Ричард Фримен.

Тень волка



скачать книгу бесплатно

Вдали пробили городские часы.

И мысль о том, что уже на следующий вечер ужас войдет в эту мирную жизнь, что мы видели заход солнца, после которого на протяжении многих недель люди уже не будут безмятежно прогуливаться по окрестным холмам, как это делами мы сейчас, что они будут спешить назад к своим домашним очагам, тревожным взглядом отмечая приближение сумерек и оценивая расстояние до ближайшего убежища, – эта мысль показалась бы мне тогда невероятной, она бы просто не могла прийти мне в голову!

Резкий скрип колес почтовой кареты донесся до нас с оконечности мыса. Подобно эху от пистолетного выстрела, щелкнул кнут кучера. И легкий экипаж появился на дороге в тот момент, когда мы поднимались по ступенькам перехода через дорожное ограждение. Желтые панели кареты сверкали золотом в лучах заходящего солнца; старик в кучерском плаще с медными пуговицами и множеством пелерин правил двумя уставшими лошадьми: служанка, величавая негритянка средних лет. в белом тюрбане и красной шали. опоясывающей крест-накрест ее впалую грудь, восседала на скамейке для слуг позади экипажа. Два небольших кожаных чемодана и большая плетеная корзина на багажной полке дополняли впечатление, произведенное слугами, и когда молодая девушка наклонилась над опущенным стеклом в дверце кареты, чтобы спросить, действительно ли Нью-Дортрехт впереди, я уже не нуждался в доказательствах, подтверждающих ее южный акцент.

Это была та молодая особа, к которой я заранее испытывал глухую и упорную неприязнь, и которая оказалась такой хорошенькой и привлекательной, как и обещал мой дядя, и которая, увы, должна была таить в своем характере недостатки, оправдывающие предубеждение, испытываемое мною против нее. И теперь, когда я нашел ее юной красавицей, продемонстрировавшей мягкий и добрый нрав и естественное чувство собственного достоинства, с которыми она задала свой вопрос, с прямым, открытым взглядом, преисполненным самообладания, ее природное величие заставило развеяться мое предубеждение, изменить прежнее решение и привело в такой полнейший беспорядок мои чувства, что я, безмолвный, оцепенел на мгновение.

Мосье де Сен-Лауп не находился в столь невыгодном, как я, положении. Сняв шляпу, он тотчас многоречиво и непринужденно обратился к девушке. Правильно ли он понял суть вопроса мадемуазель? Узнавала ли она путь? Не будет ли мадемуазель любезна повторить свой вопрос, и помедленнее, так, чтобы такой бедный иностранец, как он, был уверен, что понял ее. Придя в себя, я увидел направленный на девушку взгляд его рыжевато-коричневых глаз, каким светские щеголи рассматривают дам на бульваре Пале-Рояль. Под его пристальным взглядом ее лицо покраснело; ее тонкие, темно-золотые брови содвинулись вместе и она, слегка запинаясь, повторила свой вопрос. Моя кровь вскипела.

– Извините, мосье, – резко произнес я, – эта леди – моя забота.

И я встал между ними. Француз, конечно, при любых обстоятельствах остается французом, но если он пренебрегает обычаями страны, в которой решил поселиться, он должен быть проучен – вот и все.

– Но я не думал… – прервал он меня.

– Это мисс Пейдж из Мериленда, моя кузина, которую мой дядя ожидает вот уже целую неделю, – продолжил я со всей решительностью, всем своим видом показывая ему, что мои слова не нуждаются в дальнейших пояснениях.

Затем, уже из окна кареты, я вновь обратился к мосье де Сен-Лаупу:

– Уверен, сэр, что, учитывая данные обстоятельства, вы извините меня.

Вы можете, тем не менее, продолжая свой путь, добраться до Хайстрит и вашего временного жилья. Мой дядя с удовольствием будет ждать вас у себя после ужина. О'ревуар!

– Я очарован вашим вниманием, – ответил он вполне учтиво; и мы отъехали, оставив его, всё ещё державшего шляпу в руке, на обочине.

Но лицо француза вновь стало таким же огненно-красным, каким оно уже было дважды за этот день. Однако его взгляд был адресован не мне. Он пристально всматривался во что-то на экипаже, находящееся чуть-чуть надо мной. Я высунулся из окна кареты, вытянув шею насколько это было возможно, чтобы увидеть, что же могло так сильно заинтересовать его, и мне удалось на мгновение поймать взглядом служанку Фелиции. Она, продолжая сидеть на скамье для слуг позади экипажа, круто обернулась в сторону француза; сильные, чистые линии её рта и подбородка были четко видны на фоне вечернего неба – казалось, что она, потрясённая, пожирает иноземца глазами.

– Вы проехали сегодня много миль, кузина Фелиция? – спросил я, как только устроился на заднем сиденье кареты. В маленьком объеме экипажа, оказавшись так близко от девушки, я почувствовал, что моя голова вновь пошла кругом.

– Я думаю, не более 15 миль, кузен Роберт, – ответила она застенчиво, а её опущенные ресницы почти касались нежных, румяных щёк. – Вчера мы проехали свыше 30 миль, поэтому дали отдохнуть лошадям и в путь сегодня отправились позже.

– Это те самые лошади, на которых вы выехали из Мериленда, кузина Фелиция?

– Именно они, кузен Роберт. – Но теперь её ресницы были подняты, её глаза весело смотрели на меня; а в мягком изгибе её губ таилась улыбка, рождающая ямочку на левой щеке. – Да, кузен. Дороги в основном были превосходные. Я думала, что Филадельфия необыкновенно большой город, но Нью-Йорк ещё веселей и ярче. Погода нам благоприятствовала; я ни разу чрезмерно не уставала, и…

– Вот-вот! – рассмеялся я, уловив смысл её шутливых замечаний. – Если вы и дальше бедете столь же расточительны по отношению к темам нашего разговора, то как мы станем поддерживать беседу, пока не достигнем дядюшкиного дома?

– Расскажите мне об этом отвратительном маленьком французе, – неожиданно сказала Фелиция, сделавшись вдруг такой серьёзной, что я был поражен глубокой сосредоточенностью её прекрасного лица, сохранившего тем не менее живость и непередаваемую прелесть. – Я допускаю, что он может не быть таким плохим, как то впечатление, какое он произвёл на меня, иначе он не мог бы находиться в вашем обществе, и мой дядя не пригласил бы его к себе в дом в этот вечер. Но всё же, кто он?

Я рассказал ей то немногое, что знал сам, добавив, что она не должна строго судить француза за его манеры, столь отличные от тех, к коим привыкли мы, американцы, и которым он ещё не успел обучиться.

– О да, – пожала она плечами, – конечно.

Но в нём есть что-то ужасное. Быть может, это его длинные зубы: они так не соответствуют его короткому толстому телу. А как он раскраснелся и каким свирепым стал его взгляд, когда вы, садясь в экипаж, повернулись к нему спиной, и он понял, что вы не намерены представить его мне!

Я была бы с ним настороже, кузен Роберт. Он почувствовал себя глубоко оскорбленным, а я уверена, что он умеет быть опасным, – добавила Фелиция серьёзно.

– Вероятно, ваша служанка разделяет ваши опасения, – сказал я, – Либо это так, либо мосье де Сен-Лауп поразил её воображение.

– А, Уэшти! Это бедное создание провело свои девические годы на Гаити, ухаживая за матерью, высеченной почти до смерти. Она в принципе ненавидит всех французов. Но вот что я намерена сказать вам об этом человеке, кузен Роберт. Никто и никогда не производил на меня столь странное и неприятное впечатление, и ещё – он был глубоко оскорблен.

– Я только имел в виду преподать ему урок американских манер, – весело произнёс я и открыл дверцу кареты, так как экипаж остановился перед домом нашего дядюшки, а сам дядя Баркли, возвратившись после трудового дня домой, как раз поднимался по пологим ступеням из чистого белого камня к парадной двери дома, окруженного железной оградой, к которому вела от самых ворот вымощенная кирпичом дорожка.

Пока он не видел нас, я успел одним быстрым взглядом уловить то впечатление усталости, которое производили его склоненная на грудь голова и опущенные плечи. Но как только он услышал скрип колёс нашего остановившегося экипажа, он тут же распрямил свои плечи и, полный достоинства, сошёл к нам навстречу. Я заметил, как Фелиция бросила быстрый и испуганный взгляд на его шикорополое пальто и парик, которые он продолжал носить, невзирая на моду, изменившую фасоны, после того как услышал, что в этой одежде он похож на президента Вашингтона. Дядя приветствовал её одной из своих тщательно составленных фраз и по-отечески заключил в объятия, затем повернулся, чтобы поздороваться с её слугами и рекомендовать их под начало Барри, своего верного дворецкого и камердинера, который в этот момент торопливо спускался по ступенькам, чтобы заняться размещением багажа. Фелиция быстро почувствовала искреннюю сердечность и природную доброту дяди, скрываемые под его внешней напыщенностью.

Девушка была забавна и непосредственна, а отнюдь не холодна и высокомерна, как повела бы себя на её месте почти любая другая девушка; и она, с радостью согласившись принять на себя обязанности хозяйки дома, церемонно предложенные дядей, как во время ужина, так и впоследствии, показала, насколько органично подошла к укладу и традициям дома, и если выразить впечатление одной фразой, можно было бы сказать: более точное соответствие просто невозможно.

Дядя не послал обещанного на этот вечер приглашения мосье де Сен-Лаупу, но, любуясь милым лицом Фелиции и красивыми молодыми плечами, нежно белеющими в лучах серебряных подсвечников, стоящих вдоль обеденного стола из тёмного красного дерева, отправил ему записку с извинением; и я не знаю, что было приятнее наблюдать: его сдержанное восхищение вновь воцарившимся за его столом вдовца женским великолепием, или непринужденные дружелюбие и деликатность, с которыми молодая девушка в тот самый момент, когда он так хотел этого, приняла на себя каждую из своих новых обязанностей.

После ужина, среди немного старомодного изящества затемненной гостиной, отпертой и приготовленной для приема только за неделю до приезда Фелиции, девушка, заняв место у камина и укрепив полотно на снятые с дальней полки пяльцы, принялась смешить дядю своими рассказами о приключениях, случившихся с ней в пути.

Спустя некоторое время он передал Фелиции ключ от клавесина, много лет бывшего только великолепным черно-красным, инкрустированным золотом саркофагом, безмолвно хранившим в себе музыку, и мягкая добрая улыбка светилась на его красивом лице, пока она, перебирая старые струны, извлекала из них аккомпанемент к печальным мелодиям Юга.

В половине десятого в столовую вошел Барри и поставил перед Фелицией поднос с графином рома, кувшином воды, сахаром и лимонами.

Девушка сказала, что дома всегда ее приятной обязанностью было приготовление пунша для папы, но сегодня вечером мы должны дать ей подробные указания на этот счет, так как она никогда не видела двух джентльменов, имевших одинаковые вкусы. Она похвалила Барри за превосходный подогрев воды и с улыбкой отпустила его.

Мне приятно вспоминать эти маленькие подробности, составившие счастье первого вечера. Оно закончилось сразу же, почти в тот же момент, и никогда не возвращалось ни к одному из нас троих в течение многих недель. Фелиция встала с запотевшим дядиным стаканом пунша в руке.

– Нет-нет, – сказала она мне, – я сама передам его дядюшке. – Несколько шагов отделяли ее от кресла дяди, когда из груди девушки вдруг вырвался сдавленный крик, погребенный во взлетевших к губам ладонях; на мелкие осколки разлетелся упавший на вощеные доски пола стакан; она покачнулась и ее расширенные от необъятного ужаса глаза замерли на одном из высоких французских окон в конце комнаты.

Дядя успел подхватить девушку на руки, а я бросился к окну. По чьей-то оплошности тяжелые красные полотняные занавеси не были задернуты до конца, но мой встревоженный взгляд уловил на оконных стеклах всего лишь яркое калейдоскопическое отражение внутреннего убранства комнаты. Я с силой рванул вверх оконную раму, выскользнул в небольшой садик, окруженный высокими стенами и быстро и внимательно осмотрел его, но не смог понять, что же так напугало Фелицию. Когда я вернулся в комнату, девушка уже настолько пришла в себя, что смогла объяснить случившееся с ней.

– Мне очень неловко, дядя Баркли, – услышал я ее голос. – Вы можете считать меня сумасшедшей, но через окно я увидела огромного волка, заглядывавшего в комнату. Выпускаете ли вы ночью в сад чудовищно большую сторожевую собаку, или я должна прийти к заключению, что поездка утомила меня зна чительно сильнее, чем я могла предполагать?

– Я не держу собак, и ни одна из них не смогла бы преодолеть стены, окружающие мой сад, – озадаченно произнес дядя, обводя глазами комнату и как бы ища ответа на эту загадку. И вдруг он засмеялся, направился к окну и легким ударом ноги коснулся головы медведя с изумленно выпученными глазами, чья блестящая черная шкура меховым ковром расстилалась посреди комнаты.

– С того места, где вы стояли, вы должны были увидеть на оконном стекле ее увеличенное отражение, и, несомненно, ваше утомленное воображение дорисовало картину. Давайте еще раз продемонстрируем это видение. Портьеры, Роберт. Отдерните их снова.

– Нет-нет! – закричала девушка. – Вы, конечно, правы. Кузен Роберт был бы разорван на куски, если бы то, что я видела за окном, оказалось там на самом деле. Но я не хотела бы еще раз увидеть эти глаза. Свирепые, они, казалось, смотрели прямо на меня.

Ее волнение было таким неподдельным, что дядя не стал настаивать на своем предложении; и действительно, любое иное объяснение увиденного девушкой казалось просто невозможным. С той страшной зимы Освободительной войны, когда индейцы угрожали своими набегами фортам первых поселенцев, стоявшим в безлюдных местностях, подобных нашей, ни один человек в радиусе 20 миль от Нью-Дортрехта даже не слышал о волках. Мистер Сэквил держал большого английского дога, но никогда не выпускал его из дома одного. Кроме того, как сказал мой дядя, стены сада, утыканные по гребню стеклом, являлись непреодолимым препятствием для любого животного. Итак, мы выпили наш пунш; Фелиция пожелала нам спокойной ночи; я ушел домой, в старый отцовский дом у реки, и мои мысли были заняты кузиной и всем тем, что могло бы дать какое-то иное истолкование приключившегося с ней случая. Меня немного удивило, почему все собаки нашего городка захлебываются в неистовом лае. Возможно, влажный ветерок донес до них запах какой-то лисицы, рыскающей в поисках добычи среди отдаленных ферм, думал я.

Но только до наступления следующего утра, когда я был разбужен новостью, принесенной работником с фермы, который на рассвете, укорачивая свой путь, проходил через сад старого Пита и нашел его мертвым на пороге собственного дома с разорванным в кровавые клочья горлом. Следы зверя, сотворившего этот кошмар, оставленные им в пыли доброй половины улиц нашего городка, говорили о том, что это был волк чудовищных размеров. Животное рыскало почти неправдоподобно далеко от тех диких урочищ, где оно только и могло найти некоторую свободу своего существования. Но все эти следы говорили о невозможности какого-то иного объяснения случившейся трагедии. Не удивительно, что собаки нашего городка были так возбуждены! Но это еще не доказывало, что волк мог перепрыгнуть через стены, окружающие дядин сад, не задев их…

Глава III. Волк! Волк!

Эту страшную весть о старом Армидже я узнал позднее других жителей городка. Но солнце еще не успело перевалить через сосновую рощицу, как я уже был у порога дома старого Пита; в полумраке сумрачного сада на спутанных стеблях увядших цветов все еще искрились печальной чистотой капли утренней росы. Давний пролом в задней стене сада, соблазнивший работника, который первым увидел тело, сократить свой путь на ферму, его зазубренные края и скатившиеся на землю камни наводили на гнетущую мысль о недавнем насилии, как если бы оно было делом рук грубого и жестокого мародера.

И что-то ужасное, вызывающее суеверный страх было в этой сцене, на которой небольшие группы невежественных мужланов, возбужденно переговаривавшихся между собой низкими хриплыми голосами, пялили вытаращенные глаза на огромные волчьи следы, хорошо отпечатавшиеся на мягкой земле тропинок, и в большинстве своем отводившие глаза от темно-красных пятен, густо замаравших каменные ступени крыльца, поднимавшиеся к двери на кухню.

Тело было внесено в дом, где его осматривали судебный следователь и сам шериф; и прежде чем я воскресил в памяти нашу последнюю встречу со стариком, случившуюся за день до его гибели, Джек Данкад, констебль, назначенный охранять следы преступления от любопытства досужих зевак, попросил меня войти в жилище и рассказать о том, что мне было известно. Если сад был запущен, то кухня была еще более мрачной и угрюмой, и холодный свет, проникающий внутрь из единственного окна, высвечивал грубые, неотесанные доски грязного пола и стены с потрескавшейся, подправленной кое-где на скорую руку штукатуркой, покрытой коричневыми и зелеными пятнами сырости и плесени. Застоявшийся воздух был густо пропитан запахом несвежего постельного белья. И когда я увидел недавнего владельца этого жалкого дома, чье окостеневшее тело лежало сейчас на потемневшем от старости кухонном столе, сколоченном из сосновых досок, увидел его худые, угловатые ноги, торчащие из-под короткой, запятнанной кровью ночной рубашки, когда заметил его чашку и тарелку с лежащими на ней ножом и вилкой, приготовленными им на утро за несколько часов до своей ужасной смерти, внезапные жалость и сострадание нахлынули на меня. Он выглядел таким маленьким и хрупким, таким неспособным нанести ближнему малейшую обиду; и такой жалкой глупостью казались сейчас все годы его строгого самоограничения, принесшие ему лишь накопление богатства, которыми он уже никогда не воспользуется, и всеобщий ужас, в котором не было места ни сожалению, ни печали, и его гибель, вынуждая полицейских заниматься ее обстоятельствами, заставила шерифа лишь кипеть от злости, а для маленького доктора Ван Рейна обещала стать случаем необычайной важности.

К твоему удивлению, я нашел преподобного мистера Сэквила рядом с двумя полицейскими офицерами. Но из его ответов на вопросы, которые они ему задавали, я вскоре понял причину его присутствия здесь. Поднявшись по привычке рано утром, пастор, как обычно, направился к калитке своего сада, чтобы пригласить своего дога составить ему компанию за завтраком. Он нашел великолепное животное мертвым, убитым единственным чудовищным укусом, переломившим собачий хребет у основания черепа. В течение ночи пастор не слышал необычных звуков, разве что его дог лаял время от времени – но все собаки в городе делали, кажется, то же самое. Схватки не было, только бесшумный прыжок сзади. Единственная рана и следы на рыхлой земле доказывали это.

Все это время, можете быть уверены, я не забывал об испуге Фелиции в дядиной гостиной.

Не было ли наше объяснение случившегося ошибочным? Не смог ли этот огромный зверь перепрыгнуть через стены сада? Но если смог, то почему эта свирепая тварь пронеслась мимо моего явно открытого окна? Я не упомянул, однако, об обстоятельствах моего допроса. Ван Рейн излишне докучал мне своим присутствием, и я решил, что не предоставлю ему ни одного шанса продемонстрировать свою власть, изводя мою милую кузину своими глупыми вопросами.

Полицейский напомнил мне некий персонаж аттракциона с нанесенным на лицо мертвенно-бледным гримом, когда поднял замызганный прямоугольник кухонного полотенца, закрывавший лицо и грудь старого Пита, и предложил мне опознать убитого, так как я был одним из тех, кто видел несчастного и разговаривал с ним за день до его смерти. Если бы возможно было допущение, что все, что угодно, но только не челюсти ужасного зверя нанесли эту рваную рану, то вопросы полицейского и его метод ведения допроса наводили на мысль, что виновным в совершении чудовищного убийства он считает меня.

Не открывал ли я калитку и не входил ли я в сад во время своей беседы со старым Питом? Не находился ли я с ним наедине некоторое время? Я уверен, что полицейский был разочарован, узнав, что мосье де Сен-Лауп был со мной повсюду и я ни на мгновение не оставлял его в одиночестве. Ван Рейн под горячую руку тотчас вознамерился вызвать на допрос и его, как дверь отворилась и на пороге возник сам мосье де Сен-Лауп, оживленно бранившийся с Джеком Данвудом, который безуспешно пытался воспрепятствовать его проникновению в дом.

Первой моей мыслью было, что француз с трудом сдерживает волнение. С его лица исчез прежний румянец; темные круги легли под его глазами; мне показалось, что какое-то тайное страстное желание мелькнуло в быстром взгляде, которым он окинул комнату и ее обитателей.

Впрочем, холодный свет раннего утра и потрясающие воображение подробности преступления вполне объясняли его состояние. Мосье де Сен-Лауп был так же тщательно одет и выбрит, как и накануне, но с мягкими чертами его добродушного лица не гармонировали уставшие глаза, взгляд которых поражал серьезностью, которую я не предполагал в них обнаружить. Когда он был приглашен на допрос, то спокойно выдержал суровое испытание ужасным зрелищем, открывшимся ему на досках стола, и на все вопросы полицейских отвечал с удивительной ясностью и, я бы сказал, ловкостью, тем более что говорить ему пришлось на чужом для него языке.

Но прежде чем судебный следователь закончил свой разговор с французом, я заметил кое-что, заставившее меня задуматься. Я почувствовал легкий толчок локтем в бок и, подняв голову, встретился взглядом с умными, проницательными глазами старого священника, заставляющими меня еще раз взглянуть на тело старого Пита. С большой неохотой я сделал это, но так и не смог догадаться, куда именно клонит пастор.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21