Роман Суржиков.

Ферзь – одинокая фигура



скачать книгу бесплатно

И, наконец, Дим. Это совершенно особый человек. Он – пситехник-оперативник, ранг – ладья. Все три начала – воля, интуиция, анализ – развиты в нем в совершенстве. Нескольких минут Диму достаточно для того, чтобы узнать о первом встречном больше, чем тот знает о себе сам, и развернуть человека в нужном ему, Диму, направлении. В дополнение он атлетически сложен, владеет айкидо и джиу-джитсу, отлично стреляет и взирает на окружающих с высоты богатырского двухметрового роста. Он – Илья Муромец и Остап Бендер пситехники в одном лице. Его уровень – это захват заложников, угон воздушных судов, допрос обвиняемых в особо тяжких преступлениях, составление портретов серийных убийц. Катеринами петровскими Дим иногда занимается по той причине, что все, названное выше, случается в Киеве довольно редко. Украинцы – спокойная нация, как ни крути.

Вот, собственно, все. Посторонние люди, не состоящие в отделе, бывают у меня редко. Я – аналитик, мое дело – изучение материалов, составление портретов, экспертиза мест и обстоятельств происшествий, изредка посмертное сканирование – как вчера. Есть некая ирония в том, что пситехник – по определению, мастер общения с людьми – на девять десятых занят бумажками и фотографиями. Иногда бывает тоскливо от этого. Как этим утром.

Я заполнил несколько отчетов, ответил на пару писем, отослал обратно в следственный неполную заявку на экспертизу, составил психологические портреты по фото двух подозреваемых. Все это время на заднем плане сознания неотступно висели вчерашние картины, и я мог отделаться от них, и, как профессионал, даже должен был, однако не делал этого. Картина была неполна, лишена внутренней сути, бессмысленна, и это не давало покоя.

Когда вошла Бетси с двумя чашками капуччино, я спросил:

– Как по-твоему, какой смысл в самоубийстве?

Девушка ставит чашки и прижимает руки к груди:

– Ох, это так печально! Просто ужасно, что такое случается.

– Ужасно – не то, что случается, а то, что вынуждает. Картина восприятия претерпевает деформацию, нарушается критичность и адекватность оценок, в центре, так или иначе, стоит сверхценная идея. Что приводит к ее возникновению?

Бетси мгновенно понимает, что сейчас я настроен отнюдь не на эмоциональное сочувствие, деловито садится, чуть хмурит брови.

– Начинается с фрустрации, я думаю. Человек голодает по одной из основных потребностей – и восприятие сужается, да?

– Конечно, но дальше фрустрация обрастает механизмами компенсации. Прыщавый парень, которого с детства сторонятся девушки, скорей прочно засядет в Интернете, чем повесится, верно? И киллер вряд ли покончит с собой от угрызений совести, а вот добрый отец семейства, который случайно сбил машиной школьницу – вполне может.

Белла теребит локон на виске – есть у нее такой якорь для сосредоточения.

– А если прыщавого парня все-таки полюбит девушка, приласкает и пообещает выйти замуж, да? А потом бросит его ради накачанного боксера – да? Это уже создаст неплохую предпосылку для суицида.

– Правильно говоришь, компенсаторные механизмы отключаются, человек берет то, что дают, и насыщает свой голод.

Но, в то же время, я-образ оказывается не защищен. Если в этот момент следует удар, он минует барьеры и поражает самооценку, самоидентификацию. Внимание фокусируется на собственной ущербности. Причем…

– Причем?..

– Причем ущербность, которая прежде была замаскирована защитами и вытеснена, теперь прекрасно осознается. В этом соль! Сознание оказывается подчинено навязчивой идее. Нарушение я-образа плюс навязчивая психотравмирующая идея. Похоже на правду?

– Ты умница!

– Возможно. Но дальше у нас трудности. Предположим, самоубийца выбирает не просто смерть, как мгновенное избавление, а смерть мучительную. Зачем?

– Мазохизм, – отвечает Бетси без тени запинки. – Родители не давали ребенку тепла и любви в детстве, часто наказывали и унижали, да? У него выработалось презрение к себе. А боль и страдания он воспринимает как знак любви. Это так гадко!

– Не подходит. В посмертном эмофоне были бы оттенки удовольствия, наслаждения – а этого нет.

– Тогда, может быть, вина? Ну, искупление за счет страдания, да?

Вот тут в мой кабинет (если так можно назвать эту клетушку) входит Дим. Похоже, сквозь дверь он слышал последнюю фразу, и на лице его теперь одобрительная улыбка.

– Привет, ребята! Правильные беседы ведете, одобрямс. Владя, идем.

– Куда?

– Сан Дмитрич прибыл.

Наиболее важное Дим предпочитает обсуждать в курилке. Он говорит: никотин плюс свежий воздух замечательно ускоряют мысли. Капитан Прокопов в ожидании нас задумчиво пыхтит «примой». Лицо у него несколько озадаченное, но эфир насыщен уверенностью. Он встает, жмет руки, здоровается, и мы с Димом ясно понимаем: следователю есть что сказать.

– Ну? – спрашивает Дим. – Каковы новости?

– Следствие установило, – говорит Сан Дмитрич. Он – обстоятельный крепкий мужик за сорок, он любит слово «установить».

– Что установило?

– Да, практически, все. Значит, отпечатки пальцев. На емкости с кислотой, на стакане, стенках ванной и кафельной плитке найдены только отпечатки Петровской. На кафеле их много, некоторые смазаны. Петровская билась в агонии, значит. Из чего следует, что умерла именно там.

– Угу, – говорит Дим.

– Потом так. Ладони Петровской испачканы в крови, а стакан и пузырек – нет. Значит, отпечатки оставлены ею при жизни, и больше того, до наступления агонии. Если бы стакан вытерли, а затем прикоснулись к нему рукой трупа, на стекле были бы частицы крови. Теперь. Консьерж – дедок, но в крепкой памяти – подтверждает целиком и полностью показания свидетеля Карася. Карась пришел без цветов в 6—25, дедок еще остановил его и переспросил, и даже удивился, что кто-то идет к Петровской. К ней в последнее время никто не ходит, говорит. В 6—28 Карась уже позвонил в милицию.

– Угу, – говорит Дим.

– Теперь, судмедэксперт. Все ясно как божий день: перфорация стенок горла, кровоизлияние, заполнение кровью трахей, асфиксия. Других травм, ссадин, кроподтеков, следов насилия на теле нет, имеются только ушибы на руках – вследствие, значит, конвульсивных движений. Смерть наступила не позже шести и не раньше четырех тридцати. Приняла кислоту, значит, не раньше трех тридцати. По словам деда, за это время в дом вошли только четыре человека, все жильцы, консьержу знакомы, нами опрошены. Причин подозревать их нет.

– Угу, – говорит Дим.

– Есть все основания, значит, классифицировать смерть как самоубийство.

– Согласен, – говорит Дим. – Пситехэкспертиза подтверждает.

– А цветы? – спрашиваю я. – Что известно о них?

– О цветах, – отвечает Сан Дмитрич и потирает затылок. – Данных, конечно, мало. Но кое-что есть. За три дня до смерти, в воскресенье Петровская вернулась домой около девяти вечера с этими самыми цветами. Вид имела странный – так говорит консьерж. Что он называет странным – тут вопрос открыт. Он спросил: «От кого красота такая?», – на что Катерина лишь печально качнула головой и прошла мимо.

– Где продаются цветы?

– Тьхе, спросите! Не менее пятидесяти точек по городу, куда завозят гладиолусы.

Я задумываюсь. То, что не сходилось, не сходится и теперь. Кажется, фрагменты даже расползаются в стороны.

– Почему, получив цветы от кого-то, она впала в отчаяние?

– А кто знает, что он ей сказал при встрече? Например, что женится и не желает видеться более. Цветы-то желтые, Владя.

– В ее телефоне должен быть номер этого человека. Проверили?

– Совершенно верно! – Сан Дмитрич кивает. – В воскресенье был звонок ей и был от нее. Номер не зафиксирован в записной книжке. Сейчас отключен.

– Абонента установили?

– Не представляется возможным. Подключение не контрактное. Просто купил карточку на раскладке. Любой мог купить, значит.

Дим улыбается, хлопает следователя по плечу и говорит, что только герой родины мог собрать столько данных за полдня. На что Сан Дмитрич отвечает, что и вчерашний вечер не прошел впустую. Дим усмехается еще шире и спрашивает, видит ли Сана Дмитрича жена в другие дни, кроме рождества и восьмого марта. А следователь говорит – ничего, вот в выходные затащит она меня на дачу, на сельхозработы, тогда, мол, и налюбуется. Дим тогда констатирует, что физический труд на свежем воздухе в лучах солнца полезен просто-таки до невозможности. А Сан Дмитрич показывает ему обе ладони в мозолях и без тени улыбки подтверждает: еще как, мол, полезен.

Я слушаю все это вполуха, а с каштана вдруг срывается цветок, вертится белым пятнышком и на какой-то миг зависает перед моим носом. Дую на него, он отскакивает испуганно, переворачивается и оседает. Во мне вспыхивает вдруг мерцающее чувство абсурдности происходящего. Ведь не клеится, не складывается! Но то, что не клеится, – призрачно, беленько, вертляво, вздрагивает от дуновения. А то, что складывается – основательно и добротно, как отпечатки пальцев, как сельхозработы.

Я замечаю, что они молчат. Дим, глядя на меня, произносит:

– Определение рода смерти как самоубийства является основанием для прекращения следствия. Угу?

Конечно, он говорит это для меня, и Сан Дмитрич веско добавляет:

– Совершенно верно.

– Так что, Владя, дело закрыто? Согласен?

– Дело, – говорю я. Добавляю: – Закрыто.

Но внутри что-то буравится, неймется.


Люди – нехитрые механизмы


Так говорит мой друг Дим.

Умелому наблюдателю требуется не больше пяти минут, чтобы разглядеть устройство незнакомого человека. Дим способен сделать это за минуту. Достаточно лишь знать, на что смотреть.

Ты видишь лицо человека, говорит Дим, и проживаешь его жизнь. Лицо – отпечаток опыта. Веселье, радость, печаль, боль ложатся морщинками. Страдания истончают кожу. Любопытство вздергивает брови, размышления сдвигают их. От обид щеки круглятся и обвисают. Высокомерие подтягивает верхнюю губу, презрение сжимает рот в линию. Характер проступает в чертах лица, как скелет угадывается под кожей. Чтобы учесть это, нужно от двадцати до тридцати секунд.

Фигура и движения не занимают много времени, говорит Дим. Жир и мускулатура – это образ жизни человека. Сутулые плечи, поданная вперед голова выдают компьютерщика. Излишне оживленная мимика, подвижный рот, быстрые движения – черты продавцов, менеджеров, рекламных агентов. У чиновников и бухгалтеров полнеют задница и бедра. Движенья молодых мамаш напряжены, студентов – развязны. У спортсменов развит и расширен плечевой пояс, военных и ментов выдает осанка. Успехи заостряют черты, неудачи стирают, размягчают. Это – общая характеристика, грубая, в отрыве от остального неточная, потому не стоит тратить на нее больше десяти секунд.

Затем ты приближаешься к человеку, говорит Дим, и «ощупываешь» его. Это элементарно, умеют даже кони, даже некоторые пешки! Нужно лишь приглушить мысли и сместить внимание от зрения к осязанию, от анализа – к интуиции. На практике не всем это легко дается: подгоняемое зрением, поощряемое потоком информации, левое полушарие не желает сдавать позиции, продолжает вычислять, анализировать, раскидывать по полочкам. Чтобы отключить его, порой требуется целая минута. Но сделав это, ты сразу начнешь ощущать эфир человека – неизбежно! Живой человек (не мертвое тело, не предмет одежды, не фото) – это факел в эфирном поле. Он сияет, сам не замечая того. Свет имеет разные оттенки, исходит из различных точек тела, может быть ярким или тусклым, ровным или мерцающим… И ты видишь, где собрана энергия незнакомца: мыслит ли он напряженно, или страдает от голода, или боится, или тоскует от безответной любви. Эфир выдает нынешнее состояние: здоровье, активность, стремления, ход мысли.

Чтобы заметить и осознать все названное, требуется около двух минут. А потом ты подходишь к нему и говоришь… Ну, например:

– Скажите, сударь, там большая очередь?

Апрельский четверг, ближе к полудню. Улица Жилянская, наводненная машинами, меньше – людьми. Довоенная пятиэтажка налоговой инспекции, от нее вдоль тротуара – матерая кирпичная стена. Парень моложе тридцати, высок, чуть сутул, в черных джинсах, повидавших жизнь замшевых туфлях и элегантной серой куртке. На плече висит кожаная сумка и норовит соскользнуть к локтю, что раздражает парня. Глаза умны, устремлены скорей в себя, чем наружу, губы сдержанной улыбкой выказывают удовлетворение. В левой руке держит книгу, правую вынимает из кармана, и на указательном пальце обнаруживается брелок автосигнализации, а на безымянном – серебряное кольцо. Он прошагал примерно полдороги от дверей налоговой до цветочного киоска на углу, когда мы пересекаем его путь, и Дим спрашивает:

– Скажите, сударь, там большая очередь?

– а?.. – парень едва выныривает из своей реальности и в треть внимания взглядывает на нас.

– Я вот надеюсь сдать отчет, – поясняет Дим, приподняв свою сумку, – но что-то сомнения берут. Как по-вашему, есть ли шансы?

Парень усмехается с видом превосходства и сочувствия одновременно:

– Малы, к сожалению. Там очередь через весь второй корпус и еще по двору в два кольца. А в час прием окончится.

– Интуиция не обманывает, – говорит Дим с оттенком грусти, но умеренным. – Впрочем, и логика мне открыто заявляла, что лучше приходить пораньше.

– Это факт, – соглашается парень. – Я тоже пытался к открытию успеть, но пробки…

Дим кивает и понимающе хмурится:

– Да, утренняя напасть… Зато какое удовольствие вечером водить по городу, не находите? Свобода и скорость!

Парень, очевидно, находит – он слегка улыбается, но и подается вперед, делает нетерпеливый шаг к перекрестку. Дим начинает движение в ту же сторону, соглашаясь: верно, нечего задерживаться – и вдруг добавляет:

– Свободен и легок полет, сам летчик и сам самолет…

Парень на секунду замирает, словно не поверив слуху, и его губы расплываются в улыбке. Делает паузу, похоже, перебирая в уме варианты ответов – сказать ли: «О, так мы фанаты Агаты?», или «Да, погонять вечером – это таки да!», или еще какую банальность в этом роде. Он произносит:

– Я птичка в облаке розовой ваты, – тем самым завершив отрывок. В уголках его глаз появляются искорки.

Дим тоже улыбается и протягивает руку:

– Меня зовут Вадим. Сударь, любите ли вы автоквест так, как люблю его я?

– А я Андрей, – парень сует ключи в карман и сжимает ладонь пситехника. – Автоквест – благородная игра, но сложно бывает собрать достойную команду. Видите ли, сударь, светские люди нашего возраста обыкновенно посвящают вечера семейному лону… точнее, очагу.

– Семья – темница душ, – провозглашает Дим. – Однако могу предложить к вашим услугам команду из трех человек, в равной степени неженатых!

Он живописует прелести автомобильной игры, которая состоится завтрашним вечером, упоминает двух легких на подъем друзей и горько сетует на поломку машины, из-за которой участие в игре для всех троих оказывается под вопросом. Андрей соглашается на роль водителя, и видно, что он с трудом дождался конца Димовой фразы, прежде чем согласиться. Они обмениваются телефонами, жмут руки на прощанье.

Когда Андрей отходит, Дим поворачивается ко мне:

– Предпочитаю «старопрамен», мой дорогой Ватсон.

Я развожу руками – что тут скажешь! За девять минут до того я указывал на двери довоенной пятиэтажки и говорил Диму:

– Четвертый, кто выйдет из этих дверей, согласится провести с тобой завтрашний вечер и прокатить на машине за свои деньги. Если нет – с тебя пиво.

– Если да – с тебя, – согласился он.

– Даю пятнадцать минут, – уточнил я.

Прошло девять. Так что деваться мне некуда.

– Так точно, «старопрамен». Но от пояснений не откажусь.

– Вот сам и поясни.

Я смотрю вслед Андрею, который садится в кабину черного «Сузуки» и вскоре стартует.

– Активность, – говорю я. – Стержень этого человека – активность. Он быстро ходит, быстро думает, никогда не тратит времени зря. Движения порывисты, мимика подвижна, вынимает ключ еще за тридцать метров от машины, в очередях читает книгу. Одежда не дешевая, но обувь давно не чищена, а куртка помята – редко находится время на чистку и глажку. Ты понял, что с таким человеком нужно действовать в темпе, а вечерние автогонки придутся ему по душе.

– И это все?

– Нет. Он умен и с чувством юмора – глубокий взгляд, морщинки от уголков глаз. Потому ты говорил полушутливо.

– И это все?

– Да погоди, дай дух перевести!

– У тебя было предостаточно времени, чтобы все осознать, – голос Дима становится жестким. – Ты назвал второстепенное, но пропустил главное. Ты промахнулся. Он одинок.

– Ну да, – соглашаюсь, – он не женат.

– Нет! – Дим фыркает, как кот, которому брызнули водой в морду. – Не в том дело. Небрежно одет, бледен, плечи сутулые, читает Достоевского, и не просто Достоевского, а «Бедных людей». Если бы ты успел ощупать его, то увидел бы: чувственный центр тусклый, как будто свечку шапкой накрыли. А глазенки-то умные, но, что хуже, с оттенком философской мудрости какой-то. И это в неполных-то тридцать! Друг мой, этот человечек – печальный аристократ в благородном одиночестве. Он из тех, кому и поговорить-то не с кем, ибо невежды, не поймут-с. Он мог бы, пожалуй, заявить, что в страдании душа совершенствуется. Однако, тому, кто ему близок, сознался бы, что не так уж и полезны страдания, не так он глуп, чтобы в это верить, но страдать все равно приходится, ибо таков удел человека мыслящего… Многие знания – многие печали, так вот. А активность, быстрота, гонки – все это вторично. Это компенсация, Владя, спасение в суете.

– И что следует? – спрашиваю я, и превосходно понимаю: следует то, что слона-то я и не приметил.

– Этому Андрею более всего нужна дружба. Общение с человеком, так сказать, его сорта, породы евойной. Я и предложил дружбу: показал, что, дескать, я тоже не без чувства юмора, тоже ностальгирую по сударям и прочим сэрам, ну и, конечно, мы с ним выше этой суеты с налоговыми отчетами.

– Слушай… откуда ты узнал про «Агату Кристи»?

Дим усмешкой сигналит нечто вроде: «поживешь с мое…»

– Мужчина его поколения и уровня интеллекта обязан любить русский рок. Просто не может не любить. Ну, как отцы любят «Иронию судьбы», а матери – «Служебный роман». По части дорог и свободы пришло на ум три варианта песен: «Агаты», Макаревича и Кипелова. Передо мной стоял депрессивный перец, склонный к декадентству – и я выбрал «Агату». Как видишь, не прогадал.

Мой друг удовлетворенно потягивается, заложив руки за голову, и добивается, похоже, того, чтобы в спине хрустнуло. Удовольствие Дим всегда стремится проявлять как-нибудь телесно: потянуться, щелкнуть пальцами, похлопать себя по бокам – затем, чтобы приятные ощущения закреплялись на якорях. А негатив, напротив, Дим не выражает почти никак, кроме одного слова: «свинарство». Но таким, чтобы аж свинарство, я его видел всего пару раз.

– Жажду реванша, сударь! – сказал я и повел глазами в поисках цели.

– Извольте-с, – благосклонно ответил Дим и закурил.

Сканирую улицу, разгоняю анализаторы, ищу задачку посложнее. Пара декольтированных блондинок с нарощенными ресницами – чепуха, механические куклы. Дим за минуту обойдет их фронтальную стереотипическую защиту, вроется в бессознательное и будет вертеть, как захочет… Фешенебельный бизнесмен в костюме от кого-то, выбирается из дверцы «Бентли», открытой водителем. Не подойдет – у таких центр сексуальной энергии частенько барахлит, ладья отпустит пару скабрезностей и вышибет его из колеи напрочь… Дедок довоенного образца, лицо похоже на мятую газетную бумагу. Нет, медленно и со скрипом, но Дим развернет его в нужную сторону, а потом я еще и выслушаю лекцию о старческой ригидности…

О, вот вариант! Матрона на автобусной остановке. За сорок, длинная юбка, желтый свитер. Бедра, брюхо, задница, бюст – все огромно и бесформенно. Лицо обрюзгшее и свирепое, губы стиснуты, уголки рта отдернуты вниз. Рука вцепилась в шлейку мешковатой сумки, на жирных пальцах широкие сизые ногти. Вне сомнений, эта женщина считает полностью обоснованной свою ненависть ко всем: к мужу, детям, скотине начальнику, шлюхе соседке, идиоту врачу, продажным политикам, к миру как таковому. Она уверена: сей мир – полное дерьмо, и мысли об этом приносят ей наслаждение. Уверенность в том, что мир – дерьмо, дает ее натуре мощный стержень, незыблемую опору.

– Свирепая тетка? – спрашивает Дим.

– Она самая, – ехидно подмигиваю я. – Через двадцать минут мне нужна фотография ее ребенка.

– Что ж… идем.

Мы подходим к остановке, но вместо того, чтобы перейти в атаку, Дим закуривает еще одну. Поворачивается к женщине боком, не удостоив ее тщательного наблюдения, и как-то судорожно затягивается. Хмурится, думает о чем-то, пыхтит.

– Представляешь, Владь, я полночи не спал сегодня.

– Да ну?

– Ага. Все вертелся, ворочался, в боку болит что-то, в голову всякая ерунда лезет. Аленку, знаешь, сократить хотели. Ты слышал, да? Мол, у нее диплом не по Болонской системе – придирку нашли. А на деле в чем суть?

Я слегка теряюсь, поскольку никогда прежде Дим на бессонницу не жаловался. Собственно, он вообще ни на что не жаловался, даже когда лежал в госпитале с пулевой дыркой в животе.

– А дело в том, Владя, что начальнику не по душе пришлась. Она-то, Аленка, смышленая – а кому нужно, чтоб подчиненный много умничал? Тупицы же сидят, не пробьешь! А то, понимаешь, начну эту вот Петровскую вспоминать – кошмар!

Рядом останавливается маршрутка, матрона взбирается в салон и проходит вглубь. Следом – мы. Автобус трогается, Дим продолжает:

– Молодая же, красивая, самое детей растить – а тут вот. Убила себя. И все козел этот – каков, а! Расстались, говорит. Я тут, мол, не при чем. А кто же при чем, если не ты, а? Разве не ты мозги пудрил? Не ты? Небось, обещал жену бросить, только, мол, момент подходящий выберу… Ага, знаем мы эти песни!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное