Роберт Стивенсон.

Похищенный, или Приключения Дэвида Бэлфура (сборник)



скачать книгу бесплатно

– Что? – резко крикнул голос, и я повторил сказанное. – Кто ты такой? – последовал вопрос после значительной паузы.

– Я не стыжусь своего имени. Меня зовут Дэвид Бэлфур.

Я убежден, что при этих словах человек в окне вздрогнул, потому что я услышал, как мушкетон брякнул о подоконник. Воцарилось долгое молчание, потом странно изменившийся голос спросил:

– Твой отец умер? – От волнения я не нашелся, что ответить, и только в изумлении смотрел на незнакомца, тогда он добавил: – Да, наверное, он умер, поэтому ты ломаешь мне дверь. – Опять повисла пауза, затем обитатель дома произнес вызывающе: – Ладно, я впущу тебя, – и исчез из окна.

Глава III
Дядя Эбенезер

Вскоре послышался лязг цепей и отодвигаемых засовов, дверь осторожно приотворили и немедленно захлопнули за мной.

– Ступай в кухню и ничего не трогай, – велел голос.

Пока житель дома снова укреплял затворы, я ощупью добрался до кухни. Ярко разгоревшийся огонь освещал комнату с такой убогой обстановкой, какой я в жизни не видывал. В углу находился старый, с висячим замком, посудный шкаф, на полках которого пылились с полдюжины каких-то убогих посудин, на столе стояли миска с овсяной кашей, стакан пива и лежала роговая ложка. Вдоль стены я заметил несколько запертых на ключ сундуков – больше в этом просторном почти пустом помещении со сводчатым потолком ничего не было.

Навесив последнюю цепь, неизвестный подошел ко мне. Возраст его был от пятидесяти до семидесяти лет – точнее никто не определил бы, внешность самая неказистая: низкорослый, сутулый, с узкими плечами и землистым цветом лица. Помимо ночного колпака одежду его составлял фланелевый халат, надетый поверх заношенной исподней рубахи и заменявший ему и жилет и кафтан. Человек, видимо, давно не брился. Но особенно тревожило и даже страшило меня то, что он не спускал с меня глаз и при этом ни разу не взглянул мне в лицо. Я никак не мог догадаться, кто он по происхождению и по роду занятий. Больше всего он походил на старого, отслужившего свой век слугу, которого за пропитание приставили смотреть за домом.

– Ты голодный? – спросил он, и глаза его забегали где-то на уровне моего колена. – Можешь съесть кашу.

– Но это ваш ужин…

– О, – сказал он, – я могу обойтись и без него, только выпью эля: он смягчает мой кашель. – Человек опустошил около половины стакана, не прекращая разглядывать меня, а затем порывисто протянул руку: – Покажи письмо.

– Оно адресовано не вам, а мистеру Бэлфуру.

– А за кого ты меня принимаешь? – нахмурился он. – Дай мне письмо Александра.

– Вы знаете, как звали моего отца?

– Было бы странно, если бы я этого не знал. Твой отец приходился мне родным братом, и, хотя тебе не нравятся ни мой дом, ни моя овсянка, ни я сам, я все-таки твой родной дядя, мой милый, а ты – мой родной племянник. Давай письмо, а сам пока поешь.

Будь я мальчишкой, я, наверное, расплакался бы от стыда, обиды и разочарования. Но семнадцатилетний юноша уже не мог вести себя подобным образом – я молча отдал ему письмо и стал есть кашу, хотя один ее вид вызывал во мне отвращение.

В это время мой дядя, склонившись к огню, вертел в руках письмо, не решаясь распечатать его.

– Ты не знаешь, что в нем? – с опаской поинтересовался он.

– Вы сами видите, сэр, – ответил я, – что печать не сломана.

– Гм… Что же тебя привело сюда?

– Я хотел отдать письмо.

– Ну, – хитро ухмыльнулся он, – ведь у тебя были, конечно, какие-нибудь надежды?

– Да, сэр, – признался я, – узнав, что у меня есть состоятельные родственники, я действительно надеялся, что они мне помогут. Но я не нищий, я не ищу у вас милости и не прошу ничего такого, чего вы не в состоянии мне дать. Хоть я и кажусь бедным, у меня есть друзья, которые не откажут мне в поддержке.

– Ну-ну, – покачал головой дядя Эбенезер, – ты вот что, пока не фыркай на меня. Мы еще отлично поладим. Слушай, Дэви, если тебе не по вкусу каша, я доем ее. – Он вытолкнул меня со стула и взял ложку. – Овсянка – славная здоровая пища, самая главная. – Он вполголоса пробормотал молитву и принялся есть. – Твой отец тоже не морил себя голодом. Насколько я помню, он не любил засыпать на пустой желудок. Что касается меня, то я всегда соблюдал умеренность в пище. – Хозяин дома глотнул пива, и это, вероятно, напомнило ему о гостеприимстве: – Хочешь пить – вода за дверью.

Я ничего не ответил и продолжал стоять, бросая недовольные взгляды на мистера Бэлфура. Он торопливо ел и одновременно рассматривал мои башмаки и чулки домашней вязки. Только один раз наши глаза встретились, и даже на лице вора, пойманного на месте преступления, не отразилось бы столько страха, сколько я увидел на лице своего дяди. Но чем объяснить такую его боязливость? Непривычкой к людскому обществу? В таком случае это дело поправимое: небольшой опыт – и мой дядя станет совсем другим человеком. Резкий голос пробудил меня от посторонних мыслей:

– Твой отец давно умер?

– Недели три, сэр.

– Александр был скрытный молчаливый человек, – сообщил дядя. – Он и в молодости не отличался общительностью. Он говорил что-нибудь обо мне?

– Пока вы мне сами не сказали, сэр, я и не знал, что у отца есть брат.

– Господи! – воскликнул мистер Бэлфур. – Так он, наверное, и о Шоосе ничего не упоминал?

– Я никогда даже не слышал такого названия, – крикнул я в запальчивости.

– Подумать только! – усмехнулся дядя. – Странный человек.

При этом дядя Эбенезер казался чрезвычайно довольным: то ли самим собой, то ли мной, то ли моим отцом – этого я не понял. Во всяком случае хозяин дома, вроде бы, больше не чувствовал ко мне ни отвращения, ни недоброжелательства, которые испытывал поначалу, потому что он вдруг вскочил, прошелся за моей спиной по комнате и хлопнул меня по плечу:

– Мы еще отлично поладим! Я очень рад, что впустил тебя. А теперь пойдем спать.

К моему удивлению, он не зажег ни лампы, ни свечи, а вслепую устремился в темный проход, тяжело дыша, поднялся на несколько ступенек, остановился перед какой-то дверью и отпер ее. Я спотыкался, стараясь идти за ним по пятам, и теперь оказался рядом. Он велел мне войти – похоже, это и была отведенная мне комната. Я послушался, но, сделав несколько шагов вперед, не пошел дальше, а попросил свечу.

– Ну-ну, ладно, – пробурчал дядя Эбенезер, – нынче прекрасная лунная ночь.

– Сегодня нет ни луны, ни звезд, сэр, и тьма кромешная, – возразил я. – Я не смогу найти постель.

– Прекрати, – ответил он, – я не люблю, чтобы в доме горел свет. Я страшно боюсь пожаров. Спокойной ночи, Дэви.

Не успел я еще раз выразить свой протест, как мистер Бэлфур захлопнул дверь, и я услышал, что он запирает меня снаружи. Я не знал, плакать мне или смеяться. В комнате было холодно и сыро, точно в колодце, а когда я наконец отыскал постель, она оказалась мокрой, как болото. К счастью, я захватил с собой свой узел с вещами и теперь, завернувшись в плед, улегся на полу возле большой кровати и быстро заснул.

С первым проблеском солнца я открыл глаза и увидел, что нахожусь в просторном помещении, обставленном дорогой мебелью, с тремя красивыми окнами и обитыми тисненой кожей стенами. Лет десять, а точнее, двадцать назад можно было бы только мечтать заснуть и встретить новый день в такой великолепной спальне, но с тех пор сырость, грязь, заброшенность, мыши и пауки сделали свое дело. Кроме того, сильно пострадали оконные рамы, что для Шоос-хауса, похоже, стало привычным явлением, – складывалось впечатление, что моему дяде приходилось не раз выдерживать осаду своих возмущенных соседей, наверное, с Дженет Клоустон во главе.

На дворе уже светило солнце, а я так продрог в этой унылой комнате, что начал стучать и кричать, пока не пришел мой тюремщик и не выпустил меня на волю. Он повел меня за дом, где находился колодец с бадьей, и сказал, что, если мне нужно, я могу тут вымыться. Я так и поступил и вернулся на кухню, где хозяин в это время развел огонь и варил овсяную кашу. На столе лежали две роговые ложки, стояли две пустые миски, но стакан пива по-прежнему был только один. Видно, я посмотрел на дядю с некоторым удивлением, и он, заметив это, как бы в ответ на мою мысль спросил, не желаю ли я выпить эля, – так он называл свое пиво. Я заявил ему, что не хочу его беспокоить, хотя пиво мне нравится.

– Ну-ну, – проворчал он, – я ведь не отказываю тебе, Дэви, в том, что благоразумно.

Он снял с полки посудного шкафа другой стакан, но, к моему великому изумлению, вместо того чтобы нацедить еще пива, перелил ровно половину из первого стакана во второй. Странно, но в этом мне показалось какое-то благородство, которого я не ожидал. Мой дядя, бесспорно, был скрягой, но принадлежал к той наивысшей породе скупцов, которые способны заставить уважать свой порок.

Когда мы позавтракали, дядя Эбенезер открыл сундук и вынул из него глиняную трубку и пачку табаку, отрезав от нее ровно столько, чтобы набить себе трубку, а остальное запер снова. Затем он уселся на солнце у одного из окон и закурил. Время от времени его взгляд задерживался на мне, и мистер Бэлфур задавал какой-нибудь вопрос, например:

– А твоя мать?

– Она тоже умерла.

– Красивая была дама! – Потом опять после длинной паузы: – Кто такие твои друзья?

Я приврал ему, что мои друзья – джентльмены по фамилии Кэмпбелл, хотя на самом деле только один из них, а именно священник, когда-либо обращал на меня внимание. Но мне показалось, будто дядя с пренебрежением относится к моему общественному положению, и я желал доказать вновь обретенному родственнику, что я не какой-то беззащитный нищий – у меня имеются достойные покровители.

Эбенезер Бэлфур, как видно, раздумывал над тем, что я сказал.

– Дэви, – произнес он наконец, – ты хорошо сделал, что пришел ко мне. Я высоко ценю фамильную честь и исполню свой долг относительно тебя, но мне нужно подумать, куда тебя лучше пристроить: в дипломаты, юристы или, может, военные, что молодежь любит больше всего. Я, Бэлфур, не собираюсь унижаться перед северными Кэмпбеллами, поэтому прошу тебя держать язык за зубами. Чтобы я не видел никаких писем, посланий, и никому ни слова – иначе убирайся.

– Дядя Эбенезер, – обиделся я, – у меня нет оснований предполагать, что вы желаете мне что-либо дурное. Но поймите – у меня тоже есть самолюбие. Я разыскал вас не по своей воле, и, если вы еще раз укажете мне на дверь, я поймаю вас на слове.

– Ну-ну, – с укоризной ответил он, – нельзя так, мой милый, нельзя. Потерпи денек-другой. Я не волшебник, чтобы найти тебе карьеру на дне суповой миски. Дай мне время и помалкивай – и тогда, честное слово, я устрою твою судьбу наилучшим образом.

– Хорошо, – кивнул я, – все понятно. Если вы поможете мне, я, без всякого сомнения, буду очень вам благодарен.

Мне показалось, разумеется, преждевременно, что я взял верх над своим дядей, и я попросил его проветрить кровать и просушить на солнце постельное белье, потому что спать на них в том состоянии, в каком они пребывали теперь, просто невозможно.

– Кто здесь хозяин, ты или я? – закричал мистер Бэлфур пронзительным голосом, но вдруг осекся и добавил примирительно: – Ну-ну, я не то хотел сказать. Что мое, то и твое, Дэви, и наоборот. Ведь кровь не вода, и на свете только мы двое носим имя Бэлфуров.

Он принялся что-то бессвязно рассказывать о нашей семье, о ее прежнем величии, о своем отце, который затеял перестраивать этот дом, о себе, о том, как он остановил строительство, не желая впустую тратить деньги. Я вспомнил про Дженет Клоустон и сообщил дяде о ее проклятиях.

– Негодяйка! – возмутился он. – Тысяча двести девятнадцать раз – это значит каждый день, с тех пор как я продал ее имущество. Я хотел бы увидеть эту ведьму поджаренной на горячих угольях. Самая настоящая ведьма! Ладно, мне надо собираться – у меня встреча с секретарем суда.

Он открыл сундук, вытащил очень старый, но хорошо сохранившийся синий кафтан без галунов, жилет и добротную касторовую шляпу, кое-как напялил все это на себя, взял трость, вновь замкнул сундук на замок и уже собрался уходить, но вдруг спохватился:

– Я не могу оставить тебя одного в доме. Мне надо запереть дверь, а ты подождешь снаружи, пока я не вернусь.

Кровь прилила к моему лицу:

– Если вы выгоните меня из дому, то больше не увидите.

Он заметно побледнел и стал кусать губы:

– Дэвид, это плохой способ добиться моего расположения.

– Сэр, – парировал я, – при всем моем уважении к вашим летам и нашему роду я мало ценю ваше расположение: меня учили прежде всего уважать себя, и, будь вы хоть десять раз моим единственным дядей, я все-таки не стану покупать ваше покровительство слишком высокой ценой.

Мистер Эбенезер подошел к окну и некоторое время глядел в него. Я видел, что он трясется и корчится, словно в судорогах. Но когда он обернулся, на лице его царила полная безмятежность.

– Хорошо, – улыбнулся он, – будем терпеть и прощать. Я никуда не уйду, и хватит об этом.

– Дядя, – воскликнул я, – что происходит? Вы обращаетесь со мной, как с воришкой. Вам неприятно, что я у вас в доме, вы ежеминутно и при каждом удобном случае даете мне это понять. Вы никогда не сможете меня полюбить. Я тоже вынужден держаться с вами грубо, хотя ни с кем не позволяю себе разговаривать в таком тоне. Зачем вы вообще удерживаете меня? Отпустите меня обратно к моим друзьям, и дело с концом.

– Ну-ну-ну, – нахмурил брови мистер Бэлфур. – Я тебя люблю, Дэви, как могу, и мы найдем общий язык, вот увидишь! Честь нашего дома не позволяет мне выпроводить тебя туда, откуда ты пришел. Поживи здесь спокойно, веди себя разумно, и через некоторое время мы придем к согласию.

– Ладно, сэр, – сдался я, – поживу у вас немного. Конечно, получить помощь от родственника куда приятнее, чем от чужих людей, а если мы и не поладим, то, надеюсь, не по моей вине.

Глава IV
Башня с винтовой лестницей

День, начавшийся так дурно, прошел сверх ожидания хорошо. В двенадцать часов мы опять ели холодную овсяную кашу, а вечером – горячую: овсянка и эль составляли весь рацион моего дяди. Беседовал он мало и обычно выпаливал свои вопросы после долгого молчания, а когда я попытался завести с ним речь о своем будущем, он уклонился от разговора. В комнате рядом с кухней я нашел много латинских и английских книг, чтением которых с большим удовольствием занялся до вечера, – дядя не возражал. Время прошло незаметно, и я почти примирился со своим пребыванием в Шоос-хаусе – только вид моего дяди вызывал во мне беспокойство, особенно не нравилось мне то, как он смотрел на меня: искоса, боясь встретиться с моими глазами, и все время прятал взгляд.

Моя тревога усилилась, когда мне в руки попалась дешевая книжка от Патрика и Уоркера; на титульной странице я увидел надпись, сделанную, очевидно, рукой моего отца: «Моему брату Эбенезеру в пятую годовщину его рождения». Меня очень удивили эти слова, ведь мой отец, насколько я знал, являлся младшим сыном в семье: неужели, не достигнув еще и пяти лет от роду, он уже писал таким красивым четким почерком? Или он ошибся с возрастом своего брата? Маловероятно. Я старался не думать об этом, тем более что вокруг было столько интересных книг, старых и новых, в том числе труды по истории, романы и стихотворения, но мысль о почерке моего отца никак не выходила у меня из головы. Когда я вернулся в кухню, чтобы съесть очередную порцию каши и выпить пива, я первым делом поинтересовался у дяди Эбенезера, отличался ли мой отец способностями к учению.

– Александр? Нет, – ответил дядя. – Я гораздо умнее его и в детстве научился читать одновременно с ним.

Это вконец озадачило меня, я заподозрил, что Александр и Эбенезер были близнецами, и прямо спросил дядю об этом. Он вскочил со стула, и роговая ложка выпала у него из рук на пол.

– Зачем ты суешь свой нос, куда не просят? – прошипел он, схватив меня за плечо и уставившись мне в лицо; глаза его, небольшие, светлые и блестящие, как у птицы, при этом недобро мигали и щурились.

– Что вы себе позволяете? – возмутился я, отстраняясь. Я нисколько не уступал ему в физической силе и ничуть его не боялся. – Отпустите мою куртку. Так нельзя обращаться с людьми.

Мне показалось, дядя сделал над собой невероятное усилие.

– Слушай, Дэвид, – произнес он уже спокойнее, – тебе не следует говорить со мной о твоем отце. Я не хочу ничего объяснять. – Некоторое время он сидел, сжав губы, весь трясся от раздражения и не сводил немигающего взгляда с овсянки в миске. – Александр – мой единственный брат, – прибавил он каким-то бесчувственным голосом, затем взял ложку и принялся за кашу, все еще не переставая злиться.

Непредсказуемое поведение дяди, его более чем странная реакция на мой вопрос, то, что он едва меня не ударил, – все это выходило за рамки моего понимания и возбудило во мне одновременно страх и надежду. С одной стороны, я всерьез задумался над тем, что мой дядя, похоже, сумасшедший и надо его опасаться. С другой стороны, совершенно непроизвольно в голове моей начала слагаться история наподобие слышанных мною когда-то народных баллад о нищем юноше – законном наследнике и о его злодее-родственнике, который старался любыми путями отнять у молодого человека то, что тому принадлежало по праву. Если бы мой дядя не имел причин опасаться меня, он не пытался бы разыгрывать комедию с пришедшим к нему бедным племянником. Я гнал от себя эту мысль, но она прочно засела в мозгу, и я по примеру дяди стал украдкой следить за ним. Так мы сидели за столом, как кошка с мышью, пристально наблюдая друг за другом. Он больше не проронил ни звука, но что-то усердно соображал – наверняка враждебное по отношению ко мне. Убрав посуду, он, как и утром, отпер сундук, достал табаку на одну трубку, повернул стул к очагу и закурил, сидя ко мне спиной.

– Дэви, – вымолвил он наконец, – я вот о чем думаю… У меня есть немного денег, предназначенных тебе еще до твоего рождения. Я посулил их твоему отцу, понимаешь? Просто так пообещал, без всяких формальностей, в беседе за бокалом вина. Эти деньги я держал отдельно, что, конечно, очень невыгодно, но раз обещал – значит, обещал. Так вот теперь эта сумма выросла и составляет ровно… – он запнулся, – …ровно сорок фунтов! – Дядя произнес эти слова, взглядывая на меня через плечо, и почти с воплем прибавил: – Шотландскими деньгами!

Так как шотландский фунт равняется английскому шиллингу, то разница от этой оговорки получилась значительная. Кроме того, я понимал, что весь рассказ про отложенные для меня деньги лжив от начала до конца и выдуман на ходу с намеренной целью, какой – я, разумеется, не знал. Поэтому я даже не попытался скрыть усмешку в голосе:

– О сэр, вы уверены? Вы, вероятно, имели в виду сорок фунтов стерлингов?[3]3
  Один фунт стерлингов равен двадцати шиллингам.


[Закрыть]

– Конечно, – ответил дядя, – я так и говорю: сорок фунтов стерлингов. И если ты на минутку выйдешь за дверь посмотреть, что творится на дворе, я достану их и кликну тебя.

Я поступил, как он велел, криво ухмыльнувшись, – пусть не думает, что меня легко обмануть. Стемнело, лишь несколько звезд светились над горизонтом, и, пока я стоял за дверью, я слышал глухой стон ветра между холмами. Видимо, приближалась гроза, и следовало ждать перемены погоды, но я и предположить не мог, что еще до наступления ночи это будет иметь для меня решающее значение.

Позвав меня обратно, дядя Эбенезер отсчитал тридцать семь золотых гиней[4]4
  Гинея – старинная английская золотая монета, в ХVIII веке равнялась двадцати одному шиллингу.


[Закрыть]
, остальные деньги в мелких золотых и серебряных монетах он держал, зажав в ладони, но в последнюю секунду пожалел расстаться с ними и сунул их в карман.

– Ну вот, ты убедился. Я кажусь тебе чудаком и странным человеком, но слово свое держу, я тебе это продемонстрировал. – И, не дав мне даже рта раскрыть, потому что я онемел от неожиданного великодушия своего дяди-скупца и никак не мог подобрать слов, чтобы выразить свою благодарность, он добавил: – Ни слова! Молчи. Мне благодарности не надо. Я исполняю свой долг. Конечно, не всякий сделал бы это, но мне доставляет удовольствие отдать должное сыну моего брата, хотя меня и считают замкнутым и нелюдимым. Мне приятно думать, что теперь мы уж точно поладим, как и положено таким близким родственникам.

Я отвечал ему со всей возможной учтивостью, но все время недоумевал, что будет дальше и почему он добровольно расстался со своими драгоценными гинеями, ведь даже ребенок не поверил бы его объяснениям. Вслед за тем он опять искоса взглянул на меня и объявил:

– А теперь услуга за услугу.

– Я готов доказать вам свою благодарность в разумной степени, – осторожно произнес я и стал ждать какого-нибудь чудовищного требования. Однако ничего такого не последовало, он заметил только вполне здраво, что стареет и слабеет и надеется, что я помогу ему управляться по дому и ухаживать за садиком. Я кивнул головой в знак согласия.

– Ладно, – оживился он, – давай начнем сейчас же. – Он вытащил из кармана заржавевший ключ: – Это ключ от башни с винтовой лестницей, – пояснил он, – а башня расположена в конце дома. Войти в нее можно только снаружи, потому что та часть здания не достроена. Иди в башню, поднимись по ступеням и принеси мне ящик с бумагами – он наверху.

– Можно взять свечу?

– Нет. – Он хитро прищурился: – В моем доме нельзя зажигать огня.

– Понятно, сэр, – согласился я. – Лестница хорошая?

– Отличная, – заверил он и, видя, что я ухожу, пробурчал: – Держись за стену, перил там нет. Но ступеньки очень удобные.

Я вышел во двор. Ветер стонал где-то далеко, но около дома его не чувствовалось. Тьма стояла кромешная, и я, помогая себе руками, двигался вдоль стены до самой двери башни на краю незаконченного флигеля. Я всунул ключ в замочную скважину и едва успел повернуть его, как вдруг – без всякого грома – все небо проре?зала сильная молния, и затем оно снова потемнело. Мне пришлось прикрыть глаза ладонью, чтобы привыкнуть к мраку, и, когда я вошел в башню, у меня возникло такое ощущение, что я наполовину ослеп. Внутри я ничего не мог разглядеть и сразу же натолкнулся на стену, а ногой попал на нижнюю ступеньку лестницы. Стена на ощупь оказалась сложенной из добротного тесаного камня, ступеньки были крутоваты и узки, но тоже из полированного камня – ровные и прочные. Помня слова дяди об отсутствии перил, я держался за стену и с бьющимся сердцем прокладывал себе дорогу в полной темноте.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7