года, предшествовавших 2015-му, чистая миграция из Мексики упала до нуля, отчасти потому что в США стало труднее найти работу на стройке. В ближайшие годы эта тенденция – сокращение миграции в развитый мир за счет снижения роста населения в развивающемся – вероятно, еще больше усилится.

Здравствуй, робот!

Боязнь роботизированного будущего в наши дни так же сильна, как и страх перед мигрантами и беженцами, и основана на недостатке воображения. В начале XIX века, когда девять из десяти американцев работали на фермах, было трудно предугадать, что в наше время соотношение будет один к ста, и еще труднее представить себе, откуда возьмутся остальные рабочие места. Никто не мог предвидеть грядущего бума профессий в промышленности и сфере услуг. При этом, как ни странно, современные пессимисты предрекают, что роботы захватят все рабочие места на производстве и людям ничего не останется. Они говорят так, потому что снова трудно вообразить, что будет дальше.

Эти пессимисты утверждают, что последняя техническая революция в корне отличается от предыдущих: раньше машины создавались для того, чтобы быть орудиями труда человека, а новейшие технологии разрабатываются для того, чтобы они думали, как человек. Сейчас речь идет не о том, чтобы установить автоматические руки для физической работы на конвейере, говорят они, а о том, что появляются автоматы с искусственным интеллектом, способные учиться, которые смогут в один прекрасный день сконструировать конвейер, и все это на базе мощных облачных технологий и огромных массивов данных. В одном из наиболее широко цитируемых прогнозов два исследователя из Оксфордского университета, Карл Бенедикт Фрей и Майкл Осборн, в конце 2013 года предсказали, что около 47 % рабочих мест в США могут быть автоматизированы в ближайшие десять – двадцать лет{21}21
  Carl Benedikt Frey and Michael Osborne, “The Future of Employment: How Susceptible Are Jobs to Computerisation?” Oxford University Programme on the Impacts of Future Technology, September 17, 2013.


[Закрыть]
. Самая массовая профессия американских мужчин – шофер, а согласно одному из прогнозов к 2020 году всех шоферов заменят беспилотные автомобили и грузовики.

Такого сорта рассуждения давно в ходу.

Институт исследования машинного интеллекта в Беркли подвел итог прогнозам о сроках появления искусственного интеллекта (ИИ), и стандартный прогноз гласит, что ИИ появится через двадцать лет. Но точно такими же были стандартные прогнозы в 1955 году. Есть классический анекдот на тему ИИ: если сказать, что ИИ будет создан через двадцать лет, это привлечет инвесторов к финансированию вашей деятельности, если сказать, что через пять, – они запомнят и потребуют вас к ответу, а если – через сто, то их это не заинтересует.

Хотя робототехническая революция и может произойти быстрее, чем большинство предыдущих технологических революций, все-таки, скорее всего, она будет происходить достаточно постепенно, чтобы не разрушить, а дополнить человеческую рабочую силу. Между количеством существующих в мире промышленных роботов (около 1,6 млн) и мировыми трудовыми ресурсами в промышленности (около 320 млн человек) пока что огромный разрыв. Большая часть этих промышленных роботов – неинтеллектуальные машины, рассчитанные на единственную операцию, вроде завинчивания болта или покраски автомобильной дверцы, и на самом деле почти половина из них работает в автомобильной промышленности, которая остается крупнейшим работодателем (для людей) в США.

Рабочие места развиваются, комплектуясь машинами, но люди находят свою нишу. Хотя американские банки заменили массу сотрудников автоответчиками, сэкономленные деньги позволили им открыть множество новых отделений, так что реальное число сотрудников справочных служб выросло с пятисот тысяч в 1980-м до пятисот пятидесяти тысяч в 2010-м. Откликаясь на мрачные прогнозы относительно будущего исчезновения рабочих мест, гарвардский экономист Лоренс Кац отметил: “Рабочие места никогда не кончатся. В долгосрочном плане тренда по устранению работы для человека не существует”{22}22
  David Rotman, “How Technology Is Destroying Jobs,” MIT Technology Review, June 12, 2013.


[Закрыть]
.

Если бы автоматика вытесняла людей так быстро, как пишут в современных книжках вроде “Восстания роботов”[8]8
  Martin Ford, The Rise of the Robots (прим. перев.).


[Закрыть]
Мартина Форда, мы бы уже сегодня видели ее негативное влияние на рабочие места. А мы видим обратное. Еще одна загадка посткризисной эры заключается в том, что, хотя экономический рост был необычно слаб, рост числа рабочих мест в основных индустриальных странах (где пока что больше всего используются роботы) был относительно быстрым. В G7, группе из семи ведущих промышленно развитых стран во главе с США, безработица снижалась быстрее, чем ожидалось на фоне слабого экономического роста, и быстрее, чем в любой сравнимый период начиная по меньшей мере с 1970-х. Мало того: уровень безработицы падал, несмотря на то, что в Германии, Японии, Великобритании и всех странах G7, кроме США, росла доля людей трудоспособного возраста, занятых в рабочей силе. Картина рабочих мест выглядела особенно внушительно в Германии, Японии и Южной Корее, а ведь именно в этих промышленно развитых странах используется больше всего роботов.

Следует признать, что внедрение автоматики находится на начальном этапе и только наращивает обороты, но и прошлый и текущий опыт показывают, что люди смогут прийти к мирному соглашению с этими захватчиками собственного изготовления. Одним из новых направлений являются коботы – промышленные роботы с поворачивающимися руками, которые достаточно безопасны, чтобы работать рядом и в кооперации с людьми, а не внутри клеток. Технооптимисты верят, что роботы не заменят нас, а станут нам служить и позволят жить в неге и холе, уйдя от дел. Как бы то ни было, с практической точки зрения ответом на уменьшение числа молодых людей должно быть увеличение числа роботов. Обеспокоенный интервьюер спросил недавно нобелевского лауреата по экономике Даниэля Канемана об угрозе, которую несет “восстание роботов” такой индустриальной стране, как Китай. “Вы просто не понимаете, – ответил Канеман. – В Китае роботы появятся как раз вовремя, чтобы спасти страну от сокращения населения”{23}23
  John Markoff, “The Next Wave,” Edge, July 16, 2015.


[Закрыть]
.

В будущем экономисты могут начать считать рост числа работающих роботов положительным фактором для экономического роста, так же как сегодня таким фактором считается рост населения трудоспособного возраста. То ли благодаря мудрому расчету, то ли в результате счастливого случая многие страны с особенно быстро стареющим населением обладают и самыми большими парками роботов. Согласно данным Международной федерации робототехники, самая высокая в мире плотность роботов наблюдается в Южной Корее, где в 2013 году было 437 промышленных роботов на каждые 10 000 сотрудников, за ней следует Япония с 323 роботами и Германия – 282. Китай со своими четырнадцатью роботами был далеко позади, но зато (на счастье или на беду) в Китае парк роботов растет быстрее, чем где бы то ни было: в 2013-м прирост составил 36 000 штук.

Я смотрю на автоматизацию рабочих мест с оптимизмом, потому что верю: законы, управляющие экономическим миром, сходны с теми, которые управляют миром физическим, где ничего не теряется и не приобретается, а все трансформируется. Как отметила консалтинговая фирма McKinsey, за последние двадцать пять лет около трети новых рабочих мест, созданных в США, относились к категории, которой за двадцать пять лет до этого не было или почти не было. При следующей трансформации рабочих мест люди, вероятно, заменят места, отданные роботам и искусственному интеллекту, новыми, которые мы пока даже не можем себе вообразить.

Свистать всех наверх

По мере того как сокращение населения все больше сказывается на экономике, некоторые аналитики заявляют, что самой мудрой реакцией на замедление роста населения было бы отсутствие всякой реакции. Таково было убеждение многих японцев, где быстрое старение населения стало очевидным еще в 1960-е, когда коэффициент фертильности впервые упал ниже уровня воспроизводства. Аргументом в пользу бездействия было утверждение, что влияние сокращения населения на экономику не имеет значения, если не происходит снижения подушевого дохода. Но любой стране трудно замкнуться в башне из слоновой кости. В дело вступает международная конкуренция. В 2010 году Китай стал второй по величине экономикой мира, обойдя Японию, которая после этого стала активнее стремиться возобновить экономический рост и дать отпор притязаниям Китая на роль военно-политического лидера Азии. Рост населения важен для международного статуса страны и для той власти, которая приходит вместе с экономической мощью, – и это помимо большей динамичности и производительности, связанных с появлением новой рабочей силы. Для оценки потенциала экономического роста страны прежде всего оцените перспективы увеличения или сокращения ее трудоспособного населения – базовой движущей силы экономики. Не менее важно оценить, в какой степени страна стремится использовать все возможности для пополнения своих трудовых ресурсов. Создает ли она условия для работы пожилым людям, женщинам, иностранцам? Предпринимает ли шаги по повышению уровня специалистов в стране, в частности привлекает ли высококвалифицированных мигрантов? В мире, которому грозит все большая нехватка рабочей силы, надо свистать наверх всех – и людей и автоматику.

Глава 2
Круговорот жизни

Готова ли страна поддержать реформатора?

Теперь-то мне кажется, что приглашение “откровенно высказать свое мнение” о будущем России я воспринял слишком буквально. В октябре 2010 года позвонили из крупного российского банка и сказали, что администрация премьер-министра приглашает меня выступить на эту тему на конференции в московском Центре международной торговли. К моему приходу огромный зал был битком набит, а на сцене сидел Владимир Путин вместе с другими сановниками, включая тогдашнего министра финансов Франции Кристин Лагард. Получив в свой черед слово, я попытался быть откровенным, отметив, что в 2000 году, когда Путин стал президентом, страна еще переживала последствия многочисленных кризисов конца 1990-х и что проведенные Путиным энергичные реформы, включая введение единого подоходного налога в размере 13 %, помогли приблизить благословенное время, когда средний доход в России вырос с двух тысяч долларов до двенадцати.

Потом я перешел к настоящему и будущему, заметив, что они не столь радужны (тут Лагард посмотрела на меня искоса). Теперь, когда Россия перешла в разряд стран среднего класса, стимулировать экономический рост надо иначе. Рост российской экономики замедлился, прежде всего, потому, что ее не удалось диверсифицировать, увести от фиксации на нефти и газе – ведь нельзя постоянно рассчитывать на доходы от высоких цен на нефть, которые за предыдущее десятилетие обеспечили вливание в экономику полутора триллионов долларов. Есть старая поговорка, заметил я: богатая страна – та, что создает богатства. В России же, которая нуждается в перспективных новых отраслях, предприятий малого и среднего бизнеса меньше, чем в большинстве других развивающихся стран.

Продолжая говорить, я заметил, что Путин, нахмурившись, делает заметки, и самонадеянно вообразил, что мои слова показались ему полезными. Я не осознавал, что конференция транслируется в прямом эфире по российскому телевидению. Не ожидал я и яростных вопросов из нью-йоркского офиса, которые назавтра посыпались на меня ни свет ни заря: “Что ты наделал?!” В подконтрольных Кремлю отчетах о конференции меня назвали неблагодарным гостем, чьи мрачные прогнозы прозвучали одиноким диссонансом. Мои слова были отвергнуты как измышления типчика с Уолл-стрит, чьи деньги России и даром не нужны. К счастью, я улетал в тот же день.

Несколько месяцев спустя в США на одном форуме мне удалось взять интервью у бывшего президента Джорджа Буша – младшего. Я спросил его, насколько изменился Путин с их встречи в 2001 году, после которой Буш сказал, что заглянул в душу российского президента и понял, что этому человеку можно доверять. Буш сказал, что Путина испортил успех и что он стал более самонадеян, когда российская экономика пошла на подъем. Во время их первой встречи Россия выкарабкивалась из серьезного финансового кризиса 1998-го, и Путин был непреклонен в своих реформах, в особенности в стремлении выплатить долги России. Но к 2008-му он уже злорадствовал по поводу сомнительных американских ипотек, которые ввергли мир в финансовый кризис. Путин-прагматик уступил место Путину-популисту, тратившему государственные сбережения на дешевые агитки вроде прибавок к пенсии, и Путину-националисту, восстанавливавшему могущество России такими средствами, которые вызывали опасения возврата к холодной войне.

Замечания Буша помогли мне сформулировать закономерность, проявления которой я наблюдал неоднократно. Даже самый многообещающий реформатор с течением времени сходит с дистанции, становясь слишком самоуверенным, что имеет серьезные последствия для его страны. Этот процесс старения в конце концов одолел некоторых из самых стойких творцов азиатских экономических чудес. На протяжении 1970-х и 1980-х Сухарто обеспечивал Индонезии быстрый рост, пока его прогрессирующая склонность покровительствовать родственникам и друзьям не привела к волнениям 1998 года, включая массовые пожары в Джакарте, положившие конец его правлению. Махатхир Мохамад двадцать лет руководил Малайзией в условиях аналогичного экономического чуда, но в 2003 году был свергнут в результате переворота в его собственной партии. В то самое время, когда мы разговаривали с Бушем, аналогичный процесс угасания проходил в Турции, где премьер-министр Реджеп Тайип Эрдоган двигался по пути от прагматичных реформ к популистскому национализму. Сограждане критиковали его как “нового Путина”.

Хотя случай Путина представляется экстремальным, само его превращение из реформатора в демагога происходило, по моему мнению, в соответствии с естественным круговоротом политической жизни, когда кризис толкает страну на путь реформ, реформы ведут к росту и процветанию, а процветание порождает самонадеянность и самодовольство, которые ведут к новому кризису. Во время первого президентского срока Путин прислушивался к советам ориентированных на реформы советников, таких как министр экономики Герман Греф и министр финансов Алексей Кудрин, и провел налоговую реформу, одновременно прилагая усилия по сбережению нефтяных доходов и инвестированию в новую промышленность.

Хорошие времена были очень хороши – в 2000–2010 годы российская экономика почти удвоилась, – но породили в россиянах самодовольство, а самонадеянность их лидера расцвела пышным цветом. Опьяненный своим выросшим до небес рейтингом, Путин перестал проводить реформы и сосредоточился на укреплении собственной власти. В 2011-м он отпустил Кудрина в отставку, и в том же году российская экономика резко замедлилась. Сказать, что эти два события связаны причинно-следственной связью, было бы упрощением, но отказ от реформ – одна из причин серьезного и продолжительного замедления российской экономики.

Важнейший вопрос о влиянии политики на перспективы любой экономики сводится к следующему: готова ли страна поддержать реформатора? Для ответа на него нужно прежде всего понять, на каком этапе жизненного круговорота находится страна. Вероятность изменений к лучшему выше всего тогда, когда страна восстанавливается после кризиса. Если страна приперта к стенке, народ и политическая элита с большей вероятностью примут жесткие экономические реформы. В противоположной фазе круговорота страна с большей вероятностью изменится к худшему: во времена процветания, когда народные массы погрязли в самодовольстве и наслаждаются удачей, они неспособны понять, что в условиях глобальной конкуренции реформы необходимо проводить постоянно.

Следующий шаг в том, чтобы выяснить, есть ли в стране политический лидер, способный убедить народные массы в необходимости реформ. Жизненный круговорот включает периодические масштабные колебания народной воли, которые оказывают самое большое влияние в тех случаях, когда у нового лидера есть харизма и здравый смысл, позволяющие ему направить народное стремление к переменам в русло конкретной реформы. Самым благоприятным моментом является появление правильного лидера, и Путин удовлетворял нужным критериям, когда в 1999 году получил полномочия премьер-министра России, а на следующий год одержал внушительную победу на президентских выборах. Во время кризиса страна часто требует смены лидера, поэтому перспективных реформаторов следует искать среди новичков: весьма вероятно, что кризис даст им широкие полномочия в отношении перемен.

Наименее благоприятные периоды наступают, когда почивший на лаврах лидер стремится удержать власть, раздавая щедрые государственные подачки могучим союзникам и лояльному населению. Времена подъема располагают даже искренних реформаторов к самонадеянности и стремлению подольше удерживать власть. Поэтому следите за лидерами, чрезмерно задержавшимися на своем посту. Их наличие предвещает поворот к худшему. В самом деле, многие массовые политические протесты, разгоревшиеся после кризиса 2008 года от Турции до Бразилии и по всему арабскому миру, были, по сути, бунтом против засидевшегося лидера.

Жизненный круговорот происходит во всех странах, но не всегда с одинаковой скоростью. В более бедных странах развивающегося мира рост намного менее устойчив и предсказуем, чем в богатых странах развитого мира, причем для него характерны резкие подъемы и продолжительные спады. Спады в развивающихся странах зачастую имеют такой размах, что могут полностью или почти полностью уничтожить все, достигнутое во время подъема, ограничивая общий прогресс страны. Многие страны неоднократно откатывались назад. Пятикратный рост среднего дохода в России в период 2000–2010 годов впечатлял, однако при этом подушевой доход всего лишь вернулся к значениям 1990 года после резкого падения в ходе банковских кризисов 1990-х. Сегодня падение возобновилось. В 2014 году, когда после падения цен на нефть путинскую Россию поразил новый кризис, среднедушевой доход страны снова упал с достигнутого в 2008 году максимума в двенадцать тысяч долларов до восьми тысяч долларов.

Так происходит жизненный круговорот: от руин одного кризиса до руин другого. В плохие времена лидеры ругают иностранцев и другие неподконтрольные им силы. Хорошие времена они охотно ставят себе в заслугу. Даже если экономика растет частично за счет глобальных сил – таких как рост мировых цен на нефть, который после 1998 года возвысил нефтяные страны вроде России, – политические лидеры склонны рассматривать значительный рост как подтверждение собственной эффективности. При поддержке своей свиты они приходят к заключению, что под руководством такого одаренного лидера экономика не может не процветать. Правительство партии Индийского национального конгресса во главе с Манмоханом Сингхом, руководившее Индией большую часть 2000-х, уверовало в превосходство Индии над другими развивающимися странами. Поверили в это и многие избиратели. Вместо того чтобы обсуждать реформы, необходимые для поддержания устойчивого роста, все сосредоточились на распределении богатств, непрерывный поток которых, как ожидалось, будет вечно порождаться экономикой, растущей со скоростью 8–9 % в год. Эта подмена была предвестником резкого замедления роста в 2010-е.

Редкие успехи и частые неудачи политических лидеров играют важнейшую роль в подъеме и падении государств, и жизненный круговорот предлагает несколько признаков, по которым можно судить о том, в каких странах в скором времени начнется период быстрого роста, а какие вот-вот исчезнут из списка растущих.

Читая газеты, постоянно натыкаешься на утверждения, что той или иной стране необходима “структурная реформа”. И эта истина вечна в том смысле, что она применима к любой стране в любой момент. Не бывает так, чтобы в стране не нужно было исправить какой-то “структурный” элемент. Иногда это относится к “микропроблемам”, связанным с работой бизнеса или правительства, иногда – к “макропроблемам”, таким как высокая инфляция, переоцененная валюта или бюджетный либо торговый дефицит. Иногда существует весьма разумный консенсус относительно того, какие меры могут быть наиболее полезны. Даже на нынешней поляризованной политической сцене США, похоже, ширится убеждение в необходимости сократить мешающие конкуренции корпоративные налоги. В более бедных странах список недостатков может быть таким длинным, что безразлично, с чего начнет новый лидер: с заключения мира с мятежниками, со строительства дорог, с выхода на международный рынок или с ареста вороватых чиновников.

Однако понять, что страна готова к трудным реформам, важнее, чем определить конкретное содержание этих реформ. Обычно готовность народа поддержать реформы зависит от того, испытывают ли люди остроту кризиса или блаженство процветания. Решающая роль настроения масс в жизненном круговороте была ярко продемонстрирована в странах от России до Индии и Бразилии во время глобального подъема 2000-х. Жители многих стран вообразили, что высокие темпы роста сохранятся вечно, и единственный вопрос, который рассматривался в контексте “реформ”, – как делить грядущее богатство. Настрой на вечный праздник бросался в глаза всем, кто приезжал в Рио, Москву или Дели, где многие свято уверовали, что их ждет процветание. Таким образом, возможность перемен интересующего нас рода – трудных реформ, способных изменить жизнь страны к лучшему, – откладывалась до очередного витка круговорота. К несчастью, всем этим странам требовался хороший кризис.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12