Ростислав Марченко.

Гадюкинский мост



скачать книгу бесплатно

– Значит, договорились.

Мы с Иваном пожали друг другу руки и разошлись по своим делам.

На данный момент в моем распоряжении находились:

– три недавно полученные БМД-4М[1]1
  Экипаж: 2 + 6 человек десанта. Длина – 6100 мм. Ширина – 3110 мм. Высота – 2450 мм. Масса – 13 500 кг. Бронирование: противопульное. Двигатель: многотопливный дизельный, УТД-29. Удельная мощность – 37 л. с./т. Мощность двигателя – 500 л. с. (367 кВт). Подвеска: независимая, торсионная с телескопическими гидроамортизаторами. Запас хода – до 500. Скорость, км/ч: по дороге – 70; вплавь – 10.


[Закрыть]
моего взвода, вооруженные 100– и 30-миллиметровыми пушками и пулеметом ПКТ, с полным штатным боекомплектом, включая противотанковые управляемые ракеты в каждой;

– старенький, но находившийся в неплохом техническом состоянии БТР-Д гранатометчиков;

– двадцать семь бойцов, шесть из них из состава приданного мне пулеметно-гранатометного отделения;

– четыре водителя и командир взвода материального обеспечения, которые как бойцы мной не рассматривались;

– три загруженных сухим пайком и боеприпасами бортовых КамАЗа-43501 и доверху залитая дизельным топливом автоцистерна, обеспечивавшие в обозримом будущем практически все наши основные нужды;

– автоматический гранатомет АГС-17 с боекомплектом;

– крупнокалиберный пулемет «Корд» с пехотным станком, также с боеприпасами в лентах и цинках;

– два гранатомета РПГ-7Д; первый в укладке бронетранспортера ПГО[2]2
  ПГО – пулеметно-гранатометное отделение.


[Закрыть]
с нишами машины, заполненными сумками с девятью кумулятивными и двенадцатью осколочными и термобарическими гранатами к нему, второй (мой взводный) в укладке БМД № 442 Бугаева;

– двенадцать реактивных противотанковых гранат РПГ-26 в парашютно-десантных отделениях;

– три пулемета ПКП с тремя снаряженными лентами «сотками» к каждому и тремя ящиками с боеприпасами к ним в машинах: двумя с ЛПС[3]3
  Лёгкая пуля, стальной сердечник.


[Закрыть]
и одним с бронебойно-трассирующими;

– двадцать девять автоматов АК-74М, десять из которых с оптическими прицелами 9П29 «Тюльпан».

Личный состав ПДО и гранатометчики в своих разгрузочных жилетах 6Ш112 имели по восемь полных магазинов к ним. Дополнительно к этому, так же как к пулеметам, в боевых машинах хранились три ящика с патронами 7Н10, по одному ящику на каждую;

– три подствольных гранатомета ГП-25, по десять выстрелов к каждому;

– тридцать восемь современных осколочных оборонительных гранат РГО и столько же наступательных РГН у бойцов;

– средства связи в виде девяти радиостанций Р-187П1 «Азарт»;

– и наконец, мой ПЯ с двумя обоймами, дабы я мог с максимальными удобствами расстрелять струсившего при виде «Абрамса» бойца либо с таким же комфортом застрелиться.

КамАЗы Ивана, набитые боеприпасами и горючим дополнительно к наличному в боевых машинах, были в нашей ситуации неоценимым ресурсом, который следовало в максимальной степени беречь, куда бы нас ни занесло, однако сам он и его подчиненные моих бойцов усилить сильно не могли. Несмотря на то, что все водители были вооружены автоматами и хранили в кабинах бронежилеты и каски, к автоматам у них имелось всего лишь по два магазина на ствол, сам лейтенант был вооружен пистолетом и о СИБ[4]4
  Средства индивидуальной бронезащиты.


[Закрыть]
, естественно, не позаботился. Слегка сглаживали ситуацию разве что две новенькие переносные радиостанции Р-187П1 «Азарт», точно такие же, как у меня, моих командиров отделений и командиров пулеметного и гранатометного расчетов.

Полной номенклатуры боеприпасов в грузовиках, к сожалению, не было. Отсутствовали выстрелы к РПГ, ВОГи к подствольникам и ручные гранаты, которые первый батальон, не прекращавший процесса боевой подготовки, даже выдвинувшись к границе, видимо, не расходовал или имел достаточный тому запас заранее.

Изменять своё решение за время приведения подразделений в порядок оснований не нашлось, в результате чего, выбравшись на дорогу, колонна двинулась вперед, навстречу своей судьбе.

* * *

Подозрения о формате переноса, как и говорил старшина, оформились уже через несколько минут, при виде деревянного мостика через маленькую речушку, когда кто-то сзади загудел и по рации на связь вышел Петренко:

– Верба Десять – Топору Десять. Слова старшины Чибисова подтверждаю, местность та же, изменения незначительны.

Так как подозрения оформились в уверенность, я сверился с картой и воспользовался правом выбора маршрута. В результате, когда спереди слева мелькнул хорошо знакомый холм с не менее хорошо знакомой церковью на нем, буквально с ходу оказался выявлен примерный период провала – судя по отсутствию крестов и общему затрапезному виду храма, нашей несчастной группе посчастливилось навестить период правления Иосифа Виссарионовича. При Хрущёве и Брежневе, по моему предположению, движение на дорогах все же было более оживлённым, а сама церковь, серьезно пострадав от артиллерийского огня в войну, куполов до развала колхозов и передачи храма епархии с последующей реставрацией вовсе не имела. Любимая женщина ни разу не упускала случая вытащить меня к себе на малую родину, в село Коровино, и похвастаться как восстановленным там храмом, так и прочими достопримечательностями. Открытым оставался только вопрос провала в «параллельный мир», а не прошлое.

К географии и периоду я привязался, осталось только уточнить дату, что и произошло достаточно быстро. Колонна свернула на Коровино, и когда впереди появился целехонький помещичий дом с огороженным садом, уроки краеведения любимой сами по себе всплыли в памяти.

Данную усадьбу, превращенную немцами в опорный пункт, стерли с лица земли в 1944 году в ходе боев на линии «Пантера», однако от этого она не перестала быть проклятым местом. В июле 1941 года немцы захватили в ней полевой госпиталь, раненые которого позже почти целиком вымерли от голода и ран в организованном тут же лагере военнопленных. После войны останки погибших в плену бойцов были торжественно перезахоронены, и над братской могилой взяла шефство восстановленная на остатках старого фундамента Коровинская средняя школа, в музей которой меня тоже водили – потенциальная тёща была в данной школе завучем. Далее нужно было только поймать парочку аборигенов на улицах, чтобы выяснить, в мирное или военное время мы попали, и строить планы исходя из открывшихся обстоятельств. По закону бутерброда, на «колхозные тридцатые» я, впрочем, сильно не надеялся.

* * *

Так и оказалось. Аборигенов, достаточно активно пытавшихся исчезнуть с пути невиданных боевых машин, отловить сразу не удалось. Первого мы поймали только возле колхозной управы – огромного дома из почерневших брёвен под цинковой крышей. Продвинутость вестника цивилизации внушала – никакой грязи, к крыльцу вели деревянные мостки меж двумя зелёными газонами с посаженными там ёлочками.

Над крыльцом правления развевался красный флаг, так что хотя бы в одной вещи нам повезло – на оккупированные территории мы не угодили. Если повезёт еще больше, то и война пока не началась, что сразу же снимет множество возможных проблем.

Первым рассмотренным достаточно близко аборигеном оказался парнишка лет пятнадцати в стареньких коричневых штиблетах, заметно поношенных брюках и пиджаке, с выглядевшей чуть получше косовороткой под ним, а также рыжими вихрами, лезущими из-под суконной кепки-восьмиклинки.

– Здорово, малой! Сюда иди.

Заинтригованный парнишка подчинился.

– В Коровино мы сейчас попали, не подскажешь?

– Да, товарищ… А вы кто такой будете?

– А кто я такой, тебе знать не обязательно. И председателю твоему, который, похоже, сейчас в окно выглядывает, тоже не по чину. Сбегай к нему и скажи, что лейтенант Суровов свежую газету просит. Или несколько… Если «Красная Звезда» случайно окажется вообще хорошо будет. Скажи, что очень его прошу! Без печатного слова изголодались.

Догадка добыть начальный объем информации из прессы пришла экспромтом, ранее вопрос этот не обсуждался, но был сочтен мною гениальным решением, спасающим от множества проблем в случае, если в процессе общения кто-то сморозит аборигенам очевидную глупость. Времена не те, чтобы это серьезные проблемы не спровоцировало. «Бегут буржуины – кабздец Мальчишу; ползут буржуины – хана Мальчишу» или что-то типа того.

Данный временный период прямо живая тема для создания демотиватора по тому эпическому полотну жанра соцреализма, с засадой за углом двух мордатых мужиков на героического комсомольца в буденновке с книжкой классика социализма под мышкой. Остаётся добавить только надпись, разъясняющую суть картины «Односельчане лайкают местного блоггера».

Юноши с активной жизненной позицией, а местные комсомольцы именно такие, в этой связи через одного должны быть теми еще параноиками. Для нас вариант далеко не лучший, коли у подобного идеального комсомольца Коли с огнём в заднице хватит ума мобилизовать ячейку и попытаться вилами перебравшиеся через границу буржуинские «танки» заколоть, под прикрытием дробовика с утиной дробью. Не расстреливать же болванов, последнее может настроить власть на изрядно неконструктивный лад. Общение с Вождем гораздо лучше вести в свете кремлёвских кабинетов, а не в сумраке московской тюряги в компании пары-тройки зверообразных специалистов по мотивации.

Пачку газет притащил, видимо, мужик, разглядывавший нас в окно, тип лет пятидесяти на вид, в скромной синей рубахе с тонким кавказским пояском, с красным носом любителя накатить двести граммов для настроения и вислыми тронутыми сединой усами. Я оказался прав – он был в здешнем колхозе председателем. Вместе с ним из управы выскочил, щурясь из-под модных в эти времена круглых очков-велосипедов, непонятно почему радостный деревенский интеллигент с козлиной бородкой, в соломенной шляпе и черных нарукавниках, надетых поверх рукавов тоже заметно поношенного коричневого пиджака, а также смачная дива в теле, как будто сбежавшая с портрета доярки из фильма «Особенности национальной охоты» – длинное скромное платье из холстины с вышивкой, распираемое внушительной грудью, цветастый платок, наскоро наброшенный на голову, и пухлые щёчки, полные здорового румянца. Чуть позже непонятно откуда вокруг возникли и прочие хроноаборигены разного возраста, до этого, видимо, наблюдавшие за нами со стороны.

Стороны – а мой личный состав не выдержал и без команды полез из-под брони – внимательно рассматривали друг друга.

Реакция людей, в общем, не отличалась от нам современной. Девки и молодухи строили залётным мальчикам глазки, молодые парни ревниво косились на них и на нас, а подростки горящими глазами рассматривали наше оружие и боевые машины. Мужики постарше по спектру интересов больше относились к подросткам, разве что разделяя внимание ещё и по выправке да внешним видом. Особенно, когда я спрыгнул вниз, чтобы принять прессу и пожать руку тоже изнывающему от любопытства её хозяину. Интерес местных жителей стал ощущаться буквально физически.

– Здорово будем, товарищ лейтенант! Снетков, значит, Иван Агафонович, председатель буду «Красного пути».

– Лейтенант Суровов Александр Васильевич, командую данным подразделением.

– Держи свои газеты. С чем пожаловали, товарищ лейтенант? – От любопытства председатель, передавая мне пачку из десятка разномастных газет, не удержался.

– Собственно именно за газетами и заехали, узнать, что в мире творится. Пока задачу выполняли по лесам, одурели без печатного слова.

– Ух, молодцы какие, – между тем радостно заблажил деревенский интеллигент, горящими глазами рассматривая мои машины и бойцов на них, – уж вы-то, поди, покажете фашистам!

В известном месте всё сжалось как у рубящего прут на 36 миллиметров станка-гильотины. У меня во всяком случае. Надежды на лучшее не осталось, слова практически однозначно определяли период, в котором мы находились, – лето 1941 года, время перед немецкой оккупацией. «Закон бутерброда» – или же чья-то воля (что вероятнее) – действовал во всей красе.

Я огляделся по сторонам, стало жутко. Машину окружала все более и более увеличивающаяся толпа – густо стояли трупы, которые просто не знали об этом. Некоторые из них не доживут даже до следующего лета, многих за три года убьют каратели из немецких и куда более страшных, даже на их фоне, прибалтийских полицейских батальонов. Оставшихся ещё больше проредят голод и болезни оккупации, а потом по селу и прокатится фронт. В завершение среди доживших до освобождения пройдёт ещё и мобилизация, которая заберет всех пацанов, подросших под призывной возраст, и сумевших добраться до дома окруженцев постарше. Тех самых мальчишек, что сейчас с завистью рассматривают моих людей, оружие и боевые машины, многие из которых с фронтов последних лет войны не вернутся… Как бы, возможно, ни отличалась данная калька от оставшейся в моём прошлом, осознавать такой контакт с историей было реально страшно.

В этой связи первое, что требовалось сделать – это приступить к изучению газет и составлению планов наших дальнейших действий. Попадать в руки гитлеровских специалистов ни моим людям, ни технике решительно не стоило.

Однако для начала надо было разобраться с председателем и осмелевшими аборигенами, девы из числа которых уже начали попытки знакомиться с мальчиками.

– Как там дела на фронте, лейтенант? Скоро назад погоните фашиста? – Председатель изрядную часть оптимизма своего подчиненного, видимо, не разделял.

Врать ему не хотелось:

– Дела на фронте? Честно – не знаю. Отдельная задача, свежих данных из любых источников не имею. А те, что имею – секретные. Фашиста мы, конечно, погоним, но с эвакуацией всё же не затягивайте. Задница на фронте, если откровенно. Это всё, что я могу вам сказать.

Председатель нахмурился, счетовод тоже растерял свой выдающийся энтузиазм. Заминка пришлась как раз к месту, чтобы ей воспользоваться и закруглить наш разговор, пока кто-то из сельчан чего не заподозрил.

– Госпиталь в школе уже стоит?

Председатель кивнул:

– Четвертый день пошел, как разместился, раненых уже понавезли страсть…

– Времени у нас мало, мы сейчас туда поедем, связь с руководством будем искать. А газеты, если не возражаете, товарищ Снетков, с собой возьмём. Прочитаем – вернём.

– Да ладно уж, забирайте. Не каждый день, поди, ездите.

– Спасибо. Газеты свежие?

– «Звездочке» четвёртый день пошёл.

Я кивнул и, пожав председателю руку, и запрыгнул наверх. С датой мы теперь точно более-менее определились.

На данном этапе всё обошлось, однако надеяться, что долго обманывать аборигенов у нас получится – явная глупость. На одну оговорку не обратят внимания, на две посмотрят с недоумением, на третьей что-то заподозрят, а на пятой, пожалуй, и повязать попытаются. И ничем хорошим это не закончится.

Переход к Гитлеру я не рассматривал, оставалась сдача родимому рабоче-крестьянскому государству на определённых условиях. Условия мне могло обеспечить только руководство достаточно высокого уровня, до которого так просто не добраться. Требовалось обдумать варианты наших дальнейших действий, которые, впрочем, все до единого с госпиталя в школе и начинались.

Чтение прессы личным составом, когда я дал десятиминутную остановку у перекрёстка на добычу информации и военный совет, подтвердило мои предположения. Мы плавали летом 1941-го, касательно которого заметных расхождений с нашей родной историей личный состав, включая меня, Петренко и местных контрактников, не обнаружил. Впрочем, если объективно, информационная ценность даже армейской «Красной Звезды» была не высока: «Неся чудовищные потери, гитлеровские орды рвутся вперед» и тому подобный мусор. Тем не менее, мнение, что надо сдаваться Красной Армии и, эвакуировавшись в тыл, менять ход войны, было единодушным.

* * *

Последний, безусловно здравомыслящий, план развеяла жизнь. Подъехав к усадьбе, я увидел белый флаг с красным крестом над входом, две стоявшие перед домом полуторки, суету в окнах и десяток непрезентабельного вида бойцов в пилотках, неуклюже выставивших стволы винтовок с примкнутыми штыками из-за тополей центральной аллеи в направлении моих боевых машин.

Не лучший вариант для контакта с предками, но не всё было потеряно, стрелять по нам пока никто не торопился. Надо было высылать парламентёра, а кому им быть кроме лейтенанта Суровова? Вот именно, некому. Так что досылаем патрон в патронник у пистолета и автомата, ставим оружие на предохранитель и идём договариваться.

Не то что бы я был готов стрелять, однако, что бы кто ни рассказывал из современных мне сетевых коммунистов, встреченные колхозники жиром вплоть до председателя не лучились и достатком в глаза не бросались, так что и верить в холодную голову, чистые руки и горячее сердце любого встреченного мной сталинского особиста явно не стоило. Особенно если, как мне внезапно пришло в голову, он моё подразделение разоружит до выявления всех обстоятельств и тут внезапно появятся немцы. Как они в реальной истории к этому госпиталю заявились, примерно в определённое по «Красной Звезде» время.

Фердинанд Порше, Шмайссер и их коллеги захвату моих боевых машин и вооружения явно были бы очень рады. Предотвращение этого даже ценой жизни какого-то невменяемого м…ка есть не самый худший вариант, как бы грязно это ни выглядело. Позволить себя захватить или сдать подразделение кому-либо, кроме большого начальника в глубоком тылу, я не имею права – и это для меня однозначное решение. Без всяких других вариантов.

Выпрыгнувшая из люка невиданной боевой машины рослая фигура человека в невиданном камуфлированном обмундировании, бронежилете и предусмотрительно надетой вместо шлемофона каске, держащая в руках автомат с оптическим прицелом, видимо, произвела на бойцов немалое впечатление. Во всяком случае, когда я рыкнул в направлении ближайшего штыка: «Боец! Начальника госпиталя пригласи ко мне, быстро! Скажешь, имеется особо важная информация. Бегом!» – приказ был выполнен, хотя и после краткого шушуканья.

Сам боец побежал в сторону здания, а ко мне вышла другая фигура – щуплый узкоплечий политрук в измазанной травой гимнастерке с красными повседневными петлицами и звездой над угольником на рукаве, в таких же, как у счетовода, очках-велосипедах и с усиками, как у Адольфа Гитлера. В руке этот Терминатор держал наган. Начать задавать вопросы я ему не дал, представившись и с ходу затирая мозг:

– Командир 104-й отдельной специальной танковой роты лейтенант Суровов, вышел с территории Прибалтики из окружения. Большего, извините, сказать не могу. Свежая информация с фронта имеется? Когда последний раз раненых привозили? Подготовка госпиталя к эвакуации проводится?

Вопросы поставили политрука в тупик:

– Не понял, товарищ лейтенант? – на лице политрука, вовсе не лишенном налета интеллекта, отражалась лихорадочная работа мысли. Человек не знал, что мне ответить, или точнее – можно ли мне отвечать. Голос, однако, подвел ожидания – ни картавости, ни писка, приятный баритон явно образованного человека.

– Я спросил, свежая информация с фронта имеется? И когда от соединений впереди последнюю партию раненых привозили? И давайте после недели в лесах дату уточним. Сегодня пятое или шестое июля?

– Шестое… – Политрук явно не понимал, как можно потеряться в календаре.

– Замечательно! – Ситуация прояснялась, и я не ошибся. На дворе стояло 6 июля 1941 года, сегодня или завтра прорвавшие оборону наших войск немцы захватят данный госпиталь, команда на его эвакуацию запоздает, и прибывший на соседнюю станцию санитарный поезд тоже будет там захвачен со всем персоналом, который разделит судьбу раненых.

– Товарищ политрук, а давайте еще и часы сверим? Двигались ночами по лесам, трое суток, считай, не спали, а как отоспались – не то что во времени, в датах путаемся.

Собеседник кинул уважительный взгляд на мои машины, решил мне поверить и услужливо выхватил из кармана луковицу серебряных карманных часов с какой-то гравировкой. На часах было без четверти десять. Раскрытия по модели своих наручных я не боялся, обманчиво скромный кварцевый «Traser» P 6600 смотрелся в данной ситуации в самый раз, можно было даже радоваться за собственную предусмотрительность при выборе в магазине между ними и куда более понтовитыми часами G-Shock.

В завязавшемся разговоре под раскуривание «Казбека» я, чтобы таки не сморозить какую-нибудь глупость, прикрылся от расспросов обо мне, моих людях и моей технике завесой секретности. Политрук не настаивал, тем более что на наиболее серьёзный из них, который он вслух задать, впрочем, не рискнул – о погонах, торчавших на плечах из-под снаряжения, я предпочел сразу преподнести очевидную версию, рассеивающую возможные подозрения:

– Специальное полевое обмундирование, в роте на экспериментальной носке. Погоны – дополнительный демпфирующий элемент.

Начальник госпиталя, военврач второго ранга Заруцкий, оказался как две капли воды похож на свое изображение на мраморе портрета на братской могиле, добрый доктор Айболит, кем-то обряженный в мешковатую гимнастерку со шпалами на петлицах. И при его появлении меня второй раз за день реально продрало до самой глубины души.

К попадалову, с учетом множества прочитанных книг и просмотренных фильмов, я, в общем, был морально более-менее готов. Осознавать, что многих из окруживших машины сельчан скоро не станет, тоже было приемлемо. Однако спокойно смотреть в глаза человеку, знакомому по изображению на могиле, внезапно оказалось выше моих сил. Тем более такому человеку.

Военврач Владимир Владиславович Заруцкий до конца выполнил свой долг. Даже подхватив воспаление легких в лагере, он продолжал делать раненым операции и оказывать солагерникам всю возможную в его положении медицинскую помощь, давая им шансы выжить. Самому ему этого не удалось, однако выжившие пациенты и дети с внуками периодически навещали могилу спасителя. Последний приезжал еще в конце восьмидесятых.

Зревший у меня черновой план представиться, предъявить доказательства прибытия из будущего и получить канал связи со штабом армии или фронта окончательно был разрушен его рукопожатием, удивительно доброжелательной улыбкой… и кислой мордой явного особиста, маячившего за его спиной. Простой пехотный лейтенант навстречу бы так просто не заявился и так вальяжно независимо при всей интеллигентности начальника себя не вел бы. То, что на рукаве подозрительно качественной гимнастёрки с малиновыми пехотными петлицами известный нарукавный знак отсутствовал, почему-то не убеждало[5]5
  Лейтенант владеет темой званий и знаков различия сотрудников советской военной контрразведки крайне слабо, черпая знания в основном в сериале «Штрафбат» и тому подобном мусоре.
  Вообще, «в целях конспирации» с момента выхода в свет в мае 1936 года совместным приказом НКО и НКВД «Положения об особых органах ГУГБ НКВД СССР» сотрудники особых отделов войсковых частей носили форму одежды политсостава Красной Армии, что при переформировании Особого Отдела ГУГБ НКВД СССР в 3-е Управление наркомата обороны Советского Союза в феврале 1941 года не изменилось. Известные по кинематографу шевроны «щит и меч» к ношению сотрудникам данных структур (кроме центрального аппарата) были не положены даже в период нахождения в кадрах ГУГБ НКВД.


[Закрыть]
.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное