Валерий Роньшин.

Оригинал Хохолкин



скачать книгу бесплатно

© Валерий Роньшин, 2017


ISBN 978-5-4483-3951-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оригинал Хохолкин

Хохолкин был ба-а-а-а-альшой оригинал. Когда он смотрел на лужу, он видел там небо; а когда он смотрел на небо, он видел там лужу. В Москву Хохолкин ездил как в Тотьму, а в Тотьму ездил как в Москву. По утрам оригинал Хохолкин вставал лишь только для того, чтобы куда-нибудь перелечь. К примеру, завтракал Хохолкин всегда в ванне, куда «перелегал» с кровати.

Помимо кровати и ванны, Хохолкин ещё любил лежать у себя на балконе, на десятом этаже. И загорать… Внизу, по улицам, все куда-то бежали, спешили, торопились; натянув на себя рубашки, юбки, часы, трусы; набив сумки всевозможными предметами, а го?ловы – всевозможными проблемами… А оригинал Хохолкин лежал себе на своём балкончике, абсолютно голый, и абсолютно никуда не спешил. Потому что у него был воскресный день. Причём – постоянный. Это у других воскресенье заканчивалось и начинался понедельник, а у оригинала Хохолкина воскресенье заканчивалось – и снова начиналось воскресенье.

Тут, конечно, возникает вопрос: почему у всех – понедельник, вторник, среда… А у Хохолкина – воскресенье, воскресенье, воскресенье… Такого просто быть не может!.. А вот и может. Не забывайте, что Хохолкин был ба-а-а-а-альшой оригинал. «Ну а откуда у него тогда деньги берутся, если он целыми днями на балконе валяется?» – поинтересуется какой-нибудь дотошный читатель. А ниоткуда. Откуда счастье с любовью берутся?.. Денег, счастья и любви всем всегда не хватает – вот все всегда и бегут за счастьем, деньгами и любовью. А оригинал Хохолкин никуда не бежал, ему вполне хватало и того, и другого, и третьего. Ещё и лишнее оставалось.

Вот такой он был везунок – помимо того, что оригинал.

Хохолкину везло буквально с с?мого утра и до с?мого вечера. Проснётся утром – уже, считай, повезло; уснёт вечером – опять, считай, повезло. А уж как ему днём везло – это просто фантастика. Если одна дверь не открывается, так обязательно другая откроется; если одна любимая на свидание не является, так обязательно другая заявится. Или вот, скажем, уйдёт поезд из-под носа Хохолкина, а ему тут же другой поезд под нос подают.

Поезда – это вообще отдельная песня. В поездах у оригинала Хохолкина самое любимое место было – верхняя боковая полка у туалета. Он её всегда брал. А вот страховку никогда не брал. И кассирши, бывало, за это на него обижались и думали мстительно: «Ах, ты страховку не берёшь, ну тогда получи верхнюю боковую у туалета». А Хохолкину только этого и надо. То есть опять, считай, ему повезло. Так что голого Хохолкина голыми руками не возьмёшь. Ну как, спрашивается, можно взять голыми руками человека, который любит ездить в плацкартном вагоне, на верхней боковой полке у туалета? Это всё равно, что лишить чёрной икры того, у кого самая любимая икра – кабачковая. А оригинал Хохолкин в смысле еды ещё и «покруче» был, потому что его любимой едой были – хлеб с водой.

Похлебает Хохолкин вкусненькой водички с хлебушком – и на балкон.

Загорать. Или книжку читать. Книги оригинал Хохолкин читал весьма оригинальным способом – задом наперёд. В особенности – биографические, про великих людей. Вначале Хохолкин читал в самом конце про то, как великий человек умер; затем, в процессе чтения, герой постепенно молодел, становясь всё менее великим; следом за молодостью шла совсем уж не великая юность, далее отрочество и детство; потом, соответственно, рождение, эмбриональный период и зачатие. Ну и в самом конце, вернее, в самом начале, герой окончательно исчезал из этого мира. И получалось, что действительно всё равно, откуда и куда книжку читать – от начала ли к концу, от конца ли к началу… Из больших русских писателей Хохолкину больше всего нравился Даниэль Дефо. Чтобы вас это не удивляло, ещё раз напомним: Хохолкин был ба-а-а-а-альшой оригинал, потому-то Дефо у него и «ходил» в ба-а-а-а-альших русских писателях. Частенько, лёжа на балкончике, Хохолкин воображал себя Робинзоном Крузо на необитаемом острове.

А надо сказать, что воображалка у Хохолкина было ОГО-ГО какая. Не хуже соображалки. К примеру, Хохолкин мог по утрам, смеха ради, мысленно встать, мысленно сделать зарядку и мысленно отправиться вместе со всей страной на работу; то есть мысленно выйти из дома, мысленно дойти до метро, мысленно спуститься по эскалатору, мысленно сесть в переполненный вагон, ну и так далее. И всё это он проделывал исключительно в голом виде.

Со временем, Хохолкин так наловчился мысленно ходить и ездить туда-сюда в чём мать родила, что мысленно объехал и обошёл голым весь земной шар. Побывал и в Австралии, и в Африке, и на Северном полюсе, где, кстати сказать, слегка простудился; всё-таки в голом виде по Северному полюсу лучше не фланировать, даже и мысленно.

А ещё оригинал Хохолкин мысленно сочинял оригинальную музыку, которая была намного оригинальнее, чем музыка Моцарта, Бетховена и Чайковского вместе взятых. Но так как Хохолкин был оригинал, то он своей музыкой меломанов не радовал, а радовался ей сам.

«Да как же можно своей радостью с другими не делиться?» – скажет кто-то. А вот и можно. Трудно, но можно. У меня, к примеру, жена есть, так я с ней лет десять уже не общаюсь. Хотя порой избежать общения очень трудно – живём-то в одной квартире. Так что, в принципе, всё возможно, и даже то, что невозможно. Тем более, что Хохолкин – как мы его уже неоднократно позиционировали – был ба-а-а-а-альшой оригинал.

А ещё оригинал Хохолкин был оригинальнейший поэт. И знаете почему? Потому что за всю свою жизнь он не сочинил ни одного стихотворения. Стихи же других поэтов Хохолкин читал так же, как и прозу прозаиков – то есть задом наперёд. И очень даже оригинально выходило:

 
                              Что кинул он в краю родном?..
                              Что ищет он в стране далёкой?..
                              В тумане моря голубом,
                              Белеет парус одинокий!..
 

Или:

 
                             Как гений чистой красоты,
                             Как мимолётное виденье,
                             Передо мной явилась ты!
                             Я помню чудное мгновенье!..
 

Ну что ещё можно сказать оригинального про оригинала Хохолкина кроме того, что он был ба-а-а-а-альшой оригинал?.. Именно «был», потому что его уже нет. Лежал себе Хохолкин, как обычно, – в воскресенье, на балкончике да на солнышке, а потом вдруг – фьють! – и пустое место!.. Всё есть как есть, а Хохолкина – нет как нет. И никаких тебе похорон, могил, кладбищ… Ай да Хохолкин!.. Ай да оригинал!..

Бог Гаврилкин

Гаврилкин был Бог – Вездесущий и Всемогущий… И хотя Землю создал не Бог Гаврилкин, а другой Бог – Хохолкин, Гаврилкин тоже к созданию Земли «руку приложил» – положив всему сущему на Земле пределы. А вдобавок к этому, ещё и расставив по всей Земле ловушки. И если кто-то выбирался из одной ловушки, то тут же попадал в другую; а если выбирался из другой, то сразу же оказывался в третьей… Словом, каждый житель Земли, вплоть до последнего микроба, находился в перманентной ловушке.

А ещё Бог Гаврилкин сделал так, чтобы на Земле низ был снизу, а верх – сверху; чтобы соль была солёная, а сахар сладкий; чтобы за зимой шла весна, а не наоборот… Хотя поначалу-то Бог Гаврилкин как раз собирался сделать всё наоборот: сахар – солёным, соль – сладкой, низ – верхом, верх – низом. Прыгнули бы вы, к примеру, с шестнадцатого этажа и полетели бы не вниз, а – вверх. И так бы всё летели… летели… летели… До бесконечности.

А ещё Бог Гаврилкин знал о том, о чём ни один житель Земли даже понятия не имел. Бог Гаврилкин знал, что Земля есть не на самом деле. А на самом деле её нет. Нет ни лесов, ни полей, ни морей… ни… ни… ни… НИ-ЧЕ-ГО… Как такое может быть?! Ещё и не такое может быть. Вот, скажем, Вселенная… Впрочем, о Вселенной скажем в другой раз. А хотя – почему в другой?! Можно и сейчас сказать: Вселенная не одна; Вселенных – бесчисленное множество; они вложены друг в друга, как матрёшки; причём каждая следующая Вселенная, в отличие от следующей матрёшки, не меньше, а – больше предыдущей. Как так?! А вот так. Парадокс. Но только с человеческой точки зрения – парадокс, а с божественной – аксиома. Уже вторая.

А первая аксиома – это про Землю, которой на самом деле нет. Кое-кто из людей всё ж таки смутно догадывался, что Земли на самом деле нет; ну там философы всякие, которые утверждали, что «мир есть – ничто». Ну или там поэты разные, которые писали, что «жизнь – это сон». Но все эти догадки были чисто теоретическими; в порядке, так сказать, философского домысла или художественного вымысла. А вот Бог Гаврилкин знал точно, что Земли нет.

Когда-то Земля, разумеется, была. Была… была… была… да и сплыла.

Куда?..

Бог знает – куда. Гаврилкин.

И осталось от Земли одно лишь эхо (фигурально, конечно же, выражаясь). А «эхо», если кто не в курсе, – это нимфа, которая высохла от любви так, что от неё остался один лишь голос.

Но не в этом суть.

А суть в том, что на Земле, которой на самом деле не было, всё было как на самом деле; а на самом деле было не на самом деле. А как было на самом деле, никто не знал. Никто кроме, опять же, Бога Гаврилкина… В общем, не будем долго лить воду в дырявый кувшин, а перейдём от экспозиции сразу к кульминации.

Мёртвых на Земле больше, чем живых; умных меньше, чем мёртвых; дураков больше, чем умных; живых меньше, чем дураков… Это понятно? Или ещё раз повторить?

Вот потому-то Бог Гаврилкин и знал истинную цену как всему человечеству в целом, так и каждому отдельному человеку в частности.

Но Бог Гаврилкин не стал – образно говоря – проворачивать фарш обратно, или – говоря ещё образнее – из рыбного супа делать обратно аквариум с рыбками. Он оставил людей такими, какие они есть – нелепыми дон?льзя. Им было совершенно неважно, что их жизнь им только кажется; а было важно лишь то, что им кажется, что это их жизнь. Свои ощущения они принимали за действительность, а действительность принимали за свои ощущения. И когда они не ошибались, они всё равно ошибались; а когда они ошибались, они всё равно не ошибались.

Так вот они и жили – вставали для того, чтобы лечь; ложились для того, чтобы встать. Безудержно мечтали, надеясь, что найдётся какой-нибудь дурак, который осуществит все их мечты. И не было такой ситуации, из которой бы люди не смогли бы не выйти с позором.

При этом люди, без ложной скромности, сами себя считали людьми; а на самом деле людей среди них было раз-два и обчёлся. Остальные же все были форменными животными; за исключением тех, кто был форменной травой. Просто те, которые жили чувствами – были просто животными; а те, которые жили умом – были умными животными.

Чтобы хоть как-то людей очеловечить, Бог Гаврилкин сунул им под нос божественную истину – что: всё равно. Без разницы: сидеть ли в барах – сидеть ли на нарах; лежать ли в больницах – лежать ли на пляжах… «Одна фигня», как говорится. Но люди упорно воротили нос от этой «фигни», ну то есть от этой истины; потому что всю свою жизнь только и делали, что налаживали и налаживали эту самую свою жизнь, налаживали и налаживали… Но сколько бы они её ни налаживали – жизнь их налаживалась только после их смерти. Потому что – как уже был сказано – Бог Гаврилкин всему на Земле пределы положил. Поэтому молодость проходила так же быстро, как и старость; а старость проходила так же быстро, как и молодость.

В общем, мои маленькие читатели и читательницы, чтобы не отнимать у вас много времени, которого у вас и так-то с «гулькин нос» – всего-то несколько десятилетий, перейдём от завязки прямо к развязке.

Бог Гаврилкин сидел на лугу и пас коров. То есть, по сути, делал два разных дела; причём делал их одновременно – и сидел, и пас. Как это он так умудрялся?! Ну, так ведь Гаврилкин – Бог. Он в этот момент ещё и третье дело делал – на небо смотрел. А по небу, клиньями, улетали на юг птицы. Не все, конечно, а только те, кто поумнее.

А по лугу мимо коров и Гаврилкина шли две девушки. Местная и приезжая. Местную Гаврилкин про себя называл – «курочка», потому что у неё были куриные мозги.

– Привет, Гаврилкин, – помахала рукой «курочка».

– Гы-гы-гы… – ответил ей Гаврилкин, пуская слюни.

– Как поживаешь, Гаврилкин?

– Гы-гы-гы… – таращился на неё Гаврилкин.

– А это кто? – спросила у местной приезжая.

– Да здешний дурачок, – ответила местная.

– Ну, пока, Гаврилкин, – помахала она Гаврилкину.

– Гы-гы-гы, – ответил ей Гаврилкин, ковыряя пальцем в носу.

– Пока-пока, – помахала Гаврилкину и приезжая.

– Гы-гы-гы, – ответил и ей Гаврилкин, почёсывая себя пониже живота.

Девушки ушли. А Гаврилкин остался сидеть на лугу, пуская слюни из носа и сопли изо рта. Вернее, наоборот. Впрочем, ему было без разницы, откуда что пускать. Ибо Он был Бог.

Дурак Емелин

Жил на свете дурак Емелин. И решил он жениться. Дело было так. Шёл дурак Емелин по улице и увидел на балконе пятого этажа бабочку. Вернее – бабу. По имени Любенька. И сразу же решил на ней жениться. Любенька – не против.

– Только, – говорит, – вначале зайди ко мне в гости. Посмотри, как я живу.

Зашёл дурак Емелин. И в ту же секунду угодил в паутину.

Дело в том, что вся квартира была опутана липкими нитями. Да не тонкими, а с добрый канат толщиной. А под потолком, в углу, сидит Любенька, руки-ноги враскоряку. Ни дать, ни взять – паучиха.

– Ни хрена себе! – поразился Емелин такому обороту событий.

А Любенька уже по паутине спускается, клацая ядовитыми челюстями. Хорошо ещё у Емелина правая нога свободно болталась. Он ею с размаху ка-а-к даст Любеньке! И пока та в себя приходила, высвободился из паутины и – бе-жать!

Впрочем Емелину, как и положено дураку, эта история впрок не пошла. Через пару дней ему опять жениться хочется.

На сей раз познакомился он с Алёнушкой. Симпатичной девушкой в очках. И пригласил её в ресторанчик.

– Не желаете ли моё сердце? – этаким фертом подкатывает.

– Сердце не желаю, – отвечает Алёнушка. – А вот от печёночки не откажусь.

Тотчас явилась жареная печёночка с жареной же картошечкой. И Алёнушка жадно набросилась на еду. Ест-ест, а изо рта у неё слюни капают. Прямо на белоснежную скатёрку. И куда капля попадает, там сразу же дырка образуется.

Пригляделся дурак Емелин к девушке в очках повнимательнее и видит – язычок-то у неё раздвоенный. Тут-то до Емелина и дошло, что перед ним – ядовитая очковая змея.

А Алёнушка тем временем шею вытянула и говорит ласково:

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Дурак Емелин ноги в руки и – бе-жать!

После таких сюрпризов ему и жениться-то почти расхотелось. Вот так невесты – думает – одна паучихой оказалась, другая – очковой змеёй. Неужели уж совсем хороших девушек не осталось?.. Только он это подумал – глядь! – навстречу ему идёт хорошая девушка. Вся в косметике, татушках, пирсинге и с сигареткой… Словом – настоящая русская красавица!

И зовут её Варенька! И квартира у неё в центре! И денег у неё куры не клюют!..

Короче, вскоре настал такой момент, когда дурак Емелин лёг на пол и сказал:

– Любимая, вытирай об меня ноги.

Вареньку не пришлось долго упрашивать. Они поженились. И Варенька дала мужу ласковое прозвище – Чубчик. Очень оно Емелину нравилось. Бывало, по утрам Варенька зовёт:

– Чубчик! Чубчик! Пошли скорей гулять!

И дурак Емелин радостно бежит на зов любимой. А с гулянья придут, Емелин сразу же к своей персональной мисочке несётся… И всё бы хорошо, одно плохо: нет в квартире у Вареньки зеркал. Ни тебе побриться, ни просто так поглядеться.

И вот однажды (после сильного дождя) глянул дурак Емелин в лужу на асфальте и… остолбенел! Потому что из лужи на него смотрела белая собачка. С розовым бантиком на шее.

– Любимая, – спрашивает Емелин, – почему ты мне не сказала, что я превратился в болонку?

– Так не в дворнягу же, – отвечает Варенька.

– Что значит – не в дворнягу?! – возмутился Емелин. – Я стал собакой! Понимаешь?! Собакой!

– Ну и что? – пожимает Варенька плечами. – Я же тебя кормлю?

– Ну кормишь.

– Гулять вывожу?

– Ну выводишь.

– Так что тебе ещё надо?

– Но я же – человек! – заорал Емелин.

– А мы об этом никому не скажем, Чубчик, – почесала ему за ушком Варенька.

Емелина до того разозлил этот жест, что он взял да и цапнул любимую за ляжку.

– Взбесился! – завизжала Варенька и вышвырнула дурака Емелина из дома.

И с тех пор стал Емелин жить на пригородной станции. Под платформой. Вместе с другими бездомными собаками. А питаться – на помойках. Никто ж не виноват в том, что ты дурак.

Капитан Капитонов

Ой ты гой еси, капитан морской! Про тебя нашу песнь сложили мы. Смело ведёшь ты корабль свой по морям да по волнам. Ни один волосок не дрогнет на твоей голове-головушке. Хотя навстречу тебе движутся ураган Галина, тайфун Полина и смерч Марина.

А в далёком далеке ждёт-пождёт капитана своего Капитонова его любимая Настенька. Сколько уж к ней кобелей всяких-разных подкатывалось да подмазывалось. Никому Настенька не отдала даже пяди плоти своей.

А капитан Капитонов всё бороздит и бороздит бескрайние и безбрежные океанские просторы; всё преодолевает и преодолевает безмерные и безразмерные нап?сти и невзгоды; твердою рукой ведя корабль свой через тернии тернистые прямёхонько к звезде своей путеводной – ненаглядной Настеньке.

Но не дождалась, ох, не дождалась капитана Капитонова отрада души его капитанской… А всё потому, что шли по дороге строем пионеры былых годов.

Туру-ру-ру-ру!.. – трубил в трубу трубач.

Бам-барабам-бамбам!.. – барабанил в барабан барабанщик.

Идут пионеры былых годов. Подтянутые. Молодцеватые. Девяностолетние…

– Кто шагает дружно в ряд?! – спрашивали они сами себя.

И сами же себе отвечали:

– Пионерский наш отряд!

А навстречу пионерскому отряду несётся по рельсам трамвай. И рулит им водитель Николай.

– Сторонииииииись! – зычно кричит он пионерам-пенсионерам, потому как совсем без тормозов.

И все сторонились… Все, да не все… Последний пионер что-то замешкался. А Настенька в последний же миг выхватила его из-под колёс своими сильными девичьими руками. А саму себя выхватить не успела… Лежит на рельсах перееханная.

Пионеры пионерский салют отдают геройской Настеньке.

Отец Варений отходную читает над отходящей Настенькой.

Бегут по небу облака… По земле течёт река… А Настенька никуда уже не побежит и тем более не потечёт. Так и будет лежать-полёживать до второго пришествия, а может даж и до третьего.

А капитан Капитонов в океане морском знать не знает и ведать не ведает обо всех этих сухопутно-шекспировских страстя?х-мордостя?х. Но что-то чует душа его морская и что-то щемит сердце его капитанское… И как в воду глядел Капитонов. Принесла ему через моря и океаны чайка белокрылая в клюве своём ве?стушку печальную. Нет, капитан Капитонов, больше у тебя любимой Настеньки.

Нет-таки нет… Нет-таки нет… Нет-таки нет…

Стонет и плачет капитан Капитонов и бьётся о борт корабля. А вместе с капитаном стонут и плачут и бьются о борт волны морские. И белоснежные чайки заходятся в криках-воплях: аа-аа-аа! И безмолвные рыбы раздирают свои жабры в безмолвных же рыданиях. И чёрное от горя солнце нависло над чёрным от горя Капитоновым.

Нет-таки нет больше любимой Настеньки!..

Грызёт капитан Капитонов от ярого отчаяния дощатую палубу, прогрызая её аж до самого до трюма, где контейнеры с лимонами. Но хоть ты и все лимоны изгрызи, капитан, вместе со всеми контейнерами, а жизнь слаще не станет; не вернётся уж к тебе боле твоя любимая Настенька ни вживе, ни въяве; и тело её, трамваем перееханное, не сошьёшь, не склеишь.

Как морской воды в рот набравши, возвращается капитан Капитонов из дальнего похода в порт приписки. Оркестр на пристани «По морям, по волнам» играет. Морячк?в их любимые моря?чки встречают-привечают… А Капитонов один-одинёшенек с пристани шагает, мрачнее самой мрачной тучи.

– Капитан, капитан, улыбнитесь! – кричат ему грузчики в порту.

Не улыбается капитан Капитонов.

Подходит он к дому своему родимому, где гнёздышко семейное с любимой свито было. Нет больше гнёздышка семейного. Нет больше дома родимого.

Куда ж теперь идти капитану Капитонову? Куда ж ему теперь нести печаль свою печальную?.. И пошёл капитан Капитонов в глубоком горе в бар «Залей кручину» – заливать свою кручину. Вначале, конечно же, за тех, кто в море, выпил. А затем, конечно же, за свою любимую Настеньку – один стакан, второй, третий… И вот уж барменша отвратная кажется ему его любимой Настенькой. Капитонов хвать её и – в церкву. Под венец.

Отец Варений обряд венчальный совершает.

Святые на иконах головами с нимбами качают: «Где же твои глаза, капитан Капитонов, где же твои глаза?..»

И словно бы пелена спала с глаз капитановско-капитоновских, и увидел он не милую свою Настеньку, а барменшу в истинном её обличии: с челом бесстыдно размалёванным, с одёжкой, сраму не прикрывающей… И встрепенулась душа капитанская, словно конёк морской, и опять в моря? и океаны запросилася.

И ушёл капитан Капитонов в моря?-океаны.

И идёт он там по воде, аки по суху. А следом за ним трамвай по воде, аки по рельсам, поспешает; а в трамвае том водитель Николай белы рученьки заламывает, грех свой великий замаливает; кручинится да сокрушается, да прощения просит у капитана Капитонова.

– Езжай, – говорит ему Капитонов, – и больше не греши.

И прощённый Николай мчит на трамвае своём навстречу утренней заре. А в трамвае сидят пионеры былых годов. Сидят чинно и ладно да складно пионерскую песню поют:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2