Ричард Халл.

Благие намерения. Мой убийца (сборник)



скачать книгу бесплатно

Каргейт заметил секретаря в холле.

– Викарий вздумал сердиться на меня, как вы, несомненно, поняли по его пятнистому лицу. Я, к сожалению, навлек на себя неудовольствие служителя Господа, отказавшись принять на работу его армейского протеже, о котором не слышал ни единого доброго слова. Однако я постараюсь утешить викария, показав ему наше осиное гнездо.

«Еще бы понять, что все это означает, – сказала про себя Джоан Нокс Форстер, когда мужчины удалились. – Хотя могу себе представить».

– В чем дело, Рейкс?

– Я по поводу часов, мисс. Я послал за часовщиком, но в этих краях, похоже, не имеют привычки поторапливаться, а мистер Каргейт из-за часов взъелся, если позволите мне так выразиться. Положительно не знаю, что предпринять. Похоже, сегодня у меня ничего не выходит.

– У вас карманные часы надежные?

– Да, мисс.

– Тогда ставьте часы утром и вечером по своим карманным, пока не приедет часовщик. И продолжайте так делать, потому что и после починки они наверняка не станут ходить лучше.

Рейкс вздохнул. Это простое решение уже приходило ему в голову. Вообще, жилось дворецкому очень непросто, спасали лишь многочисленные подобные мелкие уловки. Если бы хозяин хоть иногда делал скидку!.. Такое вряд ли удастся выдержать долго.


– Таким образом, в 11.15 преподобный мистер Йокельтон находился один в библиотеке Скотни-Энд-холла; табакерка и яд были ему доступны. Более того, он только что подвергся совершенно необоснованному оскорблению и потому был потрясен и раздражен. Далее, в 11.30 библиотека была пуста в течение примерно восьми минут, пока мистер Каргейт повел мистера Йокельтона на берег рва, некогда окружавшего усадьбу целиком, а сейчас оставшегося с трех сторон здания. Там мистер Каргейт показал протестующему викарию дыру в земле – на солнечном участке между тенями от двух вязов – и насекомых, беспрестанно снующих в нору и обратно. Затем, как я понимаю, в качестве прощального оскорбления, мистер Каргейт повернулся спиной и зашагал к дому.

В течение названного периода – примерно, как я сказал, минут восьми – два человека находились в холле, из которого, напомню, можно пройти в библиотеку. Это мисс Джоан Нокс Форстер и Альфред Рейкс. Вы услышите, что они беседовали несколько минут, а потом отправились каждый по своим делам: Рейкс – накрывать на стол и заниматься серебром в столовой, а мисс Нокс Форстер ходила по дому, расставляя свежие цветы. Показания этих двоих по поводу точных перемещений друг друга не совсем совпадают, однако – буду говорить совершенно откровенно – вы наверняка придете к выводу, что у них не было причин точно запоминать все подробности происходящего, так что некоторые расхождения естественны; а может быть, вы, наоборот, решите, что показания подозрительно разнятся. Пока только укажу, что следует иметь в виду эти восемь минут.

В настоящий момент я оставлю в покое данный вопрос, перескочу длительный период, о котором я уже говорил и к которому непременно вернусь, и предложу вашему вниманию третий короткий интервал времени – вечером того же дня, как я указывал, примерно в 15.30.

Боюсь, мне придется вовлечь вас в дискуссию по филателии – этот термин, как вам известно, означает просто собирание почтовых марок.

Вряд ли нужно объяснять (как и любой человек, произнесший эту фразу, Блэйтон немедленно пустился в объяснения), что если в юном возрасте собирание марок – невинное развлечение, и вы, господа присяжные, удивите меня, если скажете, что никто из вас не предавался этой коварной забаве в детстве, то поразив, если позволите такое выражение, человека в зрелые годы, данное хобби протекает с осложнениями, подобно многим детским заболеваниям, которые легко проходят в нежном возрасте, но опасны серьезными последствиями для взрослых.

Блэйтон радостно улыбнулся присяжным, решив, что донес метафору удачно и в непринужденной манере. Однако сообразив, несколько запоздало, что среди его слушателей вполне могут оказаться филателисты, которым вряд ли придется по вкусу, что их сочли страдающими чем-то вроде умственной кори или свинки, торопливо продолжил:

– Разумеется, очевидна и огромная польза, которую приносит филателия, пользующаяся покровительством даже королевской власти. Я только хотел подчеркнуть, что в высших своих проявлениях это хобби требует трудолюбия и знаний. Истинный филателист должен отлично разбираться в процессах производства бумаги и полиграфии, в перфорации и водяных знаках. Он должен знать все о печати, типографской краске, «предпечатной подготовке», бумаге рифленой и с сетчатой фактурой, о «вафелировании», фотогравюре и штриховой гравюре; он должен быть знаком с методами определения различных подделок, изменений даже в штемпелях, замечать малейшие следы реставрации. Добавив, что филателист неизбежно приобретает новые знания по истории и географии, я наверняка смогу убедить вас, что это хобби эрудитов. Даже нам, милорд, боюсь, придется обогатиться соответствующими знаниями.

– Это, мистер Блэйтон, если считать, что у нас их нет. – Судья Смит не понимал, почему должен служить примером невежества, хотя, честно сказать, сам не коллекционировал марки.

– Совершенно верно, милорд. Все же, полагаю, было бы излишне оптимистично ожидать, что не только вы сами, но и все присяжные тоже собирают марки.

– Кто знает, мистер Блэйтон, кто знает… Впрочем, продолжайте. Вы говорили, что есть темы, по которым нам следует… кажется, вы употребили выражение «обогатиться знаниями».

– Именно так, милорд. Нам придется услышать кое-что о смешанной зубцовке, о добавленных вручную акутах, о недостающей дробной черте, о так называемых «сцепках»; потому что, господа присяжные, несущественно, собираем ли марки я или господин судья. Важно то, что коллекционером – и очень серьезным – был Генри Каргейт. И днем 12 июля, с 14.30 до 15.45 его посетил Эндрю Макферсон, торговец редкими марками, который в знак особого уважения важному клиенту покинул офис на улице Стрэнд и отправился в Скотни-Энд.

Случилось там вот что…


Эндрю Макферсону было вовсе не по душе тащиться на поезде в Ларкингфилд, и он ворчал всю дорогу. Для любого другого клиента он даже из офиса не вышел бы, не то что из Лондона куда-то ехать.

Однако Каргейт был совершенно особым клиентом. Во-первых, он тратил деньги с размахом. Во-вторых, ему – по крайней мере, Каргейт так утверждал – из-за слабого здоровья было тяжело ездить в Лондон; а в-третьих, у Макферсона возникли некоторые сомнения по поводу чистоты устремлений Каргейта. И если эти сомнения небеспочвенны, Каргейт представлял угрозу всему филателистическому сообществу.

Второй пункт обычно не представлял особой проблемы. У Макферсона было вдоволь клиентов, ценных и надежных, с которыми он встречался редко, а то и вовсе не виделся. Он отправлял им наборы для ознакомления или предлагал марки, купленные на аукционе или у частных коллекционеров. В самом деле его торговля в определенной степени зависела от умения бросать нужную наживку каждому коллекционеру, без каких-либо гарантий и с риском показаться надоедливым. На принципах полного взаимного доверия и заинтересованности все это прекрасно срабатывало, и Макферсон льстил себе, что принял участие в коллекциях многих людей.

Но доверие должно быть взаимным. С одной стороны, Макферсон обязан был гарантировать полную чистоту всех деталей каждой марки, предлагаемой на продажу, а с другой – приходилось отдавать свои марки в руки людей, которых он, собственно, едва знал. Если кто-то из них случайно повредит марку, то Макферсону оставалось надеяться, что этот кто-то честно признается. Если по ошибке он отправит марку, не проставив цену или проставив цену карандашом, то ему оставалось верить, что никто не заберет марку и не сотрет тайком цену. И, наконец, оставалось верить, что никто не подменит его хороший экземпляр на поврежденный или – того хуже – не поменяет редкую разновидность на обычную марку. Все это было игрой, некоторым риском, потому что среди сотен тысяч марок Макферсон не мог отследить каждую, а даже если б мог, то кого обвинять – коллекционера, который держал альбом последним или предпоследним? Ведь марку могли повредить несколько недель назад.

Возможно, нет другого такого объединения людей, где настолько развито понятие чести. Коллекционирование марок – совершенно особое искусство, и если что-то может его погубить, так это появление большого числа подделок. Марки определенных стран подделывают особенно часто, и их коллекционируют очень немногие люди. Обо всем этом профессиональный филателист прекрасно осведомлен и поэтому всегда настороже – в интересах сообщества.

Для коллекционера это ограничение не столь строгое – зато меньше искушение подделать или даже украсть марку. Изготовить фальшивую марку для своей коллекции – значит потрафить собственной ловкости рук и терпению; создавать же подделку ради денег, не говоря уж о соображениях морали, очень опасно – ввиду необычайной сложности.

За долгие годы – а отец взял его в дело еще мальчиком, когда торговля почтовыми марками переживала в конце девятнадцатого века бум, – Макферсону доводилось сталкиваться лишь с тривиальными и мелкими попытками жульничества; так продолжалось, пока он не начал вести дела с Каргейтом.

Каргейт, как любой продвинутый коллекционер, не пытался охватить марки всех стран. Он посвятил себя двум группам: во-первых, собирал марки Британской Вест-Индии, а во-вторых, британские марки с надпечатками для использования в колониях. Для того кто, сберегая собственный разум, сторонится филателии, подобное ограничение может показаться слишком строгим, но человек, уже зараженный коварным вирусом, понимает, что это громадное – и затратное – поле деятельности.

Именно по поводу марок с Багамских островов Макферсон почувствовал первое беспокойство. Каргейт приехал к нему и сообщил, что располагает кое-какими дублетами, годными для обмена или продажи. Он открыл небольшой кожаный альбом для переноски марок и продемонстрировал содержимое.

Макферсон до сих пор помнил, как поразило его увиденное. В то время Каргейт был пока новым клиентом, и Макферсон не представлял, какая у него коллекция.

– Прекрасные марки! Старые Багамы в нулевом состоянии – большая редкость. Эти еще без водяных знаков или уже «королевские колонии»?

– Да по цвету же видно. Такого серо-лавандового на поздних нет.

– Верно. Но это не относится к пенсовым и, как в нашем случае, четырехпенсовым бледно-розовым. – Макферсон, несмотря на свое добродушие, не терпел, когда с ним обращались как с ребенком; да и о первых мудреных выпусках багамских марок он знал побольше других. Чтобы скрыть раздражение, он нагнулся к маркам и воскликнул: – Четырехпенсовые и шестипенсовые великолепны! И зубцовка хороша.

– Вы серьезно думаете, что можете оценить перфорацию на взгляд? – Вопрос прозвучал как насмешка.

– Это не четырнадцать на шестнадцать, не похоже и на тринадцать. Остаются два варианта.

– На самом деле здесь комбинированная зубцовка. Одиннадцать с половиной или двенадцать – на одиннадцать.

– Да быть не может! Нулевки! И дублеты! Феноменально!

– Они хранятся в нашей семье долгое время. Мой двоюродный дедушка бывал на островах и, к счастью для меня, привез много редкостей. Почему бы не пустить в циркуляцию те, которые мне не нужны?

– Лично я сохранил бы все, попади они мне в руки. Но прежде чем покупать, я хочу очень аккуратно измерить перфорацию. Различия с ходу не определишь.

– Да что тут такого? Честно скажу, даже если вы со мной не согласитесь, я буду придерживаться своего мнения.

– А я, пожалуй, своего. Вы подождете минутку, сэр? Хочу принести одно приспособление – только что появилось в продаже.

– Да пожалуйста. Только недолго, у меня не так много времени. – Каргейт сел у стола во внутренней комнате магазина и забарабанил пальцами. Может, он и знал все о комбинированной зубцовке, однако понятия не имел ни о каком новом изобретении. И уж конечно, он не мог представить, что через несколько лет этот вопрос всплывет на суде, а старательному адвокату придется растолковывать, что «Перф. 14» означает, что четырнадцать перфорационных отверстий умещается на двух сантиметрах, а «комбинированная, или смешанная, зубцовка» означает, что у марки разная перфорация по вертикали и по горизонтали.

Впрочем, в тот день Каргейта беспокоило только устройство, которое Макферсон принес в кабинет. Быстро мрачнея, он уставился в комбинацию лампы и увеличительного стекла – или даже зрительной трубы.

– Вы совершенно уверены, что их никто не трогал, кроме вашего двоюродного дедушки и вас?

– Совершенно. А что?

– Тогда, боюсь, кто-то провел вашего двоюродного дедушку.

– Я всегда считал, что он лично купил марки на почте.

– Вы никогда не светили на них ультрафиолетом, сэр?

– Нет.

– Тогда, наверное, вы захотите взглянуть… Сюда.

Каргейт взглянул, и на его лице появилось неподдельное изумление. Бледно-розовая марка с головкой юной королевы в короне словно распалась на две части. Жемчужины непонятно откуда взявшегося королевского ожерелья были явно напечатаны, к сожалению, совершенно не на том кусочке бумаги, что надпись «четыре пенса». Не говоря ни слова, Макферсон убрал марку и положил на ее место шестипенсовую серо-лавандовую, упомянутую прежде. Под лампой оказалось, что марка скомпонована из шести разных фрагментов, – тот, где было написано «Багамы», теперь явно был другого цвета.

– Части от шестипенсовой фиолетовой, похоже, более позднего выпуска – и гашение пером, судя по чернильному пятну на букве «Н», выцвело на солнце и потом аккуратно подкрашено. Я бы на вашем месте, сэр, уничтожил эти марки.

– Пожалуй, так и поступлю, – ответил донельзя огорченный Каргейт. – Не знаю, как и зачем это сделано, но работа мастерская. Уберите их из-под лупы – и вы не найдете соединения.

– Ни за что. Замечательный аппарат.

– Да. – Каргейт метнул на машину сердитый взгляд. – Жаль, что его изобрели. Вот уж действительно, неведение – благо.

В целом, Каргейт мужественно перенес удар – и даже вновь обрел высокомерную презрительность; Макферсон ни за что не поверил бы, хотя мысль такая мелькнула, что марки переделывал сам Каргейт. Выставить на продажу в качестве настоящей марку, слепленную из четырех или пяти фрагментов, из которых некоторые взяты вообще от посторонней марки, с перебитой под самую редкую разновидность перфорацией, – несомненно, бесчестно, если сделано сознательно. Но так ли это? Макферсон, сам неспособный на подобное жульничество, готов был все сомнения трактовать в пользу Каргейта. А что касается двоюродного дедушки, который вроде бы привез марки, то либо он сам для развлечения исполнил жульнический шедевр, не собираясь его продавать, либо Каргейт ошибся, и его родственник купил марки не на почте на Багамских островах, а на родине, у какого-то мошенника.

Впечатление о кристальной честности Каргейта окрепло, когда он через несколько месяцев появился у Макферсона и попросил проверить с помощью новой лампы пару марок, которые ему предложили купить, хотя и очень недешево.

– Вам непременно нужна такая лампа, сэр. Очень пригодится серьезному коллекционеру.

– Ну, если не хотите, чтобы я воспользовался вашей…

– Сколько угодно, сэр, сколько угодно. С удовольствием сделал бы то же самое и не для такого солидного клиента, как вы. Что за марки на этот раз, сэр? Надеюсь, сегодня мне не придется вас расстраивать.

На сей раз Каргейт принес пару британских двухпенсовых марок из последнего викторианского выпуска; на обеих были надпечатки «Британский протекторат Масляной реки» и цена «один шиллинг» с полоской внизу. На одной марке надпечатка была фиолетовой, на другой – черной.

– Да, вы действительно принесли мне редкость. В каталоге марка с черной надпечаткой сама по себе оценивается в сто двадцать фунтов, а сцепка с фиолетовой, видимо, просто уникальна. Очень надеюсь, что с ними все в порядке.

Вновь на сцену явилась лампа, и вновь их ждало разочарование. Не было сомнений, что цвет фиолетовой надпечатки изначально был черным. Были заметны следы химикатов, с помощью которых изменили оттенок.

– Боюсь, это всего лишь пара черных. Сами по себе достаточно редкие, но вовсе не то, чем хотят казаться. И вообще начинаю сомневаться по поводу обеих надпечаток. – Макферсон снова принялся изучать пару.

– Не утруждайтесь, – прервал Каргейт. – Все равно я не буду их покупать. Вот бесчестное племя – торговцы марками!

Сухопарый Макферсон гордо выпрямился и гневно встряхнул седой гривой:

– Вовсе нет. И прошу вас не повторять более таких слов.

– При всем, что вы видите своими глазами?

– В каком ремесле нет паршивой овцы? Но если мы найдем жулика, то вышвырнем немедленно. Кто дал вам эти марки?

– Не важно.

Макферсон безуспешно пытался добиться ответа. Каргейт наотрез отказался называть имя – и это, умей Макферсон лучше разбираться в людях или знай Каргейта ближе, показалось бы странным само по себе, ведь обычно Каргейт охотно выдавал всех и вся. А так торговец марками в конце концов сдался.

– Если бы узнал, кто это, убил бы, – пробормотал он про себя, подумав «а если бы точно знал, что это ты…».

Но вслух ничего не сказал.

И все же с тех пор Макферсон держал ухо востро, имея дело с Каргейтом. Масонская связь между торговцами практически обязывала Макферсона бросить осторожный намек-другой своим собратьям, однако долгое время у него не было оснований жаловаться. Сначала его удивило, что Каргейт по-прежнему навещает его магазин, но со временем удивление ослабло. Все это вроде бы говорило о невиновности Каргейта, хотя у Макферсона, несомненно, был один из лучших, если не просто лучший выбор марок тех стран, которые интересовали Каргейта. Впрочем, Каргейт, как большинство коллекционеров, не замыкался на одном торговце.

И если не считать этих двух происшествий, у Макферсона не было причин сомневаться в честности Каргейта – человека очевидно богатого – до того самого дня, когда ему, после долгих протестов, пришлось поехать в Скотни-Энд-холл.


– И все-таки, – сказал Фенби, – вы поехали в Ларкингфилд.

Разговор происходил через несколько дней после начала расследования.

– Поехал, – ответил Макферсон. – Очень не хотелось, но с Каргейтом всегда были трудности; он вынуждал меня приезжать. В целом-то дело того стоило, кроме того, он измыслил какие-то обвинения по поводу марок, которые я посылал ему на ознакомление, – и это можно было выяснить только при личной встрече.

– Вы отдали часть своих запасов в руки клиента, несмотря на сомнения в его честности?

– До того дня, как я отправился в Скотни-Энд, лишь в двух случаях у меня возникали какие-то подозрения. В одном случае вполне могло быть, что его или его родственника обманули. Второй раз он просил у меня совета по поводу марок, которые, по его словам, собирался купить. Я был совершенно уверен, что обе надпечатки фальшивые. Другими словами, две марки по несколько шиллингов каждая превратили в пару – и одна марка по каталогу была стоимостью в семь фунтов, а вторая – в сто двадцать, а в паре цена выросла бы. Но у меня не было оснований обвинять в подделке Каргейта.

– Однако вы встретились с Леем, его душеприказчиком, и предупредили, что он не должен продавать коллекцию Каргейта без тщательной проверки?

– Верно.

– А почему все-таки?

– Перед этим я видел его набор марок Сент-Винсента.

– С ними что-то не так?

– Большинство в полном порядке. Собственно, многие я сам ему и продал. Но были и такие, которые мне показались подделкой. Поэтому я считаю, что их все нужно проверять.

– Ясно. А нельзя ли, не вдаваясь в технические детали, объяснить мне, что там может быть не так? То есть если фальшивка очевидная, то тут все понятно. Но если ее трудно заметить, то как вы это установили? Ведь вы рассматривали их недолго.

– Верно. Каргейт вышел из комнаты совсем на чуть-чуть, но именно эти марки я знаю очень хорошо. Настоящий старый добрый Сент-Винсент, отлично сцентрированный, с хорошим цветом и неповрежденной зубцовкой, – большая редкость.

– Что значит редкость? Я слышал про марку, за которую просили пять тысяч фунтов.

– Мы не говорим о «Маврикиях» или «Британской Розовой Гвиане». Нет, эти Сент-Винсенты доходят в цене до сотни фунтов; и лучшие из них, хотя и другие оцениваются высоко, это дополнительный выпуск 1880 и 1881 годов, особенно шестипенсовая с надпечатками «полпенни» на половинках; на одной надпечатке дробная черта в надписи «1/2» есть, а на другой черта пропущена. В каталоге Гиббонса – не знаю, почему они выбрали только эти марки, а не другие – умышленно приведена неправильная иллюстрация надпечаток. Ну, так говорят. Но я узнаю эти марки с первого взгляда; и я сразу заметил, что Каргейт не избежал фальшивок, которые, впрочем, могут обмануть многих.

– Понятно. Значит, основания предупредить Лея были. Чего же добивался Каргейт? Зачем сознательно вставлять подделки в свою коллекцию?

– Тут одно из двух. Или он связался с человеком, оказавшимся жуликом, и тогда Каргейта самого надули; или хотел похвастаться – это было вполне в его духе – и изобразить коллекцию лучше, чем она была на самом деле.

– Но разве он не мог купить настоящие? Очевидно, он был очень богат.

– Никто не богат настолько, чтобы купить все марки. Думаю, тут сыграло его тщеславие; сам ли он это сделал или не сам, поверьте: такие подделки очень опасны. Ладно, я и еще с десяток человек во всем Лондоне – и, может, еще десяток во всем мире, – но практически любой другой будет обманут. Включая экспертов. Вот почему я хочу, чтобы эти марки были уничтожены.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное