Роуз Эн.

Голоса в моей голове



скачать книгу бесплатно

15

На меня нахлынула тихая, почти угасающая волна аплодисментов, раздавшаяся в старом здании театра. Когда актеры, подавленные отсутствием зрителей, нехотя вышли на поклон, я вдруг задумался о совершеннейшем отсутствии сюжета в пьесе. Однако на фоне тусклой картины сегодняшнего дня любая паршивая постановка сгодилась бы под стать. Любовь к искусству выше платонических стандартов. В ваших мыслях мог возникнуть какой-нибудь чересчур образцовый парень, сидящий в чистом, выглаженном костюме с самыми толстыми очками и зализанной до неприличия прической, интересующийся театром, классической музыкой, искусством и т.д. Частично это так: мне нравится театр, я почти что увлекаюсь перевоплощением людей. Лишаться своего «я» на жалкие пару часов, становиться идолом как герой очередной волнующей истории и гаснуть в глазах как личность. В этом есть печальная романтика. Правда, порой их игра казалась слишком наигранной (задумайтесь над этими несуразными словами), так что даже на драме я чувствовал себя как на комедии. Ну а в остальном – я далеко не образцовый парень, и театр служит для меня временным отвлечением и уж никак не предметом восхищения.

Я похлопал актерам, все еще стоящим на сцене, и медленно, слегка вальяжно двинулся вон из залы. Спускаясь по белой мраморной лестнице, я вдруг ощутил внутри безмерную печаль за весь актерский состав. Что делают они, когда приходят домой? Играют в самих себя или все еще скрывают лица за «маской»? Показывают ли они настоящие чувства или прячут их перед своими постоянными «зрителями»? Какова жизнь человека, обреченного на вечную игру не от своей подлой трусости, а от неизбежного обязательства? Людей в «масках» слишком много, но можно ли пристроить к ним актеров?

Задаваясь этими вопросами, я встретился с прохладным, дышащим успокоением воздухом. Однако, в нем стоял приторный запах пота, что отягощало мое положение. Не отходя от театра, я потянулся в карман за сигаретой. Удивительно, что они были при мне. Вокруг все расплылось в загадочной дымке, напоминая о заурядном столичном вечере «занятых» людей. Где-то недалеко раздалось шумное, почти волнительное эхо воодушевленного чем-то смеха. Я обернулся быстро, но почти равнодушно: это заинтересовало своей непредсказуемостью. Насколько мне помнилось, только в самых шумных местах я мог наблюдать такую сцену. Здесь же, вокруг театра, мир словно замедлял ход своего развития, но происходило это не потому, что люди осознанно сдерживали свои эмоции, не характерные для такого заведения, а потому что здесь в принципе исчезали люди.

Стоило мне закурить, как рядом появилась девушка, одетая в несуразное для нашего времени пышное платье с какой-то огромной прической, которая готова была упасть не на плечи, а сразу на землю. Это была одна из актрис.


– Здесь нельзя курить, – сказала она мне не грубо, но достаточно убедительно.

Я оглянулся вокруг, не заметив никаких запрещающих знаков, и недоверчиво посмотрел на это чудо, стоящее передо мной.

Первое знакомство – всегда волнительный момент для меня.

Я смотрел на нее, и единственное, что я видел – это нелепость, с которой она предстала в этом бальном платье на фоне серого тошнотворного города. Хотя, судя по ее взгляду, это именно город не вписывался в ее мир.

Я вдруг вспомнил, как все началось.


***

За грязным окном стоял дождливый ноябрь, усеянный осенней меланхолией. И если время можно было бы назвать «мокрым», то именно так я и описал бы период тщетной борьбы со своими принципами.

Моя квартира была завалена всякой второсортной литературой, наудачу выбранными журналами из местной библиотеки (кстати, вид у них был далеко не обнадеживающий) и старыми, сгнившими под тонной пыли и грязи газетами, некоторые выдержки из которых висели по всем стенам.

Я до сих пор чувствую это жуткий запах прогнившей древесины. Полуразваленный потолок, облезлые выцветшие обои, висящие на стенах, как очередное напоминание о безжалостной силе времени; дырявый, поцарапанный пол, разбитые стекла на дверях, пыль, осевшая на разваливающейся мебели, как защитный слой от вмешательства цивилизации и порядка. Чем дальше я вспоминал, тем длиннее становился этот список.

Я сидел в очередной паршивой кучке бумаг, медленно закапывающих меня в свой мир неоправданных ожиданий. Несколько бессонных ночей явно сказались на моем состоянии, судя по взъерошенным и грязным волосам, одежде не самой первой свежести и потерянному, почти свирепо рыскающему цель взгляду.

Пока голоса в моей голове шептались между собой о проведенном дне, я отчетливо, но коряво рисовал на обратной стороне вконец измотанного куска обоев. Мой рисунок напоминал нечто схожее с костром, пылающим во все стороны. Представим, что это именно он и был. Меня настолько сильно вовлек мир этого куска обоев, что, казалось, костер оживал прямо перед глазами, разнося свой запах (по мне, так очень приятный, вы только принюхайтесь!) по всем уголкам комнаты, сжигая вокруг все идеи, оставляя дыру на полу и вновь возвращаясь в свое прежнее положение. Кажется, поэтому моя квартира и тлела на глазах.

Не помню точных подробностей, но, видимо, в тот момент я был одержим одной из очередных безумных идей, составляющих все мое существование в этом мире и отбрасывающих мое сознание далеко-далеко за пределы суровой реальной.

Я выдохнул, отбросил карандаш и, прижавшись к стене, застыл. Рисунок был готов. Костер. Да, это был костер. Самый обыкновенный. О чем думало мое подсознание?

Я помню, как томно дышал, глядя на этот кусок бумаги. Голоса продолжали шептаться где-то в глубине висков. В голове вертелась ода и та же фраза – «это неправда, это все твои фантазии». И так раз за разом она появлялась перед моими глазами, ползла по стенам вдоль дверных проемов, небрежно разворачивалась и вновь возвращалась в голову.


– Тише, – шептал я им в ответ, – у меня почти получилось.

«Ты просто жалок, только посмотри на себя»


– Я почти дописал, осталось всего пару штрихов.

«Думаешь, я позволю тебе вновь опозориться»


– Мне надо это сделать…, – настаивал я.

Пришлось закурить. Сигарета высасывала из меня весь этот удушающий наплыв страха и отчаяния, голоса нехотя покидали голову, а мысли так рассеянно плыли по воздуху, что не составляло труда отречься от них на эти блаженные минуты. С трудом поднявшись на ноги, я поплелся на кухню. Ее несложно было определить по въевшейся грязи на кафели, грязной посуде, паре шкафчиков и еле работающему холодильнику. Никаких стульев и столов. Все максимально просто.

Никогда не получалось варить хороший кофе. Горчит. Однако, допив весь стакан, я прямиком шел за вторым. Противоречивость – основа мира.

Остановившись посреди комнаты, я задумался о времени и дате, но так и оставил это вопрос нерешенным. Моя рукопись пылилась на подоконнике под светом не самых теплых лучей осеннего солнца. Безразличный взгляд прошелся по ней, терзая презрением. Сколько же она в себе таила… Ежедневные порывы злости, проблески нервного смеха, пропитанные отчаянием. Ко всему прочему – безутешные сожаления о потерянном времени, пятнадцать пачек сигарет за три дня и несколько литров кофе.

«Ты же не собираешься браться за нее снова?»


– Не так уж я и глуп, к вашему сведению…

Ответив, я вдруг почувствовал в руках тяжелую пыльную стопку бумаг. Новая рукопись. Новая история. Она должна была им понравиться. Я ждал ответа на протяжении нескольких месяцев, но мое терпение становилось все требовательнее.


– Они пытаются принять решение, – шептал я себе под нос.

«Они пытаются придумать, как сообщить тебе это решение. Не будь так наивен. Мы все знаем, чем это кончится».


– Хватит!

Я бросил окурок на пол, поставил чашку недопитого кофе рядом с небольшим строением, напоминающем тумбочку, и вышел из комнаты.



– Территория для высокоинтеллектуальной молодежи, не ведающей о табаке? – Спросил я, вернувшись в реальность.


– Территория театра, то бишь общественного заведения, – почти моментально отрезала она, – так что брось сигарету.

Скорее всего, она была достаточно самоуверенной, потому что после сказанных слов развернулась и с победоносным видом зашла обратно в здание. Меня, к сожалению, или к счастью, не взволновали ее слова, поэтому я выкурил всю сигарету и только потом сдвинулся с места.

Гуляя по вечернему городу и сталкиваясь с идущими мне навстречу пустыми лицами, я все чаще вспоминал эту девушку, которая, как мне показалось, играла именно в той пьесе, которую мне посчастливилось увидеть. Время клонилось к десяти, поэтому я повернул обратно и с уверенным видом пошел к зданию театра в ожидании той дамы. Зачем я это делал, не знаю до сих пор.

Я простоял с незажженной сигаретой во рту не совсем долго, но за это время любой намек на людей исчез с улицы, и причина моего существования в этом месте торопливо вышла, пытаясь закинуть на плечо сумку. На этот раз на ней не было того нелепого наряда, а волосы аккуратно лежали на плечах. Наши взгляды встретились, но это не помешало ей пройти мимо, не сказав мне ни слова.


– В чем дело? – Спросил я, догнав ее.


– Ты о чем? – Испуганно ответила она, не остановив шага, и притворилась, словно совсем не узнает меня.


– Ты ничего не сказала по поводу сигареты, – промямлил я, продолжая держать ее во рту.


– Мне все равно, если честно.


– А в театральном платье тебе не было все равно.

Она резко остановилась, взглянув на меня строгим, уставшим взглядом.


– С тобой все в порядке? Ты хочешь, чтобы я сделала тебе замечание?


– Было бы неплохо, – усмехнулся я.

Она вытащила сигарету из моего рта и, грубо бросив на землю, стала демонстративно ее топтать.


– Доволен?

Я засмеялся так, чтобы не обидеть ее, но все же легкая неприязнь проскочила между нами.


– Ты такая смешная, – сказал я.

Она не обратила на эти слова внимания, но, заметив, что я все еще продолжаю идти рядом с ней, остановилась и посмотрела на меня взглядом мученика, но какого именно мне не известно. Как же приятно было осознавать, что мне все же удается разглядеть ее лицо. Казалось, ничего прекраснее этого момента не происходило со мной на протяжении долгих лет.


– Слушай, – начала она, вздохнув, – чего тебе?


– Ничего, – беззаботно ответил я, покачав головой.

Девушка возмущенно развела руками, пытаясь самой понять причину моего глупого и бесцельного поведения, и вновь устало вздохнула. Кажется, в ее голове созревали подходящие для ситуации слова. Я понял это по легкому движению губ и почти незаметным попыткам открыть рот. Однако, она гордо промолчала, покачала головой и снова поспешила в неизвестном мне направлении.


14

Возвращение домой всегда было для меня одним из самых прекрасных моментов. Однако обстановка моей квартиры порой угнетала: я так давно здесь не появлялся, что ней я казался таким чужим и беспомощным существом, что заставляло задуматься о переезде, ибо меня, человека достаточно свободного, ничего нигде не держало. Единственное, что притягивало меня в моей обители – балкон – символ фальшивой свободы, старательно дополненной безмолвными встречами с внутренним «я». Я включил одну из песен Queen (не подумайте, что я фанат, мой девиз – избегай любого культа, ибо это начало конца) и, слегка пританцовывая, выкурил сигарету, пытаясь максимально точно спародировать какого-нибудь пафосного актера из какого-нибудь не менее пафосного боевика.

Электронная почта оповещала о нескольких письмах, которые я не торопился открывать. Я уже заранее знал, что они «подписаны рукой» мамы и сестры, интересующихся о моем здоровье и состоянии. Я получил от них более пятидесяти писем, но до сих пор не понимал, какую они преследуют цель, изображая (хоть и неосознанно) из себя любящую семью. Я был бы намного лояльнее, будь они со мной искренними и открытыми. Их постоянно скептический настрой по поводу моего образа жизни был куда приятнее лживых переживаний и неохотной (хоть они этого и не признают) поддержки всех моих необдуманных решений.

Стоя на балконе и отдаваясь беззаботным мыслям, съедающим мой уставший разум, я невольно наблюдал за торопливым потоком людей под окнами. Моя квартира находилась недалеко от центра города, в связи с чем здесь всегда было многолюдно. По улице брели полуживые люди с такими потупленными глазами, что вызывало ощущение полного отсутствия у них самообладания. Я видел, как опрятная красивая девушка, разговаривая по телефону, прошла мимо бездомного (как я подумал) парня и вдруг остановилась. Лицо ее скорчилось в опечаленной гримасе, она что-то сказала в трубку, покопалась у себя в сумке и пошла обратно к тому парню, протягивая купюру. Тот неосознанно выхватил деньги из ее рук и, схватив свои пожитки, побежал прочь. Девушка недолго стояла в позе напрочь ошеломленного человека, потом выругалась в трубку, облегчила сердце и тоже пошла прочь. Она не была готова к той настоящей поддержке, которую оказывают бездомным. Скорее всего, ею руководило чувство долга. И это вовсе не говорит об ее лицемерной душе или недостаточном желании помочь бедному парню. Это говорит о ее безудержном стремлении, но неспособности быть похожей на людей, бескорыстно помогающих другим. Весь этот самобытный альтруизм не может быть присущ всякому доброму сердцу. Каждый из нас имеет свои пробелы, которые не стоит заполнять ради шаткого места в изменчивом обществе. Хотя бы для внутренней гармонии. Конечно, дело не только в этом, но, рассматривая большую проблему, часто приходится проводить параллели с ее небольшими, но значимыми частями.

Когда мне опротивело бессмысленное наблюдение за людьми, я опустился в кресло, в унынии которого провел оставшийся вечер. Обычно мой день заканчивался изнуряющим состоянием не столько тела, сколько души. Моральные принципы, не позволяющие мыслям легко отречься от тела и уйти на покой, угнетали каждую прожитую мною ночь. Так комично и грустно! Конечно, вас могли заинтересовать эти принципы, но единственное, что уместно о них сказать, – мои убеждения редко сходились с устоями окружающих, почти никогда. Но мне было наплевать, как в принципе любому другому уважающему себя человеку. Общественное мнение меня не особо волновало, в отличие от самих людей и образа их жизни. Я понял, что каждый из нас волен в своих действиях, конечно, если они не касаются жизни других. Какими же бесцеремонными бывают порой люди, развязно болтая о том или ином знакомом без толики сочувствия или безразличия. Но сколько же презрения в их словах! К чему я? Все эти болтуны обвиняют нас в игнорировании общественных устоев, но своего ярого протеста увидеть не могут. На самом деле, это не так важно. Важно то, что именно из-за таких людей беззащитные и робкие притворяются фальшивой копией искусственного идеала. Что может быть страшнее общественной кары? Вот о чем думает большая часть населения. А о том, чтобы провести дни жизни по своему желанию, даже не задумываются. Идиоты.

К удивлению, эти мысли нахлынули на меня, как нежданный ураган. Я еще долго пытался вспомнить, откуда вдруг могли возникнуть такие взгляды на жизнь, но ничего умного в голову не приходило. Мне лишь оставалось согласиться с тем, что это остатки идей, которые я оставил в прошлом, но и в это верилось с трудом. Помню раньше я как-то справлялся с обуревающими мою голову переживаниями, но сейчас от них было тяжело избавиться.


***

Я шел по холодным мокрым переулкам города в очередное издательство, где, возможно, давно уже “пылилась на полках” моя рукопись. Длинный шарф крепко сжимал шею, то и дело намекая, что я уже давно запутался в этой непростой жизни. А колени тряслись от морозного ветра, пронизывающего тело в самых незащищенных местах.

Осенняя пора всегда пробуждает в человеке бурю печальных эмоций. Возможно, мои слова покажутся стереотипными, но я все же заметил, как с каждым безвозвратно упавшим листком меланхолия, распространяясь по воздуху, оседала на серый, сонный город. В этом есть своя прелесть.

Мне не хотелось уходить с этих потаенных угрюмых улиц. Спрятавшись под широкими, но голыми ветвями одного из деревьев, я наслаждался самим присутствием в этом месте, вдыхал бодрящий воздух осени и понимал, что она была на вкус как подгоревший яблочный пирог. Внутри оставалась все та же изысканная, сладкая начинка, но облик терял всякую надежду на похвалу. Довольно сомнительная параллель, но при этом предельно ясная.

Холод пробирал меня насквозь, поэтому я пошел дальше.


– Нет, – ответил мне сухо главный редактор очередного издательства, где я оставил одну из своих рукописей.


– Как нет?

Презрительный взгляд в мою сторону.


– Почему?


– Однообразная речь, скучные диалоги, неуверенность, избитость и бесперспективность. Идея полный ноль.

Я должен был прислушаться к тем, кто остерегал меня от его честности и слишком откровенной прямоты. Однако он был прав.

«Сколько раз мы говорили тебе это?»


– Я…


– Я объяснял это сотни раз, – начал он спокойно, – почему ты не прислушаешься к моим советам?


– Потому что я не хочу писать то, что люди прочтут и выкинут. Я пишу то, что позволит им остановиться и подумать о проблемах, окружающих нас, о проблемах, которые мы в силе решить.


– Но где это решение? Где? – После небольшой паузы он продолжил. – Ты пишешь то, что просто-напросто въелось в твою голову. Ты когда-нибудь видел мастера, который в подробностях описал бы причину поломки холодильника, но не назвал бы решение этой поломки? Эта работа больше похожа на статью, а не книгу. Она сгодилась бы для популярных научных журналов.


– Их никто не читает. Но в любом случае, это все же книга.


– Книга, она должна манить человека в свой мир, отвлекать их от реальности, а твое произведение… В нем не то, чтобы не хочется быть, в нем невозможно находиться. Послушай, – вздохнул он, словно пытался меня успокоить, – не беги за тем, чего не видишь.


– Все, что я описал есть на самом деле. Я лишь загнал это в рамки абстракции.


– Мир лжет и бредит, ходит в «масках» и не способен отличить реальность от фантазий. Как думаешь, долго ли сможет такая книга продержаться в рейтинге, если конечно попадет в него?


– Думаю, долго.


– Мне кажется, нет.


– Вы не видите того, что вижу я.


– Конечно. Ведь все это лишь в твоей голове. Будь проще и пойми, что писать нужно не абстрагирующей головой, а искренними чувствами. Люди не хотят читать то, что не понимают. Им нужно что-то попроще, понятнее. Напиши любовный роман или комедийный рассказ.


– Кажется, все издательства говорят шаблонами.


– Можешь написать об этом эссе. Возможно, найдутся читатели среди таких же несостоявшихся писателей, как ты…

Я разозлился и, не позволив себе дальше выслушивать его до стыда глупые слова, яростно вышел вон. И только на улице я разглядел свою рукопись, валяющуюся в грязи и лужах, а из окна торчащую лысую голову редактора. Сколько же сил было во мне терпеть такое унижение в течение нескольких лет от разных издательств, что моего города, что из других мест. Мне стало очень грустно. Я помню, как тоска со скрежетом прорвалась в мою душу, и я позволили ей там властвовать. В тот момент ничто меня не могло успокоить. Я просто побрел по осенней улице и, наткнувшись на кофейню, решил зайти. К счастью, она была почти пустая.


– Черный кофе, без сахара, – сказал я бариста и сел за свободный столик.

Передо мной сидели две девушки, молчаливо глядящие в пространство. Скорее всего, у них произошло что-то довольно неприятное, отчего даже слова им не удавалось произносить без боли внутри. У одной из них под рукой лежал небольшой календарь с безликими куклами. Выглядело это довольно мрачно, особенно если представить их в детских руках. Кукла ведь отражение внутреннего мира детей. Черт, как символично! Когда девушка заметила мой взгляд, озирающий их столик, я быстро переключился на женщину, работающую за ноутбуком с такой неощутимой для нее скоростью, что я начал сомневаться в своих компьютерных навыках. Рядом с ней на столе аккуратно лежали толстые набитые вкладками ежедневники. И вот я задумался. Это ведь единственное доказательство ее усердного, многолетнего труда, и когда-нибудь она их просто выкинет, расстанется с тем, что составляло большую часть ее жизни.

Мне принесли кофе, и я продолжил долго и нудно наблюдать за ней. Все, что я успел запомнить или усвоить – не стоит делать поспешных выводов. Никогда, ни о чем и, конечно же, ни о ком.

Взгляд женщины падал на часы каждые пять минут, отчего я мог смело утверждать, что она кого-то ждала. На ней был нелепый большой шерстяной свитер, надетый на черную классическую юбку ниже колен. Цвет волос напоминал о полном отсутствии вкуса. Однако она глупо улыбалась неудачам. И хоть ошибок при работе было достаточно много, я видел на ее лице лишь улыбку. Никогда не понимал таких людей. Позитив должен заключаться в жизни, а не в отношении проблем. Эта улыбка лишь мешала ей работать. Будь у нее хоть толика злости и усердия, она наверняка уже перестала бы ошибаться. А еще будь я на ее месте, давно уже бился бы в нервном припадке.


– Добрый день, – услышал я.

К женщине подошла молодая высокая девушка с короткими русыми волосами и таким простым, совершенно неприметным взглядом, что складывалось впечатление, словно у нее и вовсе не было глаз.


– Добрый день, добрый, дорогая, – протараторила старуха, поднимаясь на ноги, чтобы поприветствовать девушку. Но та лишь безразлично поторопилась сесть, отчего женщина растерялась и в недоумении повторила за ней.


– Ну что ж, давайте посмотрим на изменения, – начала девушка.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4